Взвейтесь кострами, синие ночи!

Юра лежал на спине и глядел в деревянный потолок. После жёсткой полки в поезде он чувствовал себя невероятно комфортно на скрипучей пружинистой кровати и под слегка колючим одеялом с каким-то чудаковатым рисунком. Неразобранный чемодан валялся где-то около тумбочки, а гитара заняла своё почётное место на гвозде в стене, с которой на Юру уже много лет глядели с плакатов артисты зарубежной эстрады. Особенно ему нравилась вырезка из журнала с изображением Мадонны, но не потому что ему было дело до её творчества, хоть некоторые песни и были у него дома на пластинках. Просто очень уж будоражила воображение полупрозрачная футболка певицы, а точнее сказать то, что она под собой скрывала. Однако, об этой фотографии на стене знал лишь Панкратов и его сосед по комнате Димка Орлов, потому что, как говаривал Владимир Анатольевич, «подобной порнографии не место в обители порядочного пионера». Но Юра-то комсомолец. Так что это изображение, вместе с ему подобными, уже три года как пряталось под плакатом с весьма красноречивым лозунгом – «Пионер – всем ребятам пример!». Луна слабо пробивалась сквозь неплотно задвинутые занавески, а над крышами домов ярко светили звёзды и справа от окна то и дело пролетали летучие мыши, коих в этой местности было полно. С реки за лагерем доносилось лягушачье кваканье, а где-то за стенкой начал давать свой концерт малыш-сверчок. Юра взглянул на часы. Было уже два ночи и он понял, что пора. Взяв всё необходимое, парень вышел из комнаты, тщательно закрыл за собой дверь и прошёл по коридору до лестницы, ведущей на первый этаж. Здесь он остановился у двери с табличкой «Вахтёр» и, услышав тихий храп старушки-ключницы, выскочил на улицу. Свернул за угол и, так же производя как можно меньше шума, прошёл мимо здания кружков, стараясь при этом держаться в тени забора. Тропинка, по которой он шёл, вилась среди буйной заросшей сорняками лужайки, среди которой мелькали белые и голубые пятнышки цветов. Пробравшись через последнюю полосу этих растений, Юра оказался у ограды, за которой его ждал старый двухэтажный вожатский корпус, в котором сегодня днём ему уже довелось побывать. Он осторожно выглянул из-за угла, ожидая увидеть дежурного по лагерю, но за забором было пусто. «Красные Зори» целиком и полностью были во власти Морфея. Один лишь Панкратов ловко избежал этой участи. Чего не сделаешь ради того, чтобы прилечь к своей персоне внимание близкого друга? Голубые глаза уже привыкли к окружающей темноте, а мерцающая луна только помогала юноше отыскать взглядом окно комнаты, в которой жил Гриша. Второй этаж, крайнее слева. Это было оно. Заходить в корпус было очень рискованно, к тому же у Гриши была невыносимая привычка запирать на ночь дверь. Юра совершенно не хотел быть пойманным, поэтому решил пойти более действенным путём: через окно. Ещё с вечера обойдя всю местность, Панкратов сделал вывод, что в данном деле ему сможет неплохо послужить раскидистый дуб, чьи крепкие ветви как раз изгибались около нужного ему проёма. Не теряя времени, он залез на дерево и уверенно пополз в направлении заветного окна. Оно оказалось не запертым. Единственное, что сейчас отделяло Юру от чужой спальни – москитная сетка, что ни в какую не хотела ни вытягиваться наружу, ни проталкиваться в комнату. Но и тут можно было найти способ обойти эту преграду. Вынув из кармана швейцарский нож, который ему подарил на шестнадцатилетие отец, Юра сильно и резко полоснул по сетке. Та в ответ издала жалобный треск, открывая юноше доступ в комнату. Осторожно, чтобы не скрипнула какая-нибудь половица, Панкратов прокрался по комнате и приблизился к кровати, на которой безмятежно спал Гриша. Тот даже не пошевелился, когда Юра достал из-за пазухи разогретый