Взвейтесь кострами, синие ночи!

Лютик сидел на кровати, весело мотылял ногами и, изредка позёвывая, ждал пока кипятильник начнёт издавать в чашке характерное бульканье. Мокрая одежда заняла своё место на бельевых верёвках и сменилась мягким свитером и вельветовыми штанами. В углу относительно тихо звучали песни со старых пластинок, которые Юра в последние месяцы выучил до мельчайших переливов и перезвонов. Аромат добавляемых в чай кусочков сахара, напоминающий запах цветения календулы, щекотал нос, как при открывании банки с цукатами. В комнате было тепло и приятно, а за окном уже совсем стемнело и над деревьями засияли звёзды. Обычно эти вечерние минуты становились особенно родными, словно являлись единственным прибежищем от одиночества и тревог, заполняющих день. Но сегодня всё было иначе. Вдруг над ухом раздался знакомый голос, и Юра от неожиданности чуть не выронил чашку из рук. – О чём задумался, цветочек? Рядом с ним на кровать опустился Гриша, который до этого сидел за столом и тоже буравил взглядом кипятильник. – О тебе, о нас. До сих пор не верится, что всё так. Мы действительно помирились, – Панкратов постарался, чтобы его голос звучал по-прежнему бодро и доверчиво, но внутреннее напряжение давило на его язык тяжёлым камнем. Как же всё изменилось за последние несколько дней! Похоже, действительно налаживается жизнь. Но что будет дальше? Он даже не представлял. Беляев никогда не заводил разговоров на тему отношений, так что, с другой стороны, неизвестно было, как он на самом деле относится к тому, что происходит между ними. Со стороны это выглядело как чистейшей воды розыгрыш. – Успокойся, Лютик, – сказал Гриша, беря того за руку и нежно целуя в висок. – Мы и так потратили много времени из-за моих ошибок. Теперь у нас всё будет по-настоящему. Я обещаю. Пока моё сердце будет биться – никто не сможет занять в нём твоё место. Любовь не приходит и не уходит – она живёт столько, сколько ты захочешь. Верно? Не дожидаясь ответа, он наклонился над Юрой и прижался губами к его шее. Этого было достаточно, чтобы по всему телу пробежала горячая волна. – Да, Гриша, – прошептал Панкратов и на секунду закрыл глаза. – Я рад, что ты перестал со мной спорить. Допивай чай и ложись отдыхать. И даже не думай, что я позволю тебе проспать линейку. Подъем в семь утра. – Не хочу спать без тебя, – пробормотал Юра, крепче сжимая чужую холодную ладонь. – Останься... Я так тебя люблю... – И я тебя, – улыбнулся тот и, отпустив руку Панкратова, поцеловал его в кончик носа. – Но я не могу, утром надо будет рано вставать, а мне бы не хотелось тебя разбудить раньше времени. Давай, не капризничай. Ты же знаешь, что я бы остался, если бы не был вожатым. Но я посижу с тобой, пока ты не уснёшь. Хочешь? – Хочу... – шепнул музыкант, отставляя чашку и откидываясь на подушку. И тут же почувствовал, как тонкие пальцы, скользнувшие по его лбу, поглаживают щёку. От этих ласковых прикосновений по спине забегали мурашки, и Панкратов закрыл глаза, стараясь успокоить дыхание и дать этой теплоте заполнить всё его существо. Он давно не чувствовал себя таким счастливым и умиротворённым. Юра знал, что может позволить себе это только с Беляевым, и больше ни с кем. А ведь ему было всего восемнадцать, и он до сих пор плохо представлял, что может происходить с его сердцем и душой, когда рядом оказывается человек, которого он по-настоящему любит. Разумеется, юноша и раньше заводил лагерные романы, но только с девчонками и только на очень короткий срок. А теперь он понял, что с ним кто-то настоящий, и сейчас, на самом пике своего счастья, мог позволить себе расслабиться и раствориться в этом редчайшем и совершенно новом для него чувстве. Как трудно было подобрать нужное слово, чтобы описать