Взвейтесь кострами, синие ночи!

Ах, летние каникулы! Что может быть лучше для советского школьника после тяжёлого учебного года, как не поездка в лагерь по бесплатным путёвкам, доставшимся родителям на работе? К тому же обещанная пионерлагерная романтика на лоне природы сильнее действует на юный организм, чем школьный балаган с его бесконечными нудными уроками. Свежий воздух и новые впечатления, во всяком случае, способствуют расслаблению. А что ещё может пожелать пионер? Правильно, только дружбу с веселыми, бесстрашными ребятами. Хорошие дружеские отношения – основа здорового образа жизни. По крайней мере, Юра Панкратов был уверен в этом на все сто. Все двенадцать лет своей школьной жизни он всегда был душой компании, главным запевалой и зачинщиком любых мелких проделок, за которые ему, как воспитанному человеку, впоследствии было немного стыдно. Парень отличался сумасшедшей харизмой и невероятным обаянием, что невидимыми нитями привязывали к нему людей. Но главное, природа наделила его тем, чего не было у других детей, даже у самых талантливых, самых умных и самых сильных, – он обладал удивительной способностью говорить с окружающими на их языке. Этот навык в купе с красноречием не раз выбалтывал его друзей, да и его самого, из множества проблем. Учёба тоже давалась Юре легко, он умел учиться, благодаря чему мог неплохо усваивать информацию и к концу учебного года успевал по большинству предметов намного лучше сверстников. За подобные успехи его, как могли, вознаграждали родители-разнорабочие, привозя всякие побрякушки из Чехословакии. Конечно, это не могло заменить Панкратову тёплого общения с вечно отсутствующей семьёй, но он банально не знал, как жить иначе. Школьные годы пронеслись быстро и незаметно. Юра уже знал себе цену и видел себя в будущем настоящим мужчиной, а не второсортным мальчиком из бедной семьи, обречённым всю жизнь пахать на трёх работах. Но сейчас, когда он сидел в вагоне поезда до лагеря, в последний раз возвращаясь туда в качестве посетителя, его голову заполняли совсем другие мысли. «Красные Зори» располагался в южной части страны и в нём было прекрасно абсолютно всё: сосновый бор, река с убаюкивающим течением, маленькие аккуратные домики для пионеров и вожатых, просторная столовая и даже самая настоящая сцена, на которой Юра не раз выступал с авторскими песнями под гитару. Но больше всего его занимала библиотека, в которой были собраны редчайшие книги, оставшиеся от издателей, в основном дореволюционных, о которых и вовсе никто ничего не знал. Среди них были первые издания Пушкина и Чехова, давно уже переведённые на многие языки, и старые, пожелтевшие от времени книги – всё то, что никогда не читается, но хранит свои тайны до лучших времён. Каждый год этот лагерь служил для Юры местом разрядки от напряженной городской жизни, местом, где он на время забывал о своих проблемах, раскрывал глаза и, вдыхая полной грудью, на время становился самим собой: заводил знакомства, заводил романы, заводил друзей. И даже сейчас, будучи уже не мальчиком-пионером, а юношей-комсомольцем, смотрящим в светлое будущее СССР, он не изменил этому своему характеру – всё в том же старом красном галстуке ехал в лагерь для этих же целей. Возможно, даже для нечто большего. Определённо для нечто большего. Вагон качался, как шлюпка в море, и стук колёс заглушал неровный стук сердца. Юра открыл окно и выглянул наружу. Поезд находился уже в пути – встречный транспорт часто попадался на этом участке дороги – но ещё можно было различить длинные составы, стоящие вдоль перронов. В них ехали колхозники и другие люди, работавшие по найму в окрестных сёлах, и на всех было однообразное усталое выражение – так, пожалуй, смотрят на мир только труженики. Юра высунулся в окно по пояс, глубоко вдохнул свежий воздух, напоённый запахом трав, и радостно улыбнулся – ему даже не верилось, что вот только что он был измученным подростком, задыхающимся в пыльной Москве, и вдруг снова едет в лучшее место в мире, где есть всё для полноценного отдыха. Мир вокруг него продолжал жить, и шум колес звучал в нём, как музыка, доносящаяся издалека, где-то под облаками. Ему вдруг захотелось, чтобы поезд как можно скорее прибыл на место, и он, забыв про всё на свете, выпрыгнул на ходу и побежал вдоль перрона к родному автобусу и к... – Лютик, закрой окно. И без тебя холодно! – крикнула где-то в глубине вагона какая-то девочка. Юра осторожно опустил раму и прислонился к стене. Пожалуй, он был единственным пассажиром в поезде, находящимся сейчас в самом прекрасном и спокойном расположении духа, какое только может быть. Даже монотонный стук колёс звучал как-то по-другому, а небо над головой, на которое он часто поглядывал во время