Взвейтесь кострами, синие ночи!

Дни спокойно сменяли друг друга. Жизнь лагерного муравейника тоже протекала тихо и размеренно. Всю неделю Панкратов сидел тише воды, ниже травы и не нарывался на неприятности. Гриша продолжал его игнорировать, а при любом их взаимодействии – смотрел сквозь музыканта, словно тот был сделан из стекла. В голове Юры всё чаще закрадывались сомнения касательно Ленкиных слов и ему становилось всё сложнее находиться для Беляева в тени. Бедному юноше хотелось схватить Гришу за воротник и стучать, стучать, стучать кулаками по его груди в надежде выбить из него весь холод и отрешённость. Несколько раз он даже хотел снова залезть к тому в окно, но вовремя одёргивал себя, давая себе отчёт в том, что таким поведением может только усугубить ситуацию. Песни у него тоже стали какими-то пустыми, он почти не брал в руки инструмент, а для того, чтоб помузицировать, стал предпочитать лагерной площади мост на речке неподалёку. Они с Гришей часто любили сбегать туда вдвоём. Там рождались самые душевные вечерние разговоры и самые искренние мелодии, которые Юра никому, кроме Беляева, не играл. Было так прекрасно снять тяжёлые кеды, закатать до колен штанины и, опустив ноги в тёплую воду, баламутить ил, создавая маленькие водовороты. Крохотные мальки и головастики приятно щекотали пальцы, совсем не ощущая угрозы в гостях их водоёма. Лесной воздух был напоён тайнами, которые совершенно точно не достанутся никому из непосвящённых. Словом, это был просто рай на земле. Юра иногда просил Гришу сорвать для него рогоз, потому что ему очень нравилось поджигать его плоды и затем смотреть как медленно тлеет пух. Такие вечера были редки, но куда приятней были светлые июльские ночи, когда им в голову приходило сесть друг напротив друга у огня и, попивая из кружек душистый ягодный чай, пошептаться о чём-нибудь совершенно непонятном, светящемся в костре разными огоньками и одновременно отдалённом, почти затерянном во вселенной. Иногда говорили и о многом другом, но чаще молчали, и мысли уходили далеко в сторону, в каком-то смысле улетая в другие миры, где другие тени ходят рядом, переживают другие чувства и думают о другом. Бывало, что Юра укладывался к Грише на колени, разглядывая звёздное небо или слушая шелест листьев, и тогда тот тихонько клал ладонь ему на плечо, и, подняв глаза, Панкратов видел, что Беляеву всё равно на окружающую его природу: он смотрел прямо на него, рассматривал бледные веснушки, что становились ярче в огненном свете, длинные, почти кукольные ресницы, приоткрытые уста. Музыкант краснел, отворачивался, садился к костру и снова принимался наблюдать за мерцающими звёздами и клубами редеющего тумана на горизонте. Возможно, Юра уже тогда понимал, что между ними образовалось нечто большее, чем просто дружба, но не смел в это поверить, стараясь делать вид, что ничего не замечает. Поэтому он вёл себя обычно идеально, хотя внутри у него всё время что-то дрожало и было сжато в точку. От этого мальчишка чувствовал себя уязвимым и не всегда был уверен в своей способности скрывать свои чувства и мысли. И именно от этого он ощущал себя ещё гаже, так как, по его мнению, скрыть истинные эмоции невозможно. Это как пытаться спрятать белый платок в чёрной комнате. Но Гриша, казалось, ни на что подобное не обращал внимания, а это значило, что Юра прятался хорошо. А, возможно, ему просто было всё равно, ведь если бы Беляев захотел, то нашёл бы самое уязвимое место у Панкратова и выжег бы его калёным железом раз и навсегда. Но этого не происходило, их общение продолжало быть приятным и непринуждённым. Иногда, когда стояла безветренная, тихая и тёплая погода, Гриша подсаживался к костру, доставал из кармана рубахи какой-нибудь видавший виды спичечный коробок с сидящими внутри майскими жуками, которых он наловил за день, и разом выпускал их на волю на глазах у Лютика. Вся поляна тут же заливалась громким жужжанием освободившихся насекомых, и товарищи начинали смеяться. От этого у Панкратова на душе становилось хорошо и весело. А большего ему на тот момент и не надо было. Сейчас же Юра снова сидел на берегу реки, но на этот раз в полном одиночестве. На душе было тяжко. Как он мог допустить такую ошибку? Как