Dunkles Rabenblut

– Ne sois pas triste mon mignon lapin, je vais te verser du vin dans un verre, sa majesté est favorable aujourd'hui, alors buvons, au fond!* – лепетали мне неразборчиво, на что я решался лишь кивать. И хоть моё знание французского не подводило меня, в отличие от несовершенного английского, я ни слова не мог разобрать.       В очередной раз мой бокал наполняется ароматной кисло-сладкой жидкостью, рубиновый цвет напитка играет в тусклом свете, всё вокруг кажется таким новым, ярким, необычным. Не столь грандиозным и праздничным, как те званые вечера и застолья, на которых мне доводилось не раз присутствовать, нет, это ощущалось другим, возможно из-за тех двух бокалов, что я уже успел испробовать, но мне было странно легко.       Хоть алкогольные напитки и не были для меня в новинку, сейчас я находил это иным, душевным, выпивать вместе со священником.       Это место, было другим, не тем, что я представлял. В тот момент когда я удерживал раненного пулей мужчину, сам испачканный в его крови, и с испугом ожидавший продолжение того кошмара, что я увидел ранее, смотря на старую железную дверь я ждал увидеть тихое склочное место с облезшими стенами и спёртым воздухом, головорезами и бандитами сидящими там, замышляющими недоброе.       Однако ничего из этого не подтвердилось. Почти.       Шум музыки и смеха, звон посуды, всё это казалось новым, живым, настоящим. Люди вокруг не стеснялись смеяться во весь голос, рассказывали пошлые анекдоты, некоторые даже решались танцевать под звуки джазовой музыки.       Признаться честно, как относиться к тому, что было со мной сегодня, я не знал. К покушению на мою жизнь, погоню, перестрелку, тому, что меня спас человек, наставивший на меня огнестрельное оружие, всё это казалось страшным сном, одним из тех, что тают с лучами рассветного солнца. Но это не было сном или видением.       Как бы то ни было, коллекция напитков заведения действительно поражала. Виски, бренди, шампанское и пусть не самое роскошное, но всё же вино.       Акварель яркого окружения туманила взгляд и хоть голова шла кругом, тревога в груди не исчезала. Отец Саймон не собирался останавливаться, раньше мне думалось, что священнослужителям не дозволяется пить алкоголь, тем более в таких количествах, но каждое моё слово, могло обернуться против меня: продлить или сократить срок моего пребывания здесь, поэтому я молчал.       Мне подливают вина в полный бокал, сил пить, уже нет. Кто-то сзади толкает, заставляя нервно поёжиться. В разуме моём поселяется растущая тревожность. Я решаю задать вопросы. – Святой отец, как давно Вы работаете здесь? С этими людьми, – аккуратно интересуюсь я, голос мой вздрагивает и звучит странно, будто бы и не я вовсе говорю. – Достаточно давно, чтобы не считать времени! – Весело отвечает мне отец Саймон и пытается проморгаться, видимо из-за выпивки перед глазами начинает мутнеть, всё же он выпил больше моего. Сейчас это чувство кажется знакомым. – Кролик, ты слишком молод, чтоб понять такого старика, как я.       Он хватает меня под локоть, а после и вовсе сгребает за плечи и сжимает со всей силой пьяного человека. Это будоражит меня, но по-доброму. – За Мари! Мою жизнь и любовь! – торжественно восклицает он, вероятно считая это тостом.       Господин Саймон опрокидывает в себя очередной бокал с виски, меня участь дегустатора в этот раз обходит стороной, боюсь ещё один стакан и разум мой, опьянев, покинет меня. Я лишь немного отпиваю из налитой до краёв тары. В жизни своей, я пил едва ли пару раз, даже в юности я был занят, для того что бы утопать в праздном веселье и алкоголе, как многие знакомые. Крепкие напитки я никогда не осмеливался брать в руки. Не смотря, на небольшое количество вина, в голове моей полнейшая суматоха, а единственный вопрос не давал мне покоя – что будет завтра? Разум, сконфуженный обстоятельствами, показывал мне ужасающие картины, и сквозь каждую из них я видел пристальный холодный взгляд чужих глаз, от которого, как в детстве, по коже бежали мурашки.       