то, что он испытывал. Но одно он знал точно – этот взрыв чувств был бесконечно важен для него. – Гриш... А, Гриш? – протянул Панкратов, не открывая глаз. – А ты завтра на концерт придёшь? Его сознание на время вернулось из мира иллюзорных грёз к реальности, и теперь он с интересом ждал ответа на свой вопрос. – Конечно, я люблю твои выступления. Готовишь что-нибудь особенное в этом году? – спросил Беляев, заметив, что мысль о концерте завтра займёт Юру целиком. – Небось новые пластинки привёз для дискотеки? – Это само собой. Там и Джексон, и Бон Джови, и Катарина Мюллер... Даже «Европу» и «Modern Talking» притащил. Всё, что хочешь. А если хорошо поискать, то можно даже что-то из «Kiss» или «Queen» достать. Хотя, если вспомнить то, как наш Владимир Анатольевич отреагировал в том году на «Twisted Sister», то, наверное, лучше воздержаться. Убережём деда от культурного шока. Для него у меня есть парочка неплохих романсов. И нам на медляк подойдёт. Ты ведь пригласишь меня на танец? – Дорогой, тебе не кажется, что это будет выглядеть несколько странно? Ты не подумай, я с радостью потанцую с тобой. Только не на площади. Давай встретимся после на нашем месте? Разобьём лагерь, распалим костёр, я ведь знаю, как тебе нравится треск углей. Будем только ты, я и наш лес. Больше ничего. Разве что сверчки, светлячки и ночные мотыльки. Что скажешь? – Скажу, что даже не догадывался о том, какой вы, Григорий Васильевич, романтик. Но ты прав, так будет лучше. Мне не хватало наших посиделок, так что не особо важно, где мы будем. – Тогда решено. А теперь спи, – Гриша поправил ему одеяло и поцеловал в уголок губ. – Сладких снов. Встретимся на линейке. Только без твоих шуточек, ладно? Панкратов в ответ улыбнулся и накрыл ладонью его руку. Со временем он перестал слышать всё, что происходило вокруг него: затих проигрыватель, умолкли птицы за окном, перестал булькать кипятильник. Не было слышно даже как через час с лёгким щелчком погас свет и как за Гришей тихо клацнула дверь. Юра погрузился в свой мир, где постепенно исчезали границы между реальностью и наваждением. Там были лес и костёр, дорога, которая всё время петляла и пряталась от него за деревьями, и даже что-то похожее на музыку – словно кто-то настраивал радиоприемник, стараясь поймать частоту, на которой звучал проигрыш медленной песни в его голове. Мелодия становилась громче, перерастая в невыносимый звон, и Юра открыл глаза. За окном было уже светло, а на прикроватной тумбочке жалобно надрывался будильник. Панкратов спустил ноги с кровати и подошёл к столу, чтоб опрокинуть в себя стакан-другой прохладной воды. Но то, что он увидел, вмиг заставило его забыть о своей жажде и опуститься на табурет, расплываясь в улыбке. На столе в пол-литровой банке стоял небольшой букет из диких роз, кусты которых украшают дорогу к девчачьему корпусу. Рядом лежала записка, написанная неровным почерком: «Доброе утро, цветочек! Думаю, нам не суждено будет много взаимодействовать сегодня днём, но знай, что до вечера все мои мысли всё равно будут заняты одним тобой. С нетерпением жду концерта и нашего похода, если ты не передумал. Не опаздывай на линейку. Целую, Гриша». Юра потряс головой, приходя в себя, и почувствовал вдруг, как краснеет. Он некоторое время думал над написанным, осторожно потрогал розы и решительно вышел из комнаты, направляясь к площади, где его наверняка ждал отряд и вожатый. Юноша был счастлив и потому не заметил, как в два счёта оказался на месте. Там уже толпились пионеры, и Юра торопливо встал в строй, чувствуя на себе любопытные взгляды товарищей, но его больше беспокоила мысль о том, как посмотрит на него Беляев и какую тактику выберет для того, чтоб скрыть свои истинные эмоции. Потому что попасться