Взвейтесь кострами, синие ночи!

Щёки горели. Юра бежал вдоль лагерных улочек, слегка задевая макушкой низкие ветки деревьев. В этот момент он ненавидел всё: эту смену, Гришу, свои трепетные чувства к нему. Но больше всего Панкратов ненавидел себя самого. «Зачем я с ним связался, зачем?» – думал он, не прекращая свой путь в никуда. Парень действительно не понимал, куда идёт. Он пока ничего не соображал, а помнил только, что пару минут назад, вероятно, окончательно разрушил оставшиеся мизерные шансы на примирение с Беляевым. Но настроение было такое, что идти хотелось ещё и ещё, и почему-то казалось, что если он сейчас остановится, то вожатый нагонит его, заслуженно даст по лицу и вышвырнет к чёртовой матери из лагеря. Поэтому Юра продолжал отдаляться от старого двухэтажного корпуса, уже едва переставляя уставшие ноги. Он хотел только одного: исчезнуть – чтобы не видеть и не слышать ничего вокруг. Наверное, со стороны музыкант был похож на собачонку, потерявшую хозяина – лапы постепенно начинали дрожать, а взгляд цепенел на чём-то совсем постороннем. Но, как ни странно, оказавшись за пределами лагеря, Панкратов вдруг понял, что больше не чувствует раскаяния и стыда. Наоборот, где-то в глубине души возникла и укрепилась уверенность, что его поступок – все эти бессонные ночи, метания, перебежки и даже этот злосчастный поцелуй – был необходим. Он нужен был сейчас, немедленно и для них обоих. И если бы ровно в этот момент на пути оказался Гриша, Юра прыгнул бы на него, даже не посмотрев. А если бы ничего не вышло, он всё равно подбежал бы к нему, осторожно обнял бы, прижимаясь к неспешно вздымающейся груди, и даже сказал бы что-нибудь примирительное и мягкое. И, святые небеса, как бы ему сейчас хотелось, чтоб точно так же Гриша погладил его по голове и обнадёживающе шепнул в ухо: «Не горюй, цветочек. Я рядом». Юра безнадёжно махнул рукой, отгоняя от себя столь сладкие, но столь болезненные фантазии, и, сославшись на нехватку энергии, повалился на траву. В здешних краях вечерело поздно. Солнце, уже опускавшееся за горизонт, висело в небе красноватым дымком, что придавало пейзажу томную красоту. Юра посмотрел на видневшийся неподалёку лес и мысленно пожелал ему спокойной ночи, напевая под нос строки одноимённой песни группы «Кино», что ему посчастливилось услышать ещё в 1986-м на одном из рок-фестивалей в Ленинграде: – А тем, кто ложится спать – спокойного сна, – юноша закрыл глаза, заводя руки за голову. – Спокойная ночь. Всё вокруг было похоже на поверхность размытого акварельного пятна – такие же почти разной длины волны сосновых и берёзовых стволов с трудно различимыми, невидимыми, будто скрытыми за защитной пеленой крон, просветами. Никаких признаков человеческого присутствия не было заметно – вокруг стояла глухая, почти полная тишина, иногда нарушаемая коротким уханьем филина, видимо, собиравшегося в вечерний полёт. Высокая трава, в которой притаился Юра, представлялась чем-то вроде стены, отгородившей его от остального мира. Вдалеке ещё были еле заметны маленькие пионерские домики, напоминающие своей архитектурой ульи. Теперь, когда солнце уже село, почти всё пространство между домами заволокло мраком, и только смутно различимая полоса асфальта блестела в темноте, словно пунктирная линия в геометрии. В небе, над лесом, изредка вспыхивали далёкие яркие звёзды, подобные маячкам на борту лодки. Пахло полынью, озоном и чем-то непонятным, но приятно успокаивающим. В такую ночь можно было наверняка забыть о чём угодно – при желании забывалось всё. Хотелось просто лежать неподвижно, чувствуя, как по спине пробегают