Подхватываю стакан резким движением и выпиваю залпом, чтоб прогнать мрачное наваждение. Слегка морщусь от нахлынувшей волны жжения, так вот какого это – испытывать на себе медленное опьянение. Отец Саймон смотрит на меня и смеётся, в голове туман и звон.       Если же судьба тоже решила посмеяться надо мной, то стоит прожить каждую секунду, не жалея. – Госпожа Мария, – начинаю я, но замолкаю от распирающего грудь выдоха, откашлявшись, продолжаю, – Ваша супруга? – Милый, милый кролик! Брак был бы опрометчивым решением, – меня отпускают из хватки, и мужчина, шатнувшись, опирается спиной на барную стойку, кажется, что ещё пара напитков, и он вовсе упадёт. – Ведь современный брак представляет скорее союз клеща и собаки, – спокойно отвечает мне Саймон, протирая очки рукавом. Мысли в голове путаются.       Где-то за спиной я слышу тяжелые шаги, каждый из которых отдаётся гулким эхом в моей груди. По спине идёт холод. – Да, за исключением того, что в вашей паре два клеща и не одной собаки, – сквозь гул в голове уточняет чужой голос, низкий и глубокий, слегка хрипящий. Господин Саймон с недовольством хмыкает, но молчит.       Я оборачиваюсь. Рядом со мной возвышается крепкая мужская фигура, тень от которой заслоняет и без того тусклый свет. Я почти ощущаю его тяжелое дыхание на своём затылке.       На нём уже другая одежда, серая мешковатая кофта, из-под которой виднеется бинт. Уверен, было больно. Но он стоит твёрдо и ровно, не подавая виду. От одного его присутствия голова начинает идти кругом.       Тёмный, мрачный, пугающий человек, который только что испытал боль, стоял рядом, и в его холодных голубых глазах не было ничего. Блестящие, как два стекла из витража, спокойные, как гладь чистого озера, освещаемого слепящим солнцем. Ужасающие и прекрасные. – Эй, блондин, слышишь меня? Ходить можешь? – спрашивают меня, но я не нахожу слов для ответа. Как же мне жутко, какая же дрожь внутри объемлет меня. Неужели я вёз этого человека, зажимал ему рану и боялся, что тот умрёт? Может ли такое быть, что тот окровавленный зверь, с горящими желанием глазами, быть тем же, кто смотрит на меня сейчас? – Ясно всё с тобой, вставай, – меня стараются поднять за локоть, но ноги совершенно не держат. Я почти падаю назад, меня ловят. Этот же человек крепко удерживает меня за талию и внутри всё сворачивается. Ледяные глаза мужчины мрачнеют. – Будь аккуратен, Рихтер, тебе не стоит… – начинает мисс Мария, но её бесцеремонно прерывают. – Тебя забыл спросить, лучше за своим присмотри, – /Рихтер/, а ведь точно, имя его тоже холодное. – Пошли, аристократ. – Третья слева, а впрочем, ты и сам знаешь, – небрежно бросает она напоследок, а после выхватила из рук отца Саймона очередной бокал уже с джинном.       Меня почти несут одной рукой куда-то, кажется вверх по ступеням. Ноги безвольно ступают вслед. Сердце стучит гулким эхом в моей груди, дыхание, своим теплом обжигает горло, воздух пахнет чем-то кислым. От самого же мужчины, что волочил меня с собой с невероятным усилием, пахло лекарствами, до такой раздирающей душу печали знакомый запах.       Ступень за ступенью я ощущал то абсурдное спокойствие, то тревожность. Но тепло и спокойствие побеждали во мне страх. Руки, державшие меня, были большими и сильными. Хоть мой разум и кричал мне бессильное: «Он опасен! Зверь! Убийца!», единственное о чём я мог думать – это ощущение лёгкого покалывания от него, будто разряды тока. Встреться мы при других обстоятельствах, смог бы я заговорить с этим человеком? – Налакался, – сердито ворчит под нос несущий меня, а я не пытаюсь возражать. Глаза его, как наверняка и мои, слегка мутные. – Первый раз что ли пьёшь, кретина кусок, – это не вопрос, хотя если бы мог, то ответил бы: «да и, наверное, последний».       Мы входим в комнату, точнее сказать, он входит, я же падаю следом.       