он мог сам спровоцировать нечто подобное? Ведь они так хорошо общались друг с другом, а теперь он чувствует себя совсем жалким и ненужным. Дурацкая идея, дурацкая самогонка. А Гриша что? Неужели не мог его остановить? Он же сам всё время утверждал, что алкоголь для него как вода. Значит, нельзя было пить столько… А может Гриша специально не стал его тормозить? Ну да, он всегда говорил, что сначала делает дело, а потом уже пьёт. Но зачем? Чтобы товарищ расслабился и потерял контроль над ситуацией? Это, конечно, возможно. Но почему тогда он не удержал его от идеи с игрой? Ведь он же был рядом. Он... Хотел поиграть? Но какой смысл, если игроков только двое? Юра окончательно запутался в собственных мыслях. Он помотал головой и, закинув на плечо гитару, побрёл вдоль речки, пиная попадающиеся на его пути камешки. Так он дошёл до сухого старого дерева, где прошлым летом они отдыхали с Гришей, опустился на землю и закрыл глаза. Тишина. Только ветер колышет верхушки деревьев. Здесь всегда сухо и прохладно. Пахнет сыростью и осокой. Юра несколько раз глубоко вздохнул и достал из кармана небольшой блокнот и карандаш. Строки стихов сами по себе пришли на ум. И вскоре он уже дёргал струны гитары, укладывая родившиеся слова на музыку. В его голове был хорошо знакомый, звучащий всё время фон – звенящие перекатами гитарные аккорды и равнодушное небо, бесконечно далекое и беспощадно манящее. Юра полностью отдался во власть незамысловатого душевного движения, заставившего его забыть о существовании окружающего мира. Казалось, что одно лишь колыхание струн приносит в душу покой и умиротворение, так уютно и вольно ему сейчас было. Он играл и играл, глядя на плывущие по небу облака и не слыша ни шума далёкой электрички, ни журчания речки, ни дивного щебета птиц. Панкратов словно растворился в музыке, мысленно призывая к себе своего друга. За спиной послышался хруст веток. С трудом он нашёл в себе силы обернуться и с надеждой посмотреть на место, где они с Гришей так славно проводили время когда-то. Там никого не было. Покрутив головой и убедившись, что местность всё так же безлюдна, а шорох издала пробегающая мимо белка, он взял гитару в руки и, прислонившись к дереву, стал играть дальше. Этот инструмент словно специально предназначался для отражения любых мыслей, не поддающихся никакой словесной обработке. Стоило только подумать о чём-нибудь хорошем, как гитара нежно и ладно задавала напев, и Юра забывал обо всём на свете. Даже если настроение у него было очень мрачное, грустное или просто упадничесское, семиструнная рождала лёгкий мандраж, и на душе у него становилось светлее. Но, постепенно, так незаметно и само собой, чувство нежности к Грише и желание быть с ним рядом, словно ветер подхватывали его душу, заставляя концентрироваться на чём-нибудь одном. Чем больше он играл, тем уверенней чувствовал себя в своих силах и лучше понимал, что ему делать дальше. Он чувствовал, что сможет, сумеет взять эту высоту, и она не останется невыполненной. Так было всё время. Он играл, гриф вибрировал под пальцами, а сердце становилось тяжёлым и твёрдым, как раскалённый металлический брусок. Постепенно он стал замечать, что в его игре всё чаще появляются новые интонации и небывалые ритмы, в точности такие же, как в той песне с альбома C.C.Catch, в которой пелось о том, что мы молоды и слишком сильны, чтобы проиграть, так что следует идти за мечтой. Тем более, по мере того, как росла игра, становились ясны тайные смыслы произведений, которых он играл, и, когда ему удавались мелодии, что раньше никак не получалось истолковать, то начинал внутренне улыбаться, вспоминая о тех временах, когда он играл на гитаре только для того, чтобы избавиться от скуки. Постепенно Юра всё острее чувствовал, что музыка – это не только творчество, но и эмоция, поскольку получалось, что, какие бы глупости он ни творил, это оказывалось со вкусом оформленным и удивительно волнующим экспромтом. В один момент Панкратов отложил инструмент в сторону и повалился на плотный ковёр мха, закрыв глаза и представляя, что снова нежится у Гриши на коленях. Он не знал, сколько так пролежал, но, когда раздался вежливый голос: «Лютик, пора ужинать», он открыл глаза и увидел