Взвейтесь кострами, синие ночи!

День стоял жаркий, солнце несчадно палило с безоблачного неба, принося с собой пронзительные звуки звенящих кузнечиков. Ветра не было, и немилосердно пыльные дороги постепенно превращались в ловушки для человеческих ног. Юра медленно шёл к умывальникам, упорно глядя в пол и стараясь не пересекаться взглядом ни с кем на своём пути. Юноше казалось, что уже всем в лагере известно о его ночной проделке. С одной стороны, в ней ничего такого не было, да и сам Панкратов давно привык быть в центре всех событий, но с другой – это должно было остаться только между ним и Гришей. Он даже успел несколько раз пожалеть о том, что вообще полез в чужое окно. Однако, немного поразмыслив, Юра понял, что чрезмерное внимание со стороны посторонних можно спокойно обернуть себе на пользу, так как его друг излишний интерес к своей персоне не любил. Забавно, что Беляева вообще удалось затащить в вожатые. Он всегда сторонился работы с огромным количеством детей, хоть и часто помогал ребятам в спортивном кружке. На бо́льшие работы он, впрочем, не напрашивался, и, если вожатым что-то нужно было от него, они всегда посылали к нему именно Панкратова. Главное было договориться. Юра отлично понимал, что на Гришу может повлиять любое его слово, сказанное с максимальной искренностью, и стремился обходиться с товарищем по-доверительному. Когда ему казалось, что тот вот-вот откажется помочь, Юра пускал в ход всё своё обаяние и называл Беляева «мой дорогой друг», чтобы заставить его пойти на контакт. Тот отзывался взаимностью и выказывал полное понимание, но при этом молчал и лишь легонько улыбался уголком рта. Так происходило и в повседневном общении. Если было что-то такое, о чём он не хотел говорить, Юра начинал буквально читать ему свои любимые стихи про несчастные амурные дела поэтов серебряного века, часто незнакомые Беляеву. Тот, слушая их, неизменно опускал глаза, и у Юры появлялась уверенность, что он принимает стихи на свой счёт, просто не знает их подлинного смысла. Такое поведение гитариста вполне устраивало, так как позволяло постепенно направлять разговор в нужное ему русло. Несмотря на то, что Гриша не стремился участвовать везде и всюду, к работе своей он всегда относился ответственно. Даже когда перед «Зарницей» Юра предложил ему немного схитрить и попросить девочек пришить погоны к рубашкам, он укоризненно покачал головой и сказал, что за жульничество можно в два счёта вылететь из комсомола. Панкратов на это лишь пожал плечами, так как знал, что за подобные махинации никто никого выгонять не будет, тем более, это распространённая практика среди пионеров. Тем не менее, Юра своего друга уважал и поступил тогда по совести, хоть эта совесть и не помогла их отряду обыграть более нечестных ребят. Большинство людей воспринимало Гришу как преграду к веселью, даже не подозревая о том, какой же он на самом деле. Беляев, однажды разоткровенничавшись, признался, что в его душе живёт рыцарь и он, если потребуется, отдаст жизнь за других. Панкратов тогда несколько секунд обдумывал его слова, а затем сказал: « Мой дорогой друг, твоя задача – научиться жить, а не геройствовать за других». Гриша ничего не ответил, только посмотрел на него с каким-то недоумением и больше никогда не заговаривал на эту тему. Эти мысли провели парня до ряда белых кафельных умывальников, находящихся недалеко от стадиона. Внезапно разбушевавшийся ветер доносил сюда радостные детские крики. Видимо, жара совсем не мешала юным пионерам играть в футбол, а наоборот, делала это мероприятие особенно захватывающим. Юра не шибко жаловал подобные развлечения, ему больше по душе было бродить в прохладном вечернем лесу, забираясь на вершины деревьев, созерцая тихую землю и любуясь небом. Но что поделаешь, жизнь диктует свои законы и иногда им следует подчиняться. Вода текла просто ледяная, но лучшего средства для бодрости в лагере ещё нужно было поискать. Музыкант аж подскочил, когда его плечо сжала крепкая мужская ладонь. – Почему ты не явился на линейку? Подхватив полотенце, которое чуть не