тюбик зубной пасты с, весьма подходящим под ситуацию, названием «Сорванец», отвинтил крышку и, выдавив добротную порцию содержимого себе на ладонь, аккуратно вымазал ею лоб и щёки вожатого. Действовал он медленно, тщательно и педантично, стараясь не разбудить грезящего Беляева и не забывая пририсовывать ему пастой усы над губами. Лишь убедившись, что всё получилось как надо, Юра осторожно прокрался обратно к окну и выглянул наружу. С неба на него одобрительно глазела луна, освещая асфальт и синие кроны тёмных деревьев. Бросив напоследок взгляд на спящего, он улыбнулся. Гриша слегка шевелил носом во сне – паста пахла просто отвратительно, будто в неё щедро насовали самые вонючие травы добрые дяденьки-производители. – Прости, Гриша, – еле слышно хихикнул парень. – Я очень хотел «Вишенку», но подумал, что ты не оценишь. Он ещё раз оглядел комнату в поисках того, обо что можно было бы стереть улики со своих ладоней. Его внимание привлекла стопка салфеток на столе. «Будто знал», – усмехнулся он про себя, достал одну из них, тщательно вытер руки, а потом аккуратно сложил её вдвое и спрятал в карман. Будто по команде, в комнату ворвался лёгкий ветерок, напоминая Юре, что Гриша может проснуться в любую минуту. Но этого, к счастью, не происходило. Беляев спал чуть ли не мёртвым сном. А ветер продолжал хозяйничать в помещении, сдувая со стола оставшиеся салфетки и открывая Юриному взору краешек оборота какой-то фотографии. «Ага, значит, всё оказалось куда прозаичнее, чем я ожидал. Эх, Гриша-Гриша…» – вздохнул Юра и бесцеремонно схватил снимок, сгорая от любопытства и желания узнать кто же на нём. Но то, что он увидел, не входило ни в какие рамки его понимания. На обратной стороне фотокарточки тонкими буквами был выведен короткий стишок:

«…Если встретиться нам не придётся, Если так уж жестока судьба, Пусть на память тебе остаётся Неподвижная личность моя…»

Казалось бы, обычное четверостишье. Такими часто подписывают прощальные фотографии для самых близких, чтобы люди, которым они были адресованы, знали, что в каком бы глухом углу ты ни оказался, друзья тебя всё равно помнят. Посыл этих строк был тем же, но написан он был отнюдь не незнакомым Юре человеком. Это был его собственный почерк. Не веря своим глазам, Панкратов перевернул фотографию лицевой стороной и замер. На ней был запечатлён он сам, сидящий у костра с гитарой и обнимающий за плечо Гришу. Оба они над чем-то смеялись, отчего их лица светились счастьем. Панкратов приоткрыл в изумлении рот и попытался что-то сказать, но вместо этого издал тихий сдавленный стон. Фото чуть заметно дрогнуло в его руках, а со стороны кровати послышалось шевеление. Юра понял, что пора уходить, пока он не попался с поличным, положил фотографию на место и вылез в окно, скрываясь в ночной темноте. Обратно он решил пойти более долгой дорогой, намереваясь сделать крюк у главной площади и стадиона. Небо было таким высоким, что хотелось запрокинуть голову и смотреть на него бесконечно, так что Панкратов и не думал спешить. Он шёл по тропинке меж деревьев, размышляя о том, что где-то там космическую даль покоряют два американских вояджера, за запуском которых Юра с неподдельным интересом наблюдал одиннадцать лет назад, сидя в крохотной гостиной перед чёрно-белым экраном телевизора. Внезапно он подумал, что они с Беляевым чем-то похожи на эти зонды: такие же далёкие от мира, такие же по-своему одинокие… Та фотография была сделана в 1986-м году, в последний день смены, когда Юра и Гриша прощались с лагерем перед «Королевской ночью» – весёлой традицией, после которой все дети возвращались в не самые весёлые будни школьников, наполненные учебниками, тесными кабинетами и жгучим желанием вернуться в пионерлагерь следующим летом. Панкратов