стоящую рядом Мышку с тарелкой плова в руках. Юра посмотрел на часы, затем на Женю и вспомнил, что день уже почти кончился, а он так ничего и не ел, а надо ещё успеть заглянуть в вожатский корпус, пока тот не закрылся на ночь. – Ты чего здесь один сидишь? – спросила Мышка, усаживаясь рядом на мох. – У нас, между прочим, режим дня. Тебя Беляев искал, ворчал, что ты опять куда-то делся. – Будто сам не знает, – буркнул Юра, дуя на ещё не остывший по какой-то причине ужин. – А с Беляевым я сам разберусь... Ты посмотри, какой плов! – вдруг оживился он, потрясая тарелкой. – Поди, полгода не ел! Откуда у нас такой плов? По этому рецепту ведь только твоя мама готовит, вон, даже лавровый лист попался! Признавайся, это ты на кухне хозяйничала? – Ничего от тебя не скроешь, – засмеялась девушка и робко заправила за ухо прядь. – Ты гулять ушёл, а мне одной в музыкальном кружке скучно. Вот Лена Семёновна и велела мне занятие найти какое-нибудь. А тут мимо как раз Лара-Бара проходила и говорит такая: «А давай ко мне на кухню? Мне сейчас третий отряд кормить, ничего не успеваю одна!». Ну я и пошла, почему нет? Мне и передничек дали, и платочек на голову... – девочка на миг замолчала, а потом добавила: – Чую, ты не особенно рад моему появлению. Кажется, сегодня у тебя другой вопрос на уме. Но если хочешь, давай поговорим после. – Нет-нет, Мышка, я очень рад тебя видеть! Прости, что бросил тебя на произвол в нашем кружке, – юноша виновато опустил взгляд. – Просто мне нужно было побыть наедине с собой немного. – Я понимаю, только волнуюсь за тебя. Ты в последнее время часто гуляешь один. Это из-за Гриши ты бродишь как в воду опущенный? – Скорее, из-за себя самого. В голове полнейшая каша и неразбериха. Короче, я, кажется, влюбился. Нет, правда, влюбился – по уши. Так сильно, что прямо слов нет. Наверно, я какой-нибудь грешник, потому что мир вокруг меня – сплошной ад. Можно сказать, что я погрузился в грех глубже, чем полагается обычному человеку. – В твоей любви нет никакого греха, Юр. Это настоящее чудо, ведь влюблённый человек по своей природе добр, а грех – это высшая степень зла. По крайней мере, мне так кажется, – проговорила Мышка. – К тому же, у тебя хорошие и понимающие родители, которые приняли тебя и твои чувства, невзирая на общепринятые каноны человеческих отношений. Я уверена, они тебя поддержат. Но не молчи, пожалуйста, обо всём этом. Представь, каково Грише. Он совсем один, ему даже мысли вывалить не на кого. Беляев хочет любить, но ему кажется, что он не умеет, по нему это видно. Его душа полна каких-то шипов и паутины, из которой он не может выбраться. Он словно заперт в подвале собственного мозга и ждёт, когда его выпустят. У него же нет выхода! Ему некуда идти, а социум, в котором он оказался, обрекает его на одиночество и тоску. Ты знаешь, в нашем обществе столько страшных вещей – политические манипуляции, продажность власти, лицемерие, ханжество, непорядочность и так далее. Всё, что обычно считается пороком, в том числе, кстати, и любовь. Понимаешь? – Понимаю. Только Гриша почему-то всё равно принимает именно эту, общеизвестную и никому не нужную гадость. Неужели он настолько впечатлителен? – Запомни, Лютик, нельзя судить человека по внешним проявлениям. Только по внутренним – то, что он ощущает, есть его собственный мир. И принимать всё то, что с ним происходит, можно только в той мере, в которой это его собственный мир, а не скорлупа, в которую он прячется. Не надо быть психоаналитиком, чтобы понять, почему Гриша так странно к тебе относится. Он сам себя стыдится. Потому что его окружение буквально вопит ему, что его чувства не имеют права на существование. А он молчит. Только потому, что ему так удобнее. Или потому, что не может выдавить из себя ничего более связного. Но здесь тебе виднее. Если ты созреешь – Беляев у себя, я видела, как он шёл в сторону корпуса. – А вдруг я просто выдаю желаемое за действительное? – Тогда он даст тебе в нос. Но неужели тебя это хоть раз останавливало? Юноша отрицательно покачал головой. Разговор плавно перетёк в долгое молчание. Где-то вдалеке были слышны стук дятла и счёт кукушки. Листья медленно шелестели под лёгким ветерком. Высоко в небе беззвучно скользили