Время будто течёт медленнее обычного, истина, как и причина, думается мне в вине. Меня взваливают на кровать, а после грязно ругаются. Из-под прикрытых век я рассматриваю мутный силуэт, больше похожий на клубящийся чёрный дым или тень. Мужчина стягивает с себя одежду, оставаясь в брюках, после резко усаживается на кровать. От скрипа в голову лезут мысли, подобные мерзким жукам, я закрываю глаза. Комната маленькая, не только на вид, но и по ощущениям, воздух в ней затхлый, пыльный, желание зайтись кашлем распирает грудь, но сил на это уже нет. Тело обмякает, словно растворяясь в жесткой постели.       Разум покидает меня, тьма оплетает тело, заставляя провалиться во тьму собственного сознания. Ни звука, ни света, ничего, только ощущение холода, я теряюсь в окружающей меня пустоте.       Сквозь холод и мрак передо мной вырисовывается до боли знакомая картина: слепящее яркое солнце, пробивающееся сквозь воду, от ряби движений я не вижу чужого лица, но точно знаю кто это. Тяжелые грубые руки сжимающие мою шею, чувство беспомощности ребёнка – всё это совершенно не ощущается, как сон или как воспоминание. Нет, это происходит со мной, и потому боль такая реальная.       Я задыхаюсь, всё тело сводит страхом, парализует, хочется вырываться и кричать, но открывая рот, я чувствую, лишь как мои лёгкие заполняются водой. В груди всё горит, сердце стучит так громко, что я не слышу собственных мыслей. Я не хочу этих страданий, разрывающих моё тело, не хочу убегать от этого человека, не хочу жить, но животный ужас заставляет кричать сильнее.       Меня рывком вытягивают на воздух, глаза сами собой жмурятся от режущей остроты света. И вдруг ощущения меняются, мир, словно карусель, мельтешит перед глазами, вспышкой калейдоскопа кружит мою голову и замирает.       Я уже стою на ногах, достаточно крепко, чтоб не шататься. Осознание приходит быстро, почти мгновенно – это наше с матушкой место. Высокий свод украшает рисунок льва, лапы и хвост которого оплетены лозами винограда, хрустальная люстра, угрожающе свисающая прямо посредине, и колонны, подпирающие всё это безумство. Когда-то это было бальным залом, а сейчас лишь давящее тишиной помещение.       Здесь до сих пор пахнет весной, лилиями из сада за стеклянным заслоном-дверью и её духами, а в центре огромного и одиноко-пустого пространства стоит он. Наш с ней секрет и спасение моей усталой, истерзанной волнениями души. Чёрное раритетное фортепьяно. – Сыграем? – произносит матушка необыкновенно легко, как и всегда, а в горле моём появляется давящий ком, на глаза наворачиваются слёзы. Как же всё это знакомо, как печально, как удушающе скорбно. Я кротко киваю, но подходить медлю, боюсь, что всё это не более, чем сладостное наваждение. – Что ты хочешь рассказать сегодня? Я делаю шаг, другой, а после и вовсе сажусь рядом за белые зубы клавиш. Смотрю на них долго, медленно выдыхаю и аккуратно прикасаюсь рукой, пальцы дрожат от волнения, бессилия и страха. – Ты всегда спрашивала меня об этом, – голос мой тихий и дрожащий от накопившихся внутри слёз. – Я так запутался. Боюсь, самому разобраться у меня не выйдет, что если всё рухнет? – Ты всегда можешь прийти сюда и выплеснуть душу на ноты, они не осудят… – голос у матушки нежный, уставший и всё такой же мягкий. – А если не смогу? Буду где-нибудь далеко от дома и не найду пути назад? – Что ты такое говоришь, милый мой, ты же здесь, всегда, я рядом, хоть и не могу отвлекать тебя от занятий, помнишь? Твой отец сказал… – Помню, – я больше не в силах сдерживать себя в руках, крупные капли катятся по щекам моим, бьются о белые клавиши. Это не слёзы разбиваются, а я трескаюсь, как фарфоровая чашка, рассыпаюсь. – Я так запутался, мамочка!       Меня вновь обступает тишина, только редкие гулкие всхлипы моего собственного голоса эхом отражаются от высоких сводов пустого зала.       Закрыв глаза руками, я дрожу, и сквозь разрушающееся в груди чувство надежды, слышу гул голосов. Он окружает меня, нарастая, словно давя своим шумом.       