искренне верил, что их двоих свела судьба, ведь, как правило, путёвки выдают лишь тем, кто младше шестнадцати. Но, если для Юры билеты всегда доставали родители, мастерски избегая подобных запретов, то ситуация у Гриши была куда менее радостной. В тот год он всего за несколько дней лишился всего, что имел: дома, друзей и семьи. По мнению государства, поездка в пионерский лагерь должна была хотя бы немного скрасить его участь. В «Красные Зори» он прибыл в ужасно апатичном состоянии, что и понятно: после пережитой трагедии мало кому удавалось найти в себе силы радоваться новым впечатлениям и окружающему миру, в котором, как казалось, ему совсем не было места. Первое время в отряде опасались и сторонились Беляева, считая изгоем, стоило им только узнать из какой точки их необъятной родины он прибыл. Единственным, кто никогда не относился к Грише враждебно, а наоборот, сразу проникся сочувствием и уважением к его семье, стал Панкратов. Его привязанность к новому другу была ещё слишком детской, но она оправдала себя в первую же неделю их знакомства. Как признавался Гриша, самым удивительным для него было то, что Юра пользовался в лагере таким авторитетом, что с ним считались даже вожатые, а посему он впервые почувствовал себя уютно, оказавшись в новой среде, где почти каждый был чем-то обязан этому худощавому гитаристу. Именно Лютик быстро дал понять окружающим, что в адрес новоприбывшего говорить о причинах его появления в лагере, а уж тем более глумиться над этим, строжайше запрещено. Впрочем, Гриша и сам мог за себя постоять – природа не обделила его физической силой, ловкостью и быстрой реакцией. Но он был не из тех, кто решал проблемы мордобоем. Больше предпочитал игнорировать любые высказывания в свой адрес, хоть в глубине души ему было до одури обидно. Об этом он поведал музыканту со всей искренностью, когда они в очередной раз неспешно прогуливались окрестностями лагеря. Во время этих самых прогулок Юра узнал немного о родителях своего друга. Папа его служил пожарным в ВПЧ, а мама – медсестрой в медсанчасти. Их обоих унесла на тот свет острая лучевая болезнь, которую они получили, спасая родной город. Лютик очень сочувствовал Грише, но тактично не стал расспрашивать его ни о чём, давая тому возможность самостоятельно выговориться. Их дружба была настоящим феноменом, учитывая закрытость Беляева от мира и его нежелание пускать в свою голову кого-то. Но Юре удалось сломать эту стену. И теперь он внимательно слушал Гришу, стараясь понять, что за ней. И всё чаще ловил себя на мысли, что тот ему нравится. Это был человек, чей внутренний мир был и его внутренним миром. Они так тесно друг друга дополняли, что Гриша сам удивлялся этой близости, такой удивительной в самом начале их знакомства. Когда дело доходило до откровений, разговор чаще всего сворачивал в какие-нибудь общие рассуждения. То ли сказывалась особая способность Панкратова улавливать тончайшие нюансы чужих мыслей, то ли ещё что – но из этих двоих быстро образовался неразлучный тандем. Неразлучный до недавнего времени. От этих воспоминаний у Юры похолодело внутри. Ему было так горько от осознания того, что Гриша, с одной стороны, просто выкинул его из своей жизни, как ненужного котёнка, а с другой – хранил и вообще чёрт знает что делал с чуть ли не единственной их совместной фотографией, что он с силой запустил пальцы в волосы, будто надеясь таким способом как-то выплеснуть душившие его чувства. Не помогло. Так что он растрепал каштановые пряди, развязал галстук, который инстинктивно надел перед выходом, расстегнул две верхние пуговицы на рубашке и с мыслью «не принимаешь меня хорошим – принимай плохим» направился в сторону своего корпуса с твёрдым намерением не являться на утреннюю линейку.