пушистые белые облака. Время от времени со стороны реки доносилось одинокое уханье выпи. Пахло росой и травами. Казалось, что с каждым новым порывом ветра воздух становится свежее и чище. Внезапно парень поднялся на ноги и без лишних объяснений, взвалив на плечи инструмент, сломя голову помчался к вожатскому корпусу, успев только напоследок поблагодарить опешившую Женю за ужин. Пока он бежал, вся собранная и отложенная за эти дни информация успела вихрем пронестись в его голове. Несколько человек пытались его окликнуть, но Юра не видел перед собой ничего, кроме намеченной цели, до которой оставалось каких-то несчастных три-четыре метра. Пролетев через двор, он в несколько прыжков взбежал по ступеням к заветной двери и дёрнул ручку. Оказалось заперто, но комната явно не была пустая. Юра постучал, но ему упёрто отказывались открывать. Он заколотил изо всех сил, и тогда по ту сторону наконец послышался звон ключей. Не успел владелец комнаты провернуть замок до конца, как Панкратов буквально влетел в помещение, хлопнув дверью с таким порывом, что та едва не вылетела из ржавых петель. Стоявший в проёме светловолосый мужчина в распахнутой клетчатой рубахе и серых спортивных штанах отшатнулся и исподлобья взглянул на дебошира, который имел наглость так бесцеремонно врываться в его обитель. Юра некоторое время молча разглядывал его с ног до головы, а затем тихо прошептал: – Так больше продолжаться не может. Я знаю, что ты велел мне держаться подальше от этой комнаты, как и в целом держаться подальше от тебя. Но, знаешь, мне уже наплевать. Если после того, что я сейчас сделаю ты решишь расквасить мне нос или вколотишь в стенку – так тому и быть. Значит, я заслужил. – Панкратов, какого чёрта ты творишь?! Музыкант не ответил. Не говоря больше ни слова, он аккуратно положил на пол гитару, глубоко вздохнул и сделал несколько неуверенных шагов в сторону Гриши. Тот не стал отступать, потому что наверняка понимал, что мальчишка даже при всём желании не сможет ему ничего сделать. И, к своему счастью или сожалению, оказался прав. Вместо удара или очередной истерической волны, которую ожидал получить вожатый, произошло нечто совсем иное. Юра стал на носки, схватившись за воротник его рубашки, и утянул в поцелуй, что получился неожиданно нежным – скорее, это было похоже на прикосновение лепестков первых полевых цветов к разгорячённой коже. Даже не пытаясь сопротивляться, Гриша почему-то позволил этому странному объятию продолжаться ровно столько, сколько надо было. Губы у Панкратова были мягкие и влажные, пахли они очень вкусно и волнующе, и Беляев, хоть старался держать себя в руках, заметно поплыл под натиском этих упоительных ощущений. Наверное, он вообще не понял, как это случилось, но его ладони сами легли на чужую талию, впиваясь пальцами в молочную кожу. Юра понял, что снова теряет контроль над собой, наконец освободился из чужих объятий и, вытерев рот тыльной стороной ладони, молча уставился в пол в ожидании наказания за свою наглость. Секунды неумолимо мчали вперёд, а никакой реакции от вожатого не было. Тогда Юра поднял на Беляева глаза и вдруг опять стал похож на зашуганного котёнка – казалось, он осознал, что только что натворил. Не медля ни секунды, парень схватил гитару и направился к выходу. Гриша оставался стоять на месте, словно вкопанный. Одному чёрту было известно, что сейчас творилось у него в голове. – Прости. Никто не узнает об этом, я обещаю, – виновато пробормотал Панкратов и исчез за дверью. Из комнаты послышался сдавленный вздох и звук тела, упавшего на скрипучую кровать. Некоторое время оттуда доносилось тихое бормотание, потом последовал протяжный стон, сразу перешедший в жалобное поскуливание. Но Юра уже этого не слышал. Сейчас он больше всего хотел спрятаться от самого себя, от Гриши, от ситуации. По лицу он, конечно, не получил, но их отношения уже точно никогда не станут прежними. Как же всё запуталось… На ватных ногах он побрёл к своему корпусу. Интересно, что в итоге скажет Беляев? Если б можно было сделать вид, что ничего не произошло… Как это глупо, ей-богу. Глупее не придумаешь. Такого позора он никогда в жизни не испытывал. В голове звучало только одно: «Какой же я всё-таки идиот».