было нельзя и если их кто-нибудь раскроет – могут быть неприятности у них обоих. Гриша вместе с остальными вожатыми показался из-за угла спустя пару минут. Он шагал с таким видом, будто ничего не произошло. Юра втянул голову в плечи, словно ожидая удара молнии по своей черепушке, но Беляев вдруг подмигнул ему, и у того сразу отлегло от сердца. А Гриша, подойдя к строю, тихо и неторопливо заговорил, меряя глазами своих юных подопечных: – Доброе утро, дети. Прежде чем вы отправитесь на зарядку, а затем в столовую, мне бы хотелось вам кое-что сообщить. Итак, те, кого я сейчас назову, должны сделать шаг вперёд и встать рядом со мной, – его голос, сначала спокойный и вкрадчивый, постепенно набирал силу, и к концу фразы он уже звучал как труба; в то же время он не терял ни капли властности, и слова его ясно доходили до слуха каждого из стоящих в строю ребят. – Добрынин Алексей, Пригожин Владислав, Свиридова Мария, Калиниченко Пётр, Лебеда Надежда, Куницына София, Протасов Игорь, Мышкина Евгения и... Панкратов Юрий, – на последнем имени его голос еле заметно дрогнул, но вожатый не подал виду. – Эти люди на сегодня освобождены от каких-либо дополнительных занятий, так как именно благодаря им этим вечером состоится концерт, а после дискотека. Правила, как всегда, те же: первый, второй и третий отряд присутствуют до восьми вечера, четвёртый, пятый, шестой – до девяти. Остальные – до десяти. Всем всё ясно? Хорошо. В таком случае – следуйте к умывальникам, приводите себя в порядок, и марш на зарядку. Сбор у столовой в восемь. Вопросы есть? Вопросов нет. Ну и отлично. Все свободны. А вы, молодые люди, – он бросил взгляд на шеренгу из девяти человек. – Задержитесь. Свои обязанности на день все знают? Лёша и Петя на освещении, Маша, Соня и Надя на украшениях и афише, Игорь и Влад на аппаратуре, Женя и Юра на программе. Не забывайте только вовремя являться в столовую. Успехов. С этими словами вожатый направился к стадиону, мысленно оставляя толпу пионеров на попечительство Панкратова, так как ему не впервой приходилось управлять подобным коллективом. Ослепительно улыбнувшийся музыкант хлопнул Петю по плечу, сказав только «пацаны, в этом году без пиротехники», после чего все ребята заспешили к умывальникам. На стадионе уже вовсю шла зарядка, и можно было больше не торопиться, наслаждаясь свободой. Мальчишки приседали и отжимались от прохладного бетона, девочки прыгали через скакалку и гоняли резиновый мячик, весело перекликаясь и бросая робкие взгляды на ребят постарше. Одному Юре было абсолютно наплевать на любые занятия. Пользуясь статусом «сердечник», он спокойно прохаживался вдоль беговых дорожек, сочиняя на ходу какую-то песенку. В его глазах время от времени вспыхивали весёлые искры, и, если на него никто не обращал внимания, он даже негромко напевал себе под нос, и можно было подумать, что поёт совершенно счастливый человек. А ребята на стадионе тем временем постепенно начали выстраиваться в шеренги друг за другом и вприпрыжку шагать в сторону столовой. Как раз вдалеке был слышен звук горна. Есть совершенно не хотелось. Юра подумал, что пропускать завтрак было бы глупо с его стороны, особенно зная, что Лара-Бара приготовила его любимую творожную запеканку со сгущённым молоком, но ему было совсем не до еды. Даже манящий аромат ягодного киселя не изменил планов музыканта, и Панкратов, намеренно слегка отстав от строя, завернул за угол и побежал к зданию кружков. Гриша бы наверняка начал ворчать на него за это решение, но та мысль, которая уводила сейчас юношу от столовой, была куда важней. Он молниеносно залетел в музыкальный клуб и опустился на круглый табурет напротив раскрытого рояля. Видимо, Женя играла вчера и забыла закрыть инструмент. Руки сами