Я ничего не различаю, по коже странствует холод, поднимаю влажный от слёз взгляд.       Я узнаю это место. Похороны. Передо мной стоит массивный, сосновый гроб. Точно помню, что сейчас произойдёт – его опустят в сырую землю, а после не останется ничего. Словно меня погрузят вместе с этим гробом в ту же тьму забвения.       Я слышу чьи-то всхлипы и громкий шепот: – Несчастное дитя! Так рано лишиться матери! – страдальчески тянет незнакомая мне женщина, она облачилась в чёрное, как и все здесь, но это не более чем фасад. Им не жаль, ни капли. – С ним всё ещё остался герцог Майер и сёстры. Говорят… мальчик не его отпрыск, какой всё же благородный муж! – Поддакивает ей вторая, кривя лицо в скорбной манере. Разве же можно так говорить на похоронах? Нет, но их сплетни уже не могут ранить тело, что покоится в гробу. – Тсс! Не дозволительно так говорить о мёртвых, тем более в присутствии вдовца. Потерять вторую жену – какое горе! Хоть дети рядом, это будет тяжелым ударом для всех нас. Бедная дева Каталлина, она не заслужила такой участи, – всхлипывает наша пожилая гувернантка. Я никогда не видел её такой, обычно она бросала лишь редкие угрюмые взгляды в мою сторону, они по ощущениям были похожи на метательные ножи.       Мне становится действительно жутко, ведь правда, я остался здесь. Ради чего? Изо дня в день бояться гулких коридоров дома, сидеть в залах не менее душащих меня, чем учителя, которых нанял отец, прятаться от него самого или вылавливать взглядом фигуры прислуги, сбегающих ото всех и вся. Взгляд невольно опускается на мокрую от дождя землю, в луже под ногами моё лицо – расплывчатое, мутное, без отличительных черт, но, знаю я, точно с красными пустыми глазами.       Тело моё продрогло, без того ломкие и уставшие плечи опущены, будто что-то тяжестью давит на них.       Младший наследник в столь мятом и непристойном виде, наверняка, после процессии меня будет ждать выговор. – Бедный, бедный мальчик! – продолжают они, а я ничего не чувствую, совершенно.       В конце концов, меня действительно возвращают в комнату. Без крика, без шума, без наказаний. Вымокший и обессиленный, я падаю на пол. С меня капает дождь и, возможно, до сих пор не прекращающиеся слёзы. В груди так стонет, так воет пустота от утраты, что кажется, я вот-вот умру от боли. Я проваливаюсь, во тьму, в пропасть, у которой, по ощущениям нет конца.       И вот он я, снова здесь. Задыхаюсь под водой, борюсь с хваткой сильных рук взрослого. Слегка щурюсь от пробивающихся ко мне бликов солнца и в конечном итоге перестаю хвататься за возможность быть спасённым, никто не придёт.       Больше это не имеет смысла, никакого выхода, ни единого шанса на то, что я буду «жить» и дело, далеко, не в том, смогу ли я дышать или нет. – Мелкий сукин сын! Ты хоть знаешь, сколько я потратил на тебя? – Я улыбаюсь достаточно широко, чтобы осознавать, теперь я могу только это.       Моя свобода, ограниченная руками на шее, моя пустота, снедающая меня изнутри и моя привязанность убивающая меня...       Любовь всегда выходила мне болью, острой, ноющей, до такой степени, что и вздохнуть боишься. Однако и просто отказаться не выходит, словно опиумная зависимость, такая дурманящая и страшная. А я ведь всего лишь хотел… Чтоб меня любили. – Мелкий червяк, – смутно доносится сквозь водную гладь, как грубо, как бессмысленно, как печально. – А ну, открывай глаза! Сейчас же.– Последнее произносит другой голос, далёкий и тихий, но столь чёткий и твёрдый, что я замираю, пытаясь вслушаться. – Чёртов аристократ, дыши, слышишь?(!)       Я распахиваю глаза, вскакивая на кровати. Меня всего колотит так, будто по всему телу идёт импульс электрического тока. Лёгкие обжигает холодный воздух ночи, я хватаюсь за мокрую от пота рубашку и чувствую, как сердце спотыкается в груди в бешеной погоне после кошмарного сна.       