лёгкие мурашки, и смотреть на блики луны на траве, прислушиваясь к тихим далёким голосам и шорохам ночи. Для Панкратова и его истерзанного сердца это было похоже на дрёму, в которой не существовало ни обстоятельств, ни страхов, ни необходимости делать что-то. Казалось, и время остановилось, и он сам – ничто, и всего остального нет вообще. Над дорогой висела белая лента Млечного Пути, а луна на её фоне казалась неподвижным бледным пятнышком на сияющем своде небес. Всё вокруг было настолько родным, что музыка ветра казалась ему колыбельной. Накатывали и уходили лёгкие волны воспоминаний, и скоро Панкратов погрузился в сон, похожий на глубокую зимнюю спячку. Его разбудил звук радио, что доносился с площади. Открыв глаза, он огляделся по сторонам и увидел, что больше не лежит на траве в поле под звёздным небом, а сидит на собственной кровати в родном корпусе. На гвоздике позади него висела гитара, на стуле аккуратной стопкой были уложены его вещи, и на какое-то мгновение Юре показалось, что весь прошедший день ему приснился. Эта мысль даже несколько взбодрила его, но осознание своей вчерашней ошибки мигом вернуло Панкратова к реальности. Стараясь выглядеть беззаботным, он медленно оделся, вышел из комнаты и спустился по лестнице вниз. В коридоре, как всегда, было шумно, но это уже его не волновало. Сделав несколько шагов по направлению к выходу, он вдруг услышал за своей спиной знакомый голос: – Привет, Лютик! – к нему на всех парах неслась Лена. – Да стой же ты, поговорить надо! – Внимательно тебя слушаю, – парень замедлил шаг, но продолжил идти в сторону умывальников. – И тебе привет, кстати. – Ты что опять с Гришей сделал? – А что я с ним сделал? – Он... сломался, – девушка хихикнула и пихнула Панкратова в бок. – После твоего ухода. Признавайся, проныра, что ты уже натворил? – Ну вот пусть он сам тебе и расскажет. И что вообще означает твоё «сломался»? Лен, правда, не говори загадками, голова не соображает ни черта. – Ну... Ты ушёл, а я тут же пошла к Беляеву, чтоб проверить всё ли нормально. А то ты так дверью грюкнул, явно злой был, не так ли? – Не так, – Юра выбрал тактику отвечать максимально коротко и сухо. – Говори дальше. – Хм, – Лена обиженно смахнула с плеч косы. – В общем, захожу к нему, а он на кровати валяется. В потолок смотрит и ни на что не реагирует. Никогда его таким не видела. Бубнит что-то непонятное, край рубашки в руках мнёт. Я его зову, а он не отвечает, будто и нет меня вовсе. А потом ка-а-а-ак подскочит, ка-а-а-ак выбежит из комнаты. Видать, за тобой побежал. Ты его не встретил? – Нет, я за лагерь ушёл. На звёзды смотрел. – То-то я думаю, от него полынью воняло, когда он вернулся. Забавно... Ты с поля на своих двух приполз? – Не помню. Я уснул, а проснулся в своей комнате. – Какая прелесть. Ну ладно, я узнала всё, что хотела. Спасибо, Юрик. Побежала руководить, у вожатых огромный план на день. А то на сегодня дожди передавали по радио, нужно много чего успеть, а Гриша на меня свой отряд скинул, сказал, что неважно себя чувствует и что ему лучше отлежаться... Увидимся за обедом! Лютик ничего не ответил. Впрочем, Лена и не ждала ответа. Она давно поняла, что её компания сейчас не к месту, поэтому шустро упорхала восвояси. Юра остался один на один с дорогой, бескрайним небом и собственными домыслами. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул. Внутри рождалась тревожная песня, которую хотелось спеть, но он боялся, что не в силах будет подобрать слов, да и вообще не будет способен выйти из тихого сосредоточенного оцепенения, в котором пребывал всё это время. Ледяная вода умывальников не помогла мозгам встать на место, порождая тем самым новый поток различных мыслей. Выходит, это Гриша принёс его в комнату? Но зачем? Юра ведь не первый раз за смену сбегал куда глаза глядят, но ни разу Беляев не соизволил пойти за ним. Интересно, что бы почувствовал сейчас вожатый, если бы видел его? Былое отторжение? Неприязнь и непринятие? А может, жалость? Или заботу и... любовь? В эту секунду Юра вдруг понял, как сильно ему не хватает Гриши. А ещё говорят, в трудные минуты человек способен увидеть саму суть вещей... «А вдруг он просто решил напоследок поиздеваться надо мной? Наказать таким изощрённым способом?» – подумал он с тихой и горькой иронией. Так или иначе, был только один способ это проверить. Уверенными шагами он направился в сторону девчачьего корпуса. Дорога вилась по обсаженной дубами аллее, по обеим сторонам которой росли кусты диких роз. От их цветов поднимался сладковатый дурманящий запах. Впереди показались девочки, занятые черчением классик и игрой в резиночки. Увидев Юру, они отвлеклись от своих занятий, сбились в кучку и принялись о чем-то оживлённо переговариваться. Их голоса звучали звонко и весело, словно в безоблачном небе переливались разноцветные радуги. Панкратов манерно поправил галстук и шагнул в сторону юных пионерок. – Доброе утро, девочки, – приветливо поздоровался он и огляделся на разрисованный различными рисунками асфальт. – Какие чудесные картины вы нарисовали, точно произведения искусства. Хоть сейчас в Третьяковку. А сколько у вас для этого труда фантазии. Молодцы! А я как раз шёл у вас мелок одолжить. Мне ненадолго. Можно? – Доброе утро, – робко захихикали пионерки. – Конечно, можно, бери. Только верни потом, ладно? Нам их Елена Семёновна дала. – Конечно, я через Женю передам, ладно? – Как тебе самому будет удобно, Юрочка. Панкратов на это лишь с улыбкой кивнул и, взяв у одной из девочек мел, быстро пошёл к злосчастному вожатскому корпусу. Грозовые тучи, что летели со стороны райцентра, теперь были видны ещё отчётливей, а это не вселяло юноше уверенность в том, что шалость удастся. Тем не менее он продолжал шагать вперёд, с подозрением вглядываясь в каждый куст, мимо которого проходил. Время от времени он останавливался, чтобы прислушаться к долетавшим издалека ударам грома, которые сейчас казались какими-то особенно громкими и зловещими. Но ни одна капля так и не упала ему на голову, и он в конце концов успокоился. Видимо, гроза переместилась дальше на север. Впрочем, это ненадолго – в небесах уже вовсю гуляет ветер. Глазами Юра снова нашёл знакомое окно, прикинул наилучшее расстояние для своего рисунка и принялся шустро, но аккуратно выводить на асфальте ровные крупные буквы. Периодически он отходил назад, чтобы прочесть про себя особенно нравившееся ему слово «Беляев». Всё-таки Гриша оторвёт ему голову за это, но Панкратов надеялся, что дождь скроет следы его преступления после того, как данное сообщение дойдёт до адресата. Когда с надписью было покончено, он зашёл за угол здания, скрылся в кустах и издал громкий свист, чтоб привлечь внимание вожатого. Послышался глухой звук скрипучей оконной рамы, хриплое «зараза» Гриши, а вслед за тем ленивая флегматичная матерная тирада. Юра осторожно выглянул из кустов, понял, что его не заметили, и, стараясь не издавать шума, рванул куда подальше. Теперь надо было найти безопасное место, где можно было бы спрятаться от надвигающегося дождя, но в то же время сохранить за собой выигрыш во времени. Возвращаться к себе в комнату – глупо и бессмысленно, поэтому он решил обойти лагерь, выйти к краю территории и найти подходящее