опустились на клавиши, а слова спокойно укладывались на музыку. Песня получалась плавной и мелодичной, способной умиротворить самого искушенного и взбалмошного человека, но Юре казалось этого мало. Захлопнув крышку, он взялся за аккордеон, что пылился в углу. Затем в ход пошла флейта, труба, скрипка, гитара, но всё равно выходило не так, как задумывалось. – Так и знала, что найду тебя здесь! Ой, а что ты делаешь? В дверном проёме показалась Женя. От неё приятно пахло сдобой и молоком, сразу было видно, что она только вернулась из столовой. Юра взглянул на часы. Девять. Надо же, он и не заметил то, как целый час провёл за песней. – Да так, сочиняю кое-что. Только инструмент не могу подходящий выбрать. – Укулеле пробовал? – А у нас разве есть укулеле? – Ну да, просто надо знать, где искать, – девочка подошла к шкафчику и достала оттуда маленькую гитару на четыре струны. – Вот, держи. Женя оказалась права. В руках у Панкратова инструмент звучал совсем по-иному. Правильно. Так, как и надо было. Наконец юноша был доволен результатом. Ведь этим вечером будет петь не он, а музыка, а это куда важнее. Раз уж ему сегодня будет дарована гармония, грех не воспользоваться ею на все сто. Улыбнувшись про себя, он ещё раз пробежался по аккордам, проверяя, всё ли правильно. Инструмент должен быть идеальным, иначе звук может просто пропасть. Аккорды выходили звонкими и ровными, музыка была спокойной и уверенной, а качество исполнения – безупречным. В самый раз. Вот оно. Он почувствовал, как по телу разливается умиротворение. Всё будет хорошо. Юра услышал, как за его спиной хлопнула дверь. – Ну что опять случилось? – возмутился музыкант, поднимаясь на ноги. – Сказано же было: не мешать нам! Или у нас сегодня день открытых две... Договорить он не успел. На плечо легла тяжёлая рука, и, резко обернувшись, он увидел ухмыляющуюся физиономию Беляева. Юра поднял глаза, в упор посмотрел на товарища и снова опустил взгляд. Гриша сразу всё понял, но на всякий случай решил объясниться: – Поесть принёс. Я же просил не пропускать походы в столовую. Или я это говорил для флагштока? – Я не хотел есть, Григорий Васильевич. Просто меня вдруг на музыку потянуло. Ну, словно навязчивая идея, что ли... – Именно поэтому я здесь, – вожатый протянул ему небольшой контейнер с запеканкой. – Позавтракай нормально, а там хоть до обеда не вылезай отсюда. – Ладно, спасибо. И спасибо за... – Юра перевёл взгляд на Мышку, которая старательно делала вид, будто их не слушает. – Я рад, что банка тебя устроила. Ладно, творите, не буду вам мешать. Жень, проследи, пожалуйста, чтоб этот горемыка добрался к обеду до столовой. Девочка кивнула, а когда за вожатым закрылась дверь и утихли шаги, подошла к столу, села напротив Юры, и засмеялась: – Ну и конспираторы же вы! «Банка» у вас, ага! Будто я не видела, как он утром у нашего корпуса цветы обрывал! Ой не могу! От её смеха Юре стало немного неловко, хотя он знал, что Мышка никогда не осуждала и не критиковала его. Наоборот, Женя даже оказывала ему поддержку, если это было в её силах, а дружила она с ним так долго, что он чувствовал за её колким юмором что-то очень искреннее. Он тоже засмеялся и спросил: – Ну и что ты про него подумала в тот момент? – Что подумала? А ничего. Мне ещё со вчерашнего вечера всё понятно стало. Вот как ты убежал, а он за тобой пошёл. Я его сразу раскусила. Потому что ты на себя похож стал, когда на линейку явился. Гляжу на тебя и вижу, что ты сияешь весь, а сам головой по сторонам, по сторонам... А когда Гриша на площадь пришёл, то тебе подмигнул еле заметно. Так вот, спешу сообщить, что жажду подробностей! Юра покачал головой, улыбнулся и, потрепав девочку по волосам, принялся завтракать. – Я потом тебе расскажу, ладно?