Всматриваясь куда-то вперёд, я вижу тёмную, как чернила, ночь и крохотный красный огонёк, тлеющий на этом пугающе-чёрном полотне, он мелкими искрами падает с балкона комнаты. Словно маяк, что даёт осознание реальности и пробуждения.       В самой глубине сердца ещё отдаются последние слова тающего в воздухе кошмара: «дыши»– и я дышу, сначала неестественно быстро и жадно глотаю воздух, а после, закашлявшись, более спокойно. «Кошмар... Это просто кошмар…» – наивно пытаюсь я обмануть себя, чтобы успокоить всколыхнувшиеся нервы. Рот искривляется в улыбке, такой же, как и всегда.       Я осторожно встаю обеими ногами на холодный дощатый пол остывшей комнаты, меня пробирает мелкой дрожью до самых костей. Это хорошо, значит, я ещё жив.       Наконец полностью встаю, неуклюже, слегка пошатываясь, будто бы моё собственное тело перестало мне подходить.             Приложив колоссальные усилия, я заставляю себя пройти к балкону, ступаю тихо и осторожно, боясь издать хоть малейший лишний шум. Словно в детстве, чувствуя себя так, будто от малейшего скрипа или шороха может остановиться сердце.              Тёмный ссутулившийся силуэт выдыхает клуб дыма и делает затяжку табака вновь. Как давно он здесь стоит? Что ещё важнее, почему он здесь? – Вы… Вам не спится? – слишком тихо произношу я. Мужчина молчит, вероятно, не услышав. – Я… – Кошмары? – произносит он абсолютно спокойно, и слова его растворяются в темноте вместе с выдыхаемым дымом. Пахнет крайне удушливо, будто я сам курю. – Я уж подумал, что ты действительно помереть решил, – продолжает, так и не дождавшись моего ответа, – как тут уснёшь, когда под боком вопят и на кой я только… – Вы убьёте меня? – вопрос вырывается быстрее, чем я успеваю это осознать.       Мужчина замирает, до того резко, что я жалею о вопросе. Он бросает на меня взгляд, проникающий прямо под кожу, холодный, достигающий сердца.       И этот взгляд пугает, заставляя пробудиться низменную животную волю бежать и спасаться. Но я стою, лишь сглатываю ком, подступивший к горлу, вероятно, это все те слова, что я готовился сказать.       Долго этот взгляд не задерживается на мне, всего мгновение, что заставляет моё сердце рухнуть в желудок. – А что, боишься? Сам, вроде бы, привёз меня, – произносит он спокойно и страх проходит. Странное щекотливое чувство исчезает так же внезапно, как и появилось. На смену ему приходит пустота, гнетущая пустота грудной клетки. – Нет, не боюсь. Так даже лучше, – отвечаю я. Ничего другого и быть не может, так и должно быть, я заслужил. – Это ещё с чего? – в голосе мужчины нотки удивления и насмешки. – Такова моя судьба. – Как удобно… – выдыхает он, будто говоря с ночным воздухом, а не со мной. – Что ты имеешь ввиду? – спрашиваю я гораздо тише, напрочь забыв о манерах. – “Судьба” – это очень удобное слово для тех, кто не принимает собственных решений, – усмехается он и тушит сигарету о кованые перила балкона. – Я не привык решать такое на пьяную голову и не собираюсь начинать. Ты же чистокровный, а чистокровные аристократы не дрожат, Майер, – мы вдвоём смотрим на то, как в последнем окошке соседнего дома гаснет свет. Типичный пейзаж германской улочки засыпает, и мысли мои становятся лёгкими, едва ощутимыми, до такого, что голова пустеет. – Холодает.       Последние слова Рихтера явно не относились к моим мыслям, никак не могли, но отчётливо ощутил, что пора уходить на покой, что действительно холодно, как снаружи, так и внутри.       Ног я уже почти не чувствовал, впрочем, а что я чувствовал?       Страх, боль, неизбежность гибели, благодарность?       Нет, ничего из этого, разве что сонливость и лёгкое покалывание в груди, ответа на которое у меня не было.       Вслед за Рихтером я вернулся в комнату, а после и в свою постель, но, не смотря на затихшие мысли и пропавший городской шум, не спал. Сам мужчина ушёл куда-то, не вернувшись ни через час, ни через два.       Сомкнув веки, я провалился в сон, впервые за долгое время я спал без кошмаров до самого рассвета.