укрытие там. Ноги сами принесли его к мосту у реки. Вот здесь, пожалуй, можно отсидеться до темноты. Теперь надо сделать вид, что он давно находится тут. Юра устроился на берегу, прислонившись к дереву, и закрыл глаза. Музыкант не знал, сколько так просидел, но на него сверху упала тяжёлая капля и заставила его вздрогнуть от неожиданности. В тот же момент он отчётливо услышал очередной раскат грома. «Надо было пойти к Жене... Или к Ларе-Баре, она бы меня отмазала», подумал Юра, и этот короткий обрывок мысли показался ему таким трагически прозрачным, что он окончательно почувствовал себя в западне. Быстро темнело. Грозная стихия, словно охотясь на пойманную в силки птичку, постепенно подступала к лагерю. Совсем рядом застучал ливень, сопровождаемый порывами ветра. Оставаться под деревом во время такой непогоды было небезопасно, это Юра хорошо запомнил ещё с уроков ОБЖ. Он поднялся на ноги, шагнул в сторону моста и двинулся вдоль берега, высматривая себе новое убежище. Дождь безжалостно бил по траве, вымывая в ней тёмные полосы, и каждый шаг давался Юре с трудом, словно он шёл по жидкой грязи, которая при каждом соприкосновении с подошвой кед превращалась в вязкую массу. Накрыв голову листом лопуха, который ему посчастливилось найти, юноша сделал ещё несколько шагов и вдруг увидел небольшой подмосток, притаившийся под ветками ивы. С трудом переводя дыхание, он встал на него и огляделся. Громыхнуло совсем рядом, и его обдало мокрым и холодным воздухом. Юра испуганно съёжился, втянул голову в плечи и попытался сжаться в комок, чтоб как-то защититься от беспощадных струй дождя. Но укрыться было негде. Брызги то и дело попадали в лицо, и он изо всех сил сощурился. Внезапно рядом послышался тихий шорох и звук удара капель обо что-то плотное. – Наконец-то я тебя нашёл. Позади Панкратова стоял Гриша, держа в руках старый зонтик. Его лицо было мокрым и мрачным, а волосы небрежно слиплись на лбу. Юра поднял на него взгляд. Тот неуверенно улыбнулся и протянул ему зонт. – Надо быть осторожнее, – сказал он. – Или тебя не научили не сбегать хер знает куда во время грозы? Ты как всегда. Заваришь кашу, а мне потом расхлёбывай. Идём отсюда, – Беляев протянул руку, помогая Юре вылезти из укрытия. – Ты зачем вообще убежал, бестолочь? Я ведь и так знаю, что это ты сделал. – Не понимаю, о чём вы, Григорий Васильевич, – ответил Панкратов, отворачиваясь и засовывая руки в карманы. – Я всё время сидел тут. – Юр, сказки можешь рассказывать октябрятам, не мне. В этом лагере больше никто не додумается написать у корпуса «Беляев – имбецил», кроме тебя. Радуйся ещё, что твои художества сейчас дождь смывает, а не то я бы вручил тебе ведро с щёткой и ты бы сам пошёл оттирать это безобразие. Идём, а то простудишься. Он всего происходящего Юру словно прорвало. – Никуда я с тобой не пойду! – огрызнулся он, стараясь говорить тише и, по возможности, придать голосу интонации непримиримости. – Ты уж определись! То ты меня игнорируешь, то потом разыскиваешь с зонтом по всему лагерю. Что с тобой не так?! Может, это ты у нас заболел? Или что это вообще такое? Ответь, мне уже даже интересно стало, чем всё это закончится. Ты нравишься мне, я нравлюсь тебе, так в чём проблема, Гриша? Давай, скажи то, что ты всегда говоришь! «Из комсомола выгонят! Бла-бла-бла!», – передразнил Панкратов. – Знаешь, что я думаю по этому поводу? Да чихать я хотел на твой комсомол! Почему ты вечно им так прикрываешься? Что хорошего сделала для тебя партия?! Тебе напомнить о том, по чьей вине ты живёшь не в своём родном городе? Из-за их идиотского решения ты сюда попал! Если бы