***

Вечерело. Долгожданная прохлада опустилась на гудящий в ожидании концерта лагерь. Тысячи крохотных огоньков зажглись на гирляндах по всей округе. Каждый фонарный столб, дерево или памятник украшались яркими разноцветными шарами, лампами и флажками. Откуда-то со стороны сцены доносилась едва различимая в вечернем воздухе музыка. Народ с довольными лицами толпился под деревьями, рассаживался на резные лавочки у подмостков, и вот на площади у эстрады появился Юра Панкратов, одетый в парадную голубую рубашку с расстегнутой верхней пуговицей, белых брюках с аккуратно выглаженными на них стрелками и в привычном тёмно-коричневом берете, что всегда был на нём во время выступлений. Он громко объявил о начале торжества и на сцену один за другим начали выходить пионеры разных возрастов со своими номерами. Зрителям было уготовано развлечение на любой вкус: сценки, песни, танцы, шутки, конкурсы – всё, что только придёт в голову. Публика ликовала и яро аплодировала каждому выступающему так, будто он выступал в последний раз. Юра же стоял за кулисами и нервно мял в руках берет. На нём, как всегда, была обязанность проследить за всем происходящим, чтоб всё прошло без курьёзов, а потом благополучно закрыть концерт своим номером и открыть начало дискотеки, запустив первые пластинки. Сейчас Юра нервно кусал губы. Его не беспокоили дети, сидящие напротив, не волновали выступающие, потому что он знал, что весь механизм работает слаженно, как часы. Никаких сбоев или поломок в нём быть не могло. Музыканта сейчас тревожило кое-что иное. Кое-кто иной. Широкоплечего высокого блондина было трудно не заметить в толпе школьников, тем более, он был чуть ли не единственным среди всех присутствующих полностью в чёрной одежде. «Как на поминках, ей богу», – мысленно прокомментировал внешний вид вожатого Панкратов и ухмыльнулся, прижимая ко рту костяшку указательного пальца. А Гриша, поймав на себе его взгляд, вдруг снова ему подмигнул. От этого незамысловатого знака по коже юноши пробежали мурашки, но он не показал виду, а только постарался улыбнуться в ответ. На сцене уже заканчивала своё гитарное соло Мышка, и Юра понял, что пришёл его черёд. Обратного пути не было. Он натянул на макушку берет и шагнул на сцену. Зал поприветствовал его громкими овациями, предвкушая что-то прекрасное. Даже вечно непоколебимый Гриша смотрел на него со всей теплотой, а в янтарных глазах читалось почти не скрываемое обожание. Панкратов исполнял одну песню за другой, чувствуя, как на лице помимо его воли расплывается широкая глупая улыбка. Но самое главное случилось потом, когда выступление начало близиться к финалу. Поправив колышки на укулеле, он произнёс: – У каждого из нас в жизни рано или поздно появляется человек, из-за которого мы совершаем те или иные поступки. Чаще всего они глупы и бессмысленны, но порой, благодаря присутствию важных и значимых людей, мы можем создавать что-то поистине чистое. Юра сделал паузу и, словно извиняясь, посмотрел на Гришу. Тот утвердительно кивнул головой. Дёрнулась первая струна. Ещё. Ещё. Проигрыш длился мучительно долго, пока наконец не зазвучали слова:

Треск углей костра, лёгкий ветерок. Мы с тобой устали и сбиваемся с ног. Сядем на траву, лагерь разобьём, Нам никто не нужен, ведь мы вдвоём! Только ты – это всё, что мне в жизни надо! Твой покой для меня – лучшая награда! Ласковый закат, пение сверчков, Водят хороводы звёзды светлячков. С нами, кроме леса, больше ничего – Можешь опереться на моё плечо!