долгой дороги, казалось значительно ближе, чем было на самом деле. Лютик... Это прозвище парень получил ещё от бабушки в далёком детстве. Очень уж она цветы любила, а маленький подрастающий внучек быстро подхватил её увлечение садоводством и этими прекрасными растениями. Неудивительно, что имя с лёгкостью перекочевало и в его взрослую жизнь, став творческим псевдонимом. А что, хорошо звучит. Образно, неожиданно… Так и хочется снять шляпу и поклониться, как делали уличные музыканты в старые времена. И Панкратов, стойко отходив пять лет в музыкальную школу по классу гитары, повторял этот жест каждый раз, когда заканчивал выступление. Солнце уже ложилось на линию горизонта, вечер вступал в свои права. Небо стало темно-фиолетовым, вдали засверкали звезды, похожие на блёстки слюды. Юра ещё раз оглядел своё купе и, в ожидании следующего дня, решил готовиться ко сну. В его голове пронеслись бесчисленные мысли о жизни, но большая их часть была бессвязной и бесполезной, как разговоры торговцев на базаре. Они все перепутались и распались на множество отдельных фрагментов, и он заснул, обернувшись в тонкую застиранную простыню. Утром Панкратова разбудил стук в дверь и голос проводницы: «Эй, юноша! Вы в окно не выглядывали? Поезд прибудет через час!». Потом дверь с грохотом захлопнулась, и он опять заснул. А когда проснулся во второй раз, в купе было совершенно светло. Вокруг уже толпился народ, а проводница ходила по коридору с малиновым лицом, напоминая тургеневскую барышню, заявляющую своим товарищам, что её пригласил на бал богатый гусар. От подобного сравнения Юра слегка прыснул и выглянул в окно. Они уже подъезжали к станции, и через несколько минут его должны были высадить. Юноша знал, что на вокзале его, как всегда, проведут до «Икаруса» вожатые, чтобы он с остальными приезжими ребятами наконец добрался до лагеря. Как и знал то, что на перроне наверняка встретится с тем, кто за весь год не ответил ни на одно его письмо, с кем расстался на не самой определённой ноте и с кем необходимо было поговорить глаза в глаза. Эта мысль почему-то разозлила парня и он, поправив каштановую чёлку и завязав красный галстук, вышел из вагона. Будь что будет. На перроне было душно из-за огромного столпотворения и одна из вожатых с трудом пыталась рассадить приезжих детей по автобусам. Царил невероятный гам, в самом эпицентре которого и оказался Юра. Впрочем, он не в первый раз проходил всю эту процедуру, так что, быстро сориентировавшись, направился к нужному, как ему казалось, «Икарусу», выглядывая в толпе знакомое выражение лица. Но, увы, по ходу движения он понял, что среди народа его нет. Внезапно юношу окликнули: – Панкратов, ты ли это? Не думала, что ты явишься в этом году. Рада видеть тебя! Позади него оказалась высокая стройная девушка с волосами цвета вороньего крыла. На ней красовалась новенькая вожатская униформа с белыми подворотничками, сделанная, по всей видимости, не из самого дешёвого материала. На груди у неё был приколот комсомольский значок, а на шее, как и у всех присутствующих, был завязан красный галстук. Среди всего этого бедлама, шума и гама она выглядела как живая райская птица, залетевшая в вокзальную толчею. Подойдя к ней, Юра неловко поздоровался: – И тебе привет, Лена. Так... ты что, теперь вожатая? – Угу, пединститут отправил на стажировку, если можно так сказать. Я просто не могла им отказать. Да и «Красные Зори» играют не последнюю роль в моей жизни, сам знаешь, – девушка улыбнулась. – Так что, как видишь, судьба решила всё за меня. К слову, не только за меня. Она легонько повернула голову Юры в сторону одного из автобусов, у которого стоял почти двухметровый плечистый мужчина, с серьёзным видом пересчитывающий детей. Закончив счёт, он велел тем, кто стоял рядом, сесть в транспорт, после чего ещё раз пересчитал всех по головам. Покончив с этим, он вздохнул и принялся шустро укладывать чемоданы в багажный отсек, погрузившись в собственные мысли и периодически убирая с лица почти белоснежные пряди. От одного вида этого мужчины у Панкратова по спине пробежал холодок, а на лице проступила бледная нервная улыбка. Лена успокаивающе положила руку на его плечо, подмигнула ему и шагнула в автобус, успев шепнуть: «Иди к нему, он твой вожатый на эту смену. Удачи! И скоро увидимся!». От осознания происходящего у Юры засосало под ложечкой. Идти не хотелось от слова «совсем», но делать было нечего. Нервно сглотнув и набрав в лёгкие побольше воздуха, Панкратов пошёл к мужчине, ожидающему рядом с автобусом. Подойдя, он робко кивнул, пытаясь казаться спокойным и приветливым, но тот в ответ лишь холодно взглянул на него и отрывисто бросил: – Залезай. Автобус скоро отправляется. – Гриша, я... – Григорий