улетело в соседние кусты, юноша развернулся на пятках и столкнулся с суровым янтарным взглядом своего вожатого. Он не выражал абсолютно ничего и из-за этого было трудно прочитать эмоции его владельца. Но голос звучал ровно, спокойно и, как Юре показалось, даже немного дружелюбно. Может, ему просто хотелось, чтоб он так звучал?.. – По-моему, я предупреждал, что подобное пренебрежение правилами... – Не подкрадывайся ко мне так! – Не ставь мне условия, Панкратов. И кончай со своими идиотскими выходками. Из-за тебя у нас обоих будут проблемы. – Ой, неужели тебе перестали нравится мои выходки? – развязно воскликнул Юра, закатывая глаза. – Простите, «вам», Григорий Васильевич! Не ожидал. Помнится мне, вы тоже любили лазить в чужие окна в своё время, разве нет? Или нынешний устав диктует вам правила, что слишком крепко схватили вас за причинное место? Невероятная потеря! Гриша молчал. На его скулах играли желваки, а во взгляде, устремлённом на Панкратова, отчётливо угадывалась плохо скрываемая ярость. Юра заметил, что тоже смотрит в глаза собеседнику очень внимательно, почти с намёком на вызов, и на всякий случай отвёл взгляд. Ему совсем не хотелось потерять лицо, не хотелось снова купаться в чане унижений, не хотелось демонстрировать свою нужду в этом чёрством куске «Бородинского», но выхода, похоже, не было. Он ещё раз прокашлялся, поднял взор на вожатого и виновато сказал: – Гриш, ну чего ты? В самом деле... В первый раз тебя комары кусают, что ли? Если тебе так принципиально – можешь мне в окне сетку выбить. Димка всё равно не приедет в этом году, так что пострадаю только я. Могу и пасту тебе дать, которой я тебя разукрасил. Ну? – его собеседник продолжал молча сверлить того гневным взглядом. – Ну а что мне ещё сделать, чтобы твоё сердце стало наконец благосклонным ко мне и сжалилось над моим собственным? Или наша былая дружба не заслуживает даже разговора? Может, я вообще больше не достоин называться твоим другом? Ах, ну да, точно, ты же сам уже неоднократно мне это повторил! Неужели ты меня уже настолько не любишь? – Придурок, – глухо ответил Гриша, почесал один из волдырей на щеке и направился в сторону стадиона. В воздухе повисло напряжение. Конечно, Юра был неправ, что сорвался, но назвать друга придурком было бы по меньшей мере обидно. Ему захотелось догнать Гришу и сказать что-нибудь в своё оправдание, но того и след простыл. «Я тебя ещё достану, чертила», – подумал юноша и, ещё раз умывшись, побрёл к зданию столовой. В конце концов кефир сам себя не выпьет. В столовой было ещё более душно, чем на улице. Пахло тушёной капустой, картошкой и котлетным фаршем. Где-то из глубины кухни доносился звон посуды и еле слышная музыка приёмника. По всей видимости, Лариса Борисовна, которую местная детвора ласково называла Лара-Бара, была на кухне не одна. Впрочем, это и неудивительно – пионеры часто любили прибегать к ней и клянчить продукты для своих пикников, а добрая повариха никогда им в этом не отказывала. Поэтому и вправду можно было представить, что сейчас она наверняка готовит бутерброды для какого-нибудь пацанячего отряда. Юра подошёл к буфетному окошку и окликнул её. Лара-Бара, высунувшаяся из кухни, оглянулась, всплеснула руками и исчезла. Через несколько секунд она возникла в двух шагах от него, улыбнулась и протянула ему поднос с пузатой чашкой кефира и тарелкой небольших сахарных «зайчиков». Тот взял поднос и благодарно улыбнулся в ответ. Всё-таки она хорошо к нему относилась. Как и ко всем в лагере. Панкратов сел за свой любимый столик в дальнем углу столовой и стал медленно пить кефир, жмурясь от удовольствия и постепенно погружаясь в тихую реку своих размышлений, что запросто могла затянуть его в глубокий омут. Гриша... Казалось бы, в их дружбе не было ничего такого, чего не замечалось бы за другими ребятами. Шутки, подколы, совместные длительные споры о разных вещах, постоянно возникающих и исчезающих на жизненном пути, пикники, походы, рисование – словом, всё как у всех, и всё-таки... Что-то в этом общении было не так. Юра определённо чувствовал нечто