Гриша смотрел на музыканта не отрываясь, а когда последний аккорд утонул в общем грохоте аплодисментов, указал ему взглядом на выход со сцены и сам пошёл следом. Юра это заметил, поблагодарил публику, поклонившись в привычной манере, объявил о начале дискотеки, запуская первую попавшуюся пластинку, и направился туда, где его уже ждали. Не успел он положить инструмент на место, как ощутил каменную хватку на локте. Гриша явно тащил его куда-то за собой, не говоря ни слова. Остолбенев от неожиданности, он не сделал даже попытки высвободить руку и, быстро переставляя ноги, двинулся за ним. Петляли они довольно долго, и, только миновав высокий забор, ограждающий территорию лагеря, вожатый наконец остановился: – Не зря я весь день ждал этого концерта, – проговорил он, прижимая Юру спиной к первому попавшемуся дереву и буквально нависая над ним. – Сегодня ты превзошёл сам себя. Особенно… с финальной песней. – Она правда тебе понравилась? Я всё утро её писал! Знаешь, она как раз о тебе! Мне очень хотелось бы, чтоб ты правильно уловил смысл и всё-такое. Специально из твоих слов составил, чтоб только ты понял... – Я понял. Беляев в одно движение завёл Юрины руки над его головой, обхватив тонкие запястья тяжёлой ладонью. Тот закрыл глаза, давая ему возможность выполнить задуманное. Это было нетрудно – он давно ждал этого момента и тело действовало само, словно подчиняясь внутреннему голосу. Всё случилось очень быстро. Казалось, вожатый произнёс ещё несколько слов, прежде чем их губы встретились, но в сознании осталось только это короткое движение – и всё остальное исчезло. Чувство, возникшее в мозгу у юноши, было намного сильнее, чем те, которые он переживал прежде. И было оно настолько сильным, что выдернуть его из пространства было почти невозможно. Гриша крепко прижимал Панкратова к себе, впиваясь пальцами свободной руки в чужую талию. Юре казалось, что его сердце где-то в животе, в каком-то сложном анатомическом блоке, и разрывается от невыносимого желания. Со стороны площади доносился припев песни «(I Just) Died In Your Arms», что невероятно правдоподобно описывало то, что сейчас между ними происходило. Музыкант действительно умирал в этих объятьях. Утопал в них, задыхался, а они нежно окутывали его, поддерживая и не давая упасть. Ни с кем в своей жизни Юре не было так хорошо. Гриша медленно разорвал поцелуй, с вызовом поглядел на Панкратова, что жадно хватал ртом воздух, и коротко произнёс: – Запрокинь голову. – З...зачем? – поинтересовался Юра, но немедленно исполнил требуемое, а затем ощутил на своей шее тёплое дыхание. Беляев осторожно провёл языком по пульсирующей яремной вене, вызывая блаженную дрожь, а потом прижался губами к ключичной впадине. Юра чуть изогнулся в его руках и снова закрыл глаза, боясь издать даже тихий стон, а Гриша продолжал водить носом по его шее и несколько раз как бы легонько укусил тонкую кожу, за что был вознаграждён громким выдохом. – Григорий Васильевич, а если нас кто-нибудь увидит? Ох! – ему пришлось резко сомкнуть губы, потому что очередной укус пришёлся на линию подбородка. – Что ваша совесть вам скажет на это непотребство? – Ничего не скажет, – вожатый отпустил чужие руки, предоставляя музыканту мало-мальскую свободу действий, подхватывая того под коленями и сильным движением прижимая к своей груди. – Она в доле. – Неужели вам настолько понравилась песня, что вы решили пренебречь безопасностью и забыть про формальности отношений «руководитель –подопечный»? – спросил парень, обнимая его за плечи, чтобы сохранить равновесие. – Вы даже не представляете, как это будоражит моё сознание. Я бы даже сказал, кхм, не только сознание. Во всём теле разливается такая сладость, что просто слов нет. Ведь сколько раз перед сном я мечтал о чём-то подобном, но… – он склонил голову и провёл кончиком носа по светлым волосам, – … и подумать не мог, что мои грёзы однажды воплотятся в жизнь, – Гриша вздрогнул, когда Юра принялся покусывать мочку его уха. – Как жаль, что это заканчивается. – О чём ты? – Лена собирает младших ко сну, ты разве не слышишь? Тебе пора возвращаться, скоро наших разгонять придётся. Да и мне надо сменить пластинки, я обещал девочкам Макаревича. К тому же у нас будет вся ночь впереди, не так ли? – Да, ты прав. Сейчас, – мужчина нежно потёрся щекой о чужое запястье. – Послушаю немного твоё сердцебиение и пойдём.

***

Юра был доволен проделанной работой. Пионеры и их руководители покидали площадь весёлыми и оживлёнными, что не могло его не радовать. В этом году даже зачастую вредный Владимир Анатольевич его похвалил за выбор музыки и организацию мероприятия, сказав, что это правильно, когда состав группы отвечает своему предназначению. Сейчас вечер был уже окончен, с площади и сцены сняли флажки и фонарики, а вся аппаратура заняла своё место в музыкальном кружке. С Гришей они договорились встретиться возле служебного выхода, у фонарного столба, и музыкант неторопливо пошёл вниз по улице, глядя себе под ноги. Он знал, что можно было не спешить, так как Грише ещё предстояло уложить всех спать и проследить, чтоб никто из его отряда не бедокурил, а это была задача не из лёгких. Впрочем, вожатый выглядел внушительно и не справиться с такой задачей просто не мог. Вообще, сегодня настроение было хорошим, и музыкант с удовольствием отвлекся бы от своих дум, но всё время перед глазами у него было точёное лицо Беляева, чуть насмешливо и лукаво глядевшее на него из-под светлой пряди волос. Юре снова и снова хотелось переживать минуту своей первой встречи с этим человеком – той самой минуты, когда, ещё ничего о нём не зная, он уже был в его власти, и каждый его взгляд, каждый вздох, каждое его слово и жест вызывали в нём сложную смесь чувств, значение и силу которых он сначала не понимал. Тогда было ясно лишь одно – для человека, внезапно обрушившегося на него всей своей стихийной мощью, Панкратов был как песчинка на ладони, и это выглядело так же смешно, как хрупкость стекла, которое при падении соприкасается с землёй. Но потом, когда Лютик перестал бояться его и научился понимать, ему вдруг стало казаться, что за сияющими точками медовых глаз скрываются омуты, которые так и манят нырнуть в них. Но он всё время сдерживал себя, не желая дразнить судьбу, не зная, что его ждёт в конце пути. Сейчас же Юра с удовольствием привязывал себе к шее огромный камень и шёл ко дну, навстречу этому короткому тёплому взгляду. Остановиться было невозможно, ведь, как ни парадоксально, именно эта асфиксия помогала ему дышать свободней. На «Красные Зори» опустилась ночь. Не было слышно привычной болтовни, шума и гама, которые всегда сопутствуют лагерной жизни. Где-то в небе бесконечно перекликались звёзды. Юра замедлил шаг и уставился на них, обдумывая события этого дня. В голове у него постепенно складывалось отчётливое понимание происходящего, и он поймал себя на том, что прислушивается к ночным звукам, пытаясь определить их природу. Ему казалось, что из-за дальних кустов раздавались мужские голоса и девичий плач. Вскоре он совершенно уверился в этом и пошёл на всхлипы, предварительно подняв с земли крупный камень. Голоса становились всё отчётливей, и он, аккуратно спрятав булыжник за спину, побрёл вперёд. Пройдя с десяток шагов, он увидел страшную картину: в зарослях шиповника сидела девочка лет тринадцати, а над ней стояло двое парней постарше, что, смеясь, задирали подол испачканного платья и бесцеремонно мяли его, пытаясь раздвинуть ей ноги. Её лицо было искажено гримасой, и она то и дело беззвучно повторяла: «Нет, нет, не надо!». По щекам текли крупные слёзы, а губы мелко дрожали. Юра впервые сталкивался с чем-то подобным, но по его сознанию прошла такая волна ненависти и отвращения, что он, не раздумывая ни секунды, кинулся вперёд, швырнув камень в сторону нападавших, и со всей силы ударил ближайшего к нему парня в грудь. – Оставьте её в покое, уроды! – с каким-то незнакомым придыханием и отчётливо произнося каждый слог, выкрикнул он. – Или слово «нет» для вас не знакомо? – А то что, сопляк? Напишешь мамочке телеграмму? – прыснув, отозвался второй парень, отступая на шаг назад и по-козлиному кривя рот. – Давно в рыло не получал? Юра презрительно усмехнулся, подумав, что у этих двоих даже не хватило ума предположить, что он может кого-нибудь позвать на помощь. Но тут же опомнился и испуганно посмотрел на их жертву. Девочка, как и следовало ожидать, уже практически успокоилась и даже перестала плакать – теперь в её широко распахнутых тёмных глазах застыл страх. Видимо, она почувствовала его взгляд, потому что вдруг шмыгнула