Васильевич. Будет очень неплохо, если ты начнёшь обращаться ко мне так, как положено. Давай сюда сумки и вперёд. – Но... – Никаких «но». Все ждут только тебя. Шагом марш, живее. Тряхнув головой, чтобы прийти в себя, Юра втиснулся в автобус, и двери за его спиной захлопнулись. Вся поездка прошла в относительной тишине, нарушаемой лишь монотонным шипением электрической коробки передач, гудением гудков да лязгом металлических бортов автобуса. Периодически пионеры и юные комсомольцы запевали хором какую-нибудь песню про дорогу, про лагерь или про что-то светлое-доброе-вечное. Только вот Юре было не до песен. Юношу терзали мысли о Грише и его поведении. Такая реакция вожатого была очевидна. И поговорить он наверняка не захотел, поскольку надо было отъезжать и на пустой трёп не было времени. Возможно, если бы Гриша не был таким бревном, можно было бы попытаться объясниться с ним… Но в голову ничего не приходило, а попытки найти нужные слова были тщетными. «Будь что будет», – снова решил Юра и взглянул на небо. Дело близилось к полудню, солнце было в зените и заливало своей золотой полосой всю природу. Юра попробовал представить, что же сейчас творится у Гриши в голове, и его сердце сначала остановилось, а затем ускорило свой бег, и последние усилия, прилагаемые, чтобы не сойти с ума от надуманных образов, были направлены на то, чтобы просто задержать дыхание и отпустить ситуацию хотя бы на время. За окном проносились поля, деревеньки и домики, сложенные из крупного камня и обмазанные глиной, а на обочине иногда можно было увидеть пасущихся коз, баранов и даже пару запряжённых быками телег, едущих в сторону города. Затем появился мост, ведущий через небольшую, но бурную речку, а дальше шла чередой только долгая зелёная лента леса. До лагеря оставалось каких-то жалких километров сорок, и Панкратов всеми фибрами своей души надеялся, что они пролетят как можно скорее. Он с вечера ничего не ел и сейчас бы не отказался услышать такой родной для него звук горна, что зовёт всех ребят в столовую. – О чём задумался? – на свободное место рядом с ним опустилась девочка. – Я думала, ты сыграешь нам, как всегда. А ты какой-то хмурый сидишь. Что-то случилось? – Нет, Мышка, ничего не случилось, – Юра улыбнулся и слегка потрепал девочку по русым волосам. – Просто голодный. – Ой, так давай я тебя бутербродами угощу. Всё равно обед будет не раньше трёх. Мне мама с собой много завернула. А хочешь варёное яйцо? Или кусочек курицы? У меня куча всего есть! Поешь и сыграешь что-нибудь, давай? – От бутерброда не откажусь, спасибо. – Тогда я сейчас! Эту девочку звали Женя Мышкина. Просто Женя. Просто Мышка. Хорошая девчонка. Они с Юрой познакомились ещё лет восемь назад, когда он впервые переступил порог лагеря. В тот день они только приехали, сели в столовой и разговорились. Мышка была тогда совсем маленькой, но очень смышлёной девочкой, и их беседа длилась несколько часов. В свои семь лет она отлично разбиралась в музыке и литературе, читала наизусть многих классиков и рассказывала удивительные истории. Как-то раз, болтая о том о сём, она спросила: – А ты играешь на гитаре? Я тоже хочу научиться, но мама говорит, что мне будет сложно тянуть и пианино и гитару сразу. Она у меня в консерватории работает, знаешь. А мне бы так хотелось попробовать хотя бы разочек сыграть! – А кто твой папа? – спросил Юра. – Он тоже в консерватории? – Нет, папа библиотекарь. Он часто разные книги домой носит и мы вместе читаем. – Хорошая у тебя семья, Мышка, – он вздохнул, вспоминая о своих родителях, которых не видел уже несколько месяцев, а спустя пару минут добавил: – Если хочешь, могу с тобой «Кузнечика» выучить. Это не очень сложно. Так и завязалась их дружба. Именно Женя помогла ему с первым лагерным концертом, в котором тоже приняла непосредственное участие. Как и во многих последующих. Затем они разъехались по своих городам, но регулярно отправляли друг другу письма и посылки с подарками. Пару раз Юра даже приезжал к ней в Ленинград и гостил там какое-то время. Он знал все её секреты, а она знала все его – и это было чудесно. Более верного друга у Панкратова, наверное, никогда ещё не было. – Вот, угощайся, – Женя вернулась просто со скоростью света, держа в руках свёрток с бутербродами, термос с чаем и ватрушку. – Я сказала подругам, что тебя нужно накормить для того, чтоб ты сыграл. Ну и вот, мы сообразили тебе скромный обед. – Скромнее некуда, – засмеялся Юра и помахал девочкам на задних сиденьях в знак благодарности, отчего те залились краской и захихикали. – Спасибо большое! Концертную программу выбрали? – Играй то, к чему у тебя лежит душа, Лютик. Только… Пожалуйста, сыграй для меня «Голубой вагон», ладно? – Это можно. Хорошая песня.