***

Юру трясло. Скрипучий звук поезда заставил его зажмуриться и вцепиться пальцами в полку, чтобы удержаться на месте. Он сомкнул глаза ещё сильнее и снова услышал тот же металлический скрип, сначала справа, а потом слева. Откуда-то сверху звучал обеспокоенный женский голос: – Панкратов! Бронепоезд отправляется! Где ключи? Где ключи, я спрашиваю? Панкратов! Бронепоезд уедет без нас! Быстрее, где ключи? – Возьмите в кармане шорт, – пробубнил сквозь сон Юра и перевернулся на бок. – И уйдите, бога ради, отсюда. Я с вами не поеду… – Ну и идиот же ты, Лютик, – голос звонко засмеялся и это окончательно выбило юношу из дремоты. Приоткрыв глаза, он увидел перед собой две худые коленки, выглядывающие из-под голубой льняной юбки. Затем тонкую талию, обтянутую белоснежной рубашкой, и маленькую, но удивительно красивую грудь, что так несправедливо скрывал под собой завязанный на шее галстук. Девушка оглянулась на Юру, поправила непослушную прическу с забранными в хвост тёмными волосами, заливаясь хохотом и держась за изголовье кровати. – Какой же ты сказочный идиот, – повторила она свой вердикт. – Ты что с Гришей сделал? – Лена?.. – парень потёр глаза и к нему постепенно начало приходить понимание того, что никакого бронепоезда нет и в помине, а сам он находится в своей комнате, проспав всё утро после вчерашней вылазки к чужому окну. – А что с ним? И почему сразу я виноват? – А кто, кроме тебя, мог додуматься влезть к нему ночью в комнату, обмазать самой противной зубной пастой на свете, так ещё и вырезать к чертям москитную сетку? Он теперь ходит по лагерю, чешется весь и ворчит. Плюс ко всему, тебя одного не было сегодня на линейке. А ещё вот, – девушка достала из кармана вчерашнюю салфетку, о которую Юра вытирал руки. – Знаком ли тебе этот предмет? Эх, Панкратов, не быть тебе преступником. Зато клоун вышел замечательный. Видел бы ты Гришино лицо… Девушка швырнула ему салфетку и снова засмеялась. Видимо, она правда не собиралась его журить. Юра криво усмехнулся. Он, конечно, догадывался, что всё произошедшее по его милости будет иметь какие-то последствия, но никак не ожидал, что всё обернётся именно так. – А чего Гриша сам не пришёл? – в голосе Юры слышались заискивающие нотки. – Или он не догадался, что это был я? – Догадаться-то догадался, – пожала плечами девушка. – Да вот только вместе с этим он понял ещё и то, что это очередная провокация с твоей стороны. Сказал, что просто не будет реагировать на твои выходки. И что ты сам прекратишь рано или поздно. Для Юры эти слова прозвучали как вызов и он придвинулся к девушке поближе. – Вот как? – вкрадчиво произнёс он. – Тогда я бы на его месте не рассчитывал на такой исход дела. У меня ещё достаточно идей в голове, так что ему лучше добровольно прийти и поговорить со мной, не то иначе я стану частым гостем его комнаты. Не хочет по-хорошему – буду добиваться его внимания вот так. – На здоровье. Это ваши дела, я в них влезать не буду. Просто понаблюдаю со стороны за этой ярмаркой безумия. Только сделай так, чтоб он не приходил ко мне потом и не жужжал над ухом о тебе. Этот чернобыльский му… – Юра взглянул на Лену так, что та запнулась на полуслове. – Кхем, этот увалень мне порядком надоел за эти пару дней. Он ещё до твоего приезда изнурял меня своим трёпом. – Гриша? Трёпом? Обо мне? Ты ничего не путаешь? – Сам спроси у него, если не веришь. Правда, ты не услышишь от него ничего, кроме «хм», «отвали» и прочих подобных штук. Но ты прав, попытка не пытка. Могу лишь пожелать удачи. А пока одевайся и иди в столовую. Я договорилась с Ларисой Борисовной, чтоб она оставила тебе булочку и треугольник кефира. С этими словами Лена погладила его по голове и вышла из комнаты. И только сейчас до Юры дошло, что всё это время он был обнажён до пояса. Парень покраснел и откинулся на подушки, накрывая себя одеялом по самую макушку. Из головы не выходили слова вожатой о Грише и его болтовне. Беляев по своей натуре был слушателем, а не рассказчиком. Порой слова приходилось вытягивать из него щипцами, настолько он был неразговорчив… От каши в мыслях его отвлекло урчание живота, не очень тонко намекая Юре, что его ждёт завтрак. Поэтому он принял решение последовать совету Ленки и всё хорошенько обдумать за своим любимым столиком в столовой.