носом и начала торопливо оправлять платье, словно от этого зависела её жизнь. Юра ещё раз пробежался глазами по своим противникам, оценивая ситуацию. Они оба были явно младше него, хотя в физическом плане у них было определённое преимущество: что первый, что второй были заметно шире и сильнее, а значит, могли без особого труда расправиться с ним врукопашную. Любой другой на месте музыканта просто сбежал бы, но ему придавал уверенности горький запах перегара, исходящий от этих двоих. Тот, которого он до этого отпихнул, вообще еле стоял на ногах, покачиваясь со стороны в сторону. На одежде его расползалась огромная жирная клякса, а в кулаке он сжимал какую-то палку, которой, вероятно, угрожал бедной девочке. Другой тоже не казался особо опасным – слишком маленький, полноватый и, по всей видимости, не особенно умный. И Юра решился. Прежде чем первый из нападавших повернулся к нему спиной, он рывком сократил расстояние до него и резким хлопком выбил палку из его ладони. Пока тот разворачивался, гитарист уже успел нанести ему прямой удар ногой в колено. Пионер рухнул на асфальт. Его товарищ попытался убежать, но Юра поймал его за воротник и несколько раз отвесил ему пинка – звук получался таким громким, что был хорошо слышен во всех близлежащих дворах. Скомандовав девочке «Беги!» и убедившись, что она не растеряется, Лютик повернулся к обидчикам. Парень, которого он отшвырнул ногой, уже поднимался с земли в попытке перехватить убегающую пионерку. Ничего хорошего из этого не вышло – Панкратов от души врезал ему в челюсть, так что тот опять растянулся на дороге. Второй обидчик, увидев, что лишился своей добычи, набросился на юношу – их кулаки с мерзким чавканьем врезались друг в друга, и Лютик ощутил во рту металлический привкус крови. Он успел перехватить руку, занесенную для очередного тумака, и ударить противника под дых, отчего тот согнулся пополам. Юра добавил ему ребром ладони по затылку, и парень, как куль с мукой, повалился на землю. Пока он стоял на коленях и приходил в себя, первый нападающий, воспользовавшись ситуацией, подкрался к музыканту со спины и, развернув его к себе лицом, прописал тому крепкую затрещину в область носа. Не дав ему опомниться, второй негодяй вцепился в его загривок и со всей силы толкнул на ствол ближайшего дерева. Отлетев на несколько метров, Юра упал на пыльный асфальт и тут же почувствовал, как по шее скатывается струйка теплой крови. Однако боли он не чувствовал – казалось, весь мир застыл в неясном предчувствии чего-то ужасного, и ничто уже не могло ему помочь. Юноша попытался встать, но ватные ноги подкосились, и он завалился на бок, отчего по спине пробежала мучительная судорога. Глаза закрылись сами по себе. – Какого дьявола здесь происходит? – донесся до него суровый голос из темноты. – Вы что натворили, сволочи? Паскуды! Ну ничего, Владимир Анатольевич знает, что делать с такими, как вы. Ублюдки. Заберите их и отведите к директору. Немедленно. Он разберётся. Послышались шаги и какая-то возня, а Юра ощутил, как кто-то легонько, но настойчиво хлопает его по щекам. – Ну же, Панкратов. Это просто ушиб и пара царапин. Ну-ка, – земля перестала ощущаться под телом и он вдруг понял, что висит в воздухе и пытается зацепиться руками за что-то твёрдое. – Да очнись же ты наконец. На, выпей, – кто-то поднес к его губам холодный пластиковый стаканчик. Юра, зажмурившись, сделал несколько больших глотков и закашлялся. Постепенно, когда в глазах перестали плясать разноцветные пятна, он увидел перед собой Гришу, глядевшего на него с таким испугом, словно это был не побитый музыкант, а самый настоящий призрак. – Сейчас будет немного трясти, – виновато улыбнулся вожатый, – но я постараюсь нести аккуратнее. Главное, ты ничего не сломал. Герой, зараза. – Гриша... Куда мы идём?.. – В медпункт, ясное дело. Благо, он поблизости. Расквасили тебя знатно, конечно. Но ничего, починим. Мне не нужно было оставлять тебя одного, прости меня. – Я сам... виноват, – прокашлявшись, произнёс Юра. – Я не собирался драться. Это получилось само... Ну, ты понимаешь. Я не хотел... – Катя мне всё рассказала. Это та пионерка, которую ты спас. Кто знает, что бы эти два гада с ней сделали, если бы не