большее, но старался отгонять от себя подобные мысли, прекрасно понимая, что за такое Гриша бы наверняка мог подвесить его за шкирку на флагштоке. Одно было ясно – тот был ему очень симпатичен. Громким словом «любовь» это нельзя было назвать, разумеется, хоть в глубине души юный музыкант, с присущей ему тончайшей душевной организацией и романтизмом, и относился к случающемуся с ним порой необъяснимо трепетному влечению к своему другу, как к серьёзному переживанию. Панкратов понимал, что природа иногда смешно и очень неожиданно тасует карты, прежде чем раздать их на стол людям-игрокам. Кому-то достаётся флеш рояль из харизмы, чувства юмора, красоты, смелости и ума, а кто-то сидит с одной-единственной старшей картой в виде умения шевелить ушами и не знает, что с этим делать. Юра давно подозревал, что ему повезло со всеми картами, кроме одной. Однако, даже её он не считал чем-то из ряда вон и вполне был доволен собранным фул хаусом, оглядываясь на творчество Элтона Джона и Фредди Меркьюри, которым эта карта не помешала стать тем, кем они стали. Но ничего не поделаешь, так уж устроен мир. Ничего в нём не меняется. А в мире СССР ничего не меняется и подавно, поэтому за подобное запросто могли выгнать из комсомола и лишить всех привилегий. Но Юра бы без лишних раздумий отрёкся от всего этого, если бы был уверен, что в голове Беляева шестерёнки крутятся в том же направлении по отношению к нему. Но он не верил в такое положение вещей. Гриша оставался для него просто другом, изредка баловавшим его задушевными разговорами, и этого было более чем достаточно. Сейчас же, сидя в полнейшем одиночестве и доедая последнюю сахарную булочку, Юра испытал целую гамму переживаний: от уныния и ностальгии по недавнему прошлому до блеклой надежды, что в чём-то он всё-таки ошибся и где-то просчитался. С таким грузом наслаждаться спокойствием летнего лагеря было почти невозможно, так что парень принял решение поговорить с той, кто наверняка знает о том, что произошло между ними с Гришей и о чём второй так неприступно отмалчивается. Ленка Воронцова была их общим другом. Про таких девушек обычно говорят, что «оторваться от неё невозможно». Она была умная, красивая и по жизни целеустремлённая. Все дела, за которые она бралась – сразу у неё получались, независимо от того, что творилось вокруг. Несмотря на это, Лена была холодна как лёд, а в ответ на любую попытку найти у неё тёплые чувства, пыталась дистанцироваться от надоевшего воздыхателя своей неземной недоступностью. К тому же, она не стеснялась читать нравоучительные лекции, касающиеся морали. Надо было много практики, чтобы понять, насколько сильные чувства скрываются за этими длинными холодными руладами. Но иногда даже эти монотонные сетования позволяли зарядиться энергией. За четыре года их знакомства Юра многое узнал о природе Ленки и спокойно мог поддержать с ней нужный разговор. И даже на некоторые темы мог с ней поспорить. Но он, естественно, никогда не говорил ничего лишнего, осознавая, что Лена в гневе страшнее стихийного бедствия. Так или иначе, в нужный момент с ней можно было договориться. Она всегда могла выслушать, не перебивая, и никогда не спешила с ответом, считая, что качество ответа определяет его ценность. Так что её советы в ста процентах случаев оказывались верными и здраво сформулированными. Девушка умела хранить тайны, и любой другой мог не опасаться раскрыть душу перед ней. Очевидно, только она могла расставить сейчас всё по местам. Юра протёр после себя стол, отнёс поднос в кухню и, попрощавшись с Ларисой Борисовной, двинулся к дому вожатых. От столовой было идти относительно далеко, но вся дорога была по краям облеплена густыми кустами акаций и жасмина, в тени которых можно было укрыться от беспощадного солнца. Долго идти не пришлось. Не доходя до здания кружков, что находилось буквально за углом, Панкратов обнаружил лежащую в шезлонге черноволосую девушку в панамке, читающую какую-то книжку в окружении цветов сирени. Юра узнал Лену издалека, поэтому не стал окликать её, а, прокравшись мимо кустов, приблизился к ней сзади и, решив припомнить ей не столь дружелюбный утренний подъём, схватился за спинку кресла. – Даже не думай, Панкратов, – прошептала она. – Как ребёнок, честное слово. – Как ты узнала, что это я? Девушка, не оборачиваясь, протянула Юре ладонь, в которой лежало небольшое зеркальце. – В здешних краях довольно ветрено, – пояснила Лена. – Не хочу, чтоб мои волосы выглядели как пук соломы... Так ты что-то хотел или просто мимо проходил? – Да, видишь ли, у меня к тебе очень важный вопрос... В общем... Боже, я даже не знаю с чего мне начать... – Не мямли, Лютик, ты знаешь, что меня это утомляет, – в доказательство своих слов Воронцова зевнула, прикрыв рот ладонью, и сладко потянулась, отчего перламутровые пуговки на её рубашке предательски затрещали. – Давай уж без предисловий, быстро и по делу. Это касается Беляева? – Да... Откуда ты знаешь? – Не вчера на свет родилась, вижу, как ты за ним бегаешь. Что этот балбес опять учудил? – Он меня избегает, а я ума не приложу, почему. На письма не отвечал, хотя раньше мы списывались, сейчас вот смотрит на меня, как на врага народа. И я подумал, может, всё дело в нашем последнем дне? Ты ведь была тогда с нами, – на этих словах юноша замялся и потупил взгляд. – Может, хоть ты прольёшь свет на ситуацию, потому что я вообще ничего не помню о том вечере. Если я ему нагрубил или ещё как-то обидел... – Тьфу на тебя, Юра. Я уж думала, что-то страшное, – засмеялась девушка, но, увидев печальные голубые глаза музыканта, вмиг стала серьёзной. – Стой, ты реально ничего не помнишь? – Совсем ничего. – А я-то думала, что ты над ним издеваешься как раз потому что в курсе всего! Это ж надо было так нажраться, чтоб память отшибло. – Нажраться? – В слюни. Уж не знаю, где вы с Гришей тогда откопали пузырь самогонки, но очень быстренько сообразили на двоих. Ещё и меня зазывали, алкашня чёртова. Пить я тогда не стала, но с вами решила посидеть забавы ради. И, знаешь, не пожалела. Какой же цирк вы мне устроили. На всю жизнь запомню твоё пьяное «Лена-а-а-а-а, давай с нами в бутылочку!». – Мы играли в бутылочку?.. – пазлик в Юриной голове начал постепенно собираться и он почувствовал как горят мочки его ушей. – Неужели ты хочешь сказать, что мы с Гришей... – Целовались? Да, именно это я и хочу сказать. В общем, налакались вы вдрызг, потом болтали обо всём на свете и хохотали, сидя в обнимку. На следующий день, конечно, вам было не так весело. Особенно Грише. Если ты проснулся уже почти перед отъездом, ничего не соображая, как я понимаю, то он с самого утра места себе не находил, думая о том, как будет после случившегося тебе в глаза смотреть. Вот наш Григорий Васильевич и не хочет с тобой сталкиваться. Видать, нравишься ты ему. Так что это он на себя злится. А ты, бедняга, у него под носом всё время маячишь. Вот он и психует. А если бы ты его лучше слушал – не давил бы ему на мозги. Отстань от него пока, не тревожь. Авось побесится и сам причешет к тебе на разговор. Хочешь, я намекну ему? – Ну уж нет, – от всей этой истории кипела голова и музыкант опустился на траву. – Какой же я идиот... – Я постоянно тебе об этом говорю, – улыбнулась Лена и похлопала того по плечу. – Давай, успокаивайся, у тебя целая смена впереди, чтоб найти к нему подход. Ты его лучший друг, как-никак, и, скажу тебе по секрету, он каждый вечер мне об этом рассказывает. Переживает. Просто дай ему время, Юра. Если он за неделю не разберётся в своей голове – можешь смело продолжать напоминать о себе. И всё между вами наладится, вот увидишь. Терпение и труд, Лютик, терпение и труд. – Пожалуй, ты права. Буду стараться не лезть на рожон пока. Спасибо тебе, что обо всём мне рассказала. Гриша бы ни за что не стал со мной это обсуждать. – Такой уж он. Ты сам его выбрал, тебе и разбираться. И, прошу тебя, не прикасайся больше к самогону. Так и отравиться можно. Если сильно зачешется – приходи ко мне, угощу тебя хорошим вином. Только не говори никому, что оно у меня есть, ладно? – Хорошо, Леночка. Спасибо ещё раз. Воронцова смерила его одобрительным взглядом и улыбнулась.