не они – не было бы нашего знакомства, о котором ты так жалеешь! Ничего бы этого не было! И того злополучного поцелуя не было бы! А я ведь как идиот бегал за тобой в попытках понять, что же происходит! А ты что? Вместо того, чтоб, чёрт возьми, поговорить со мной по-человечески, строил из себя каменную глыбу в надежде, что я так просто отстану от тебя! Как бы не так! Моё сердце ты всё равно беспощадно топчешь уже почти год, мне терять нечего. Так что давай, добей уж его наконец. Не стану я тебя останавливать, не напрягайся. Только одного мне не понять. Какого лешего ты в вожатые попёрся, зная, что я приезжаю каждый год? И что наверняка захочу до тебя достучаться? Или мои письма не доходили до тебя? Те самые письма, что я писал тебе сквозь невероятную боль, потому что такой дорогой моему сердцу человек даже не соизволил попрощаться со мной в том году, – он тяжело выдохнул и смахнул с лица налипшие волосы. – И вот мы здесь, делай с этим, что хочешь. Лютик нарочито развёл в стороны руки, демонстрируя полную свободу действий, и стал ждать продолжения. Ожидание длилось недолго. Гриша недовольно нахмурился и, произнеся только короткое «Поэтому и попёрся, истеричка», заключил юношу в объятия. Тот попытался вырваться, но Беляев прижал его к себе ещё крепче и тяжело задышал. Некоторое время Юра, как мог, сопротивлялся – хотя бы просто из чувства противоречия, и делал всё возможное, чтобы не выдать этим свою слабость – но в конце концов не выдержал и поддался: расслабился в крепких руках, и вскоре его голова покорно опустилась Грише на плечо. Даже непогода начала постепенно стихать, и по дороге теперь летели только редкие капли. Беляев по-прежнему прижимал музыканта к себе и молчал. Юра сделал вывод, что сейчас будет очередной неприятный момент, и уже собирался спросить, не пора ли идти, но тут Гриша заговорил сам: – Знаешь, я никогда не представлял, что способен любить кого-то вроде тебя. И никогда не думал, что мне будет кого-нибудь так сильно не хватать. У меня даже и слов-то нужных не осталось, чтобы сказать, как я по тебе скучаю. Ты действительно много значишь для меня, это правда. Ты даже не представляешь, насколько. И как часто я одёргивал себя от желания просто собрать вещи и рвануть в Москву. И с какой тоской я перечитывал каждые твои письма. А я ведь даже не понимал всей глубины твоего чувства, и ты вряд ли поверишь, как часто в последнее время я ненавидел себя за это. Прости меня. Я думал, что ты... – его плечи мелко задрожали, а пальцы сильнее вжались в чужую спину. – Что ты просто от самогона так себя вёл. Мне было так стыдно от того, что я воспользовался положением тогда. Я ведь не был пьян, знаешь? От этого мне вдвойне не хотелось встречаться с тобой. Я надеялся, что ты забудешь меня, что ты сможешь отречься от всего, что нас связывало. Но с каждым новым письмом я понимал, что это невозможно. Вот я и решил согласиться на должность вожатого. Думал, увижу тебя и станет легче. Не стало. Я чуть с ума не сошёл, когда на перроне услышал аромат твоего одеколона. Весь вечер просидел над нашей фотографией и прорыдал, представляешь? Никогда такого не было. Не говоря уже о том, что со мной было после твоего вчерашнего визита. – Гриш... – еле слышно пробормотал Юра, запрокидывая голову, чтобы посмотреть ему в глаза. – Я ведь тоже страдал. От того, что мы столько времени не могли говорить друг с другом. Ты бы знал, как я это ненавидел! Я действительно пытался заглушить воспоминания, но оказалось, что избавиться от чувств у меня не получится никогда. Мне так было важно понять тебя. Я уже даже отбросил попытки верить в то, что моя любовь может быть взаимной... Хотелось хотя бы вернуть друга. Моего дорогого друга, коим ты был все эти годы. Но в последнее время моя уверенность в том, что я тебе нравлюсь, ослабла, а потом и совсем пропала. А дальше... Я понял, что всеми силами обязан завоевать твоё внимание. Хотя бы ради того, чтоб ты лично в лицо высказал мне всё, что думаешь... Какой же я идиот. – Из нас вышла бы хорошая пара, – улыбнулся Гриша и погладил Юру по голове. – Идиоты с имбецилами неплохо уживаются. Тот слегка хихикнул, а Беляев продолжил: – Прости меня за всё, что тебе пришлось пережить. Я многое понял после твоего вчерашнего ухода. – Например? – Например, что хочу вечность носить тебя на руках, – в доказательство своих слов Гриша одним резким движением приподнял Юру, от чего тот захихикал ещё сильнее и соприкоснулся с ним лбами. – И что хочу снова и снова повторять вчерашний поцелуй. Если ты позволишь. Парню не верилось в то, что происходящее ему не снится. Ему хотелось навсегда сохранить эти минуты в памяти, несмотря на то, что они казались какими-то сюрреалистичными, неестественными и абсолютно несвязанными с реальностью. Гриша продолжал держать его на весу, молча дожидаясь ответа. Юра, ощущая себя совершенно счастливым, кивнул и медленно закрыл глаза, чувствуя, как тело постепенно возвращается в блаженное состояние невесомости и отрешённости от всего, что его окружает. Он как будто парил в небе – в этом больше не было никаких сомнений. Даже если бы сверху ему сейчас ударила молния, он бы не обратил на это внимания. Но гроза уже давно ушла на юг, оставляя этих двоих наедине с собственными чувствами стоять уже под ненужным зонтом. Беляев несколько секунд пристально смотрел на Панкратова и наконец решился. Он нежно поцеловал Юру в губы, но тот, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бешено бьётся сердце, лишь чуть крепче прижался к Грише, словно опасаясь, что он может исчезнуть, как мираж. Поцелуй становился всё глубже и длиннее, и Лютик понял, что начинает терять способность здраво мыслить, растворяясь в этом почти наркотическом блаженстве. Было так хорошо, что хотелось остаться здесь навсегда, но Гриша наконец осторожно отстранился и поставил юношу на землю. Тот ощутил, как всё его тело пронизывает лёгкая, почти незаметная дрожь, и пришёл к выводу, что это от волнения. Гриша ласково провёл рукой по его щеке и мягко улыбнулся. Юра поднял глаза и встретил его взгляд – в нём было столько любви и понимания, что в его груди не осталось места ничему, кроме полного и всепоглощающего счастья. – Гляди, – Беляев закрыл зонт и указал его концом в небо. – Это значит, что всё у нас будет хорошо. Правда же? – Ух ты. Действительно. Добрый знак. А как же твой комсомол? – К чёрту комсомол. Сейчас у меня есть кое-кто важнее. – Неужели? – Юра ехидно улыбнулся и взял его за локоть. – Кто же? Я его знаю? – Наверняка. Голубоглазый шатен, на щеках веснушки, очаровательная улыбка с ямочками, играет на гитаре, безумно талантлив и горазд на различные проделки. А ещё ему сносит крышу от самогона. Но я люблю его за то, что он есть. Он – это всё, что мне нужно. Не забывай об этом, пожалуйста. Я люблю тебя, Лютик. Юра хотел заявить что-то язвительное, но вместо этого густо покраснел и спрятал лицо у Беляева на груди, еле различимо шепча: – Я тебя тоже люблю. Пойдём домой, а то правда простудимся. Гриша кивнул и, не говоря ни слова, аккуратно взвалил Панкратова на плечо и неспешно направился в сторону лагеря под звуки звонкого смеха и наигранного протеста, лишь изредка оглядываясь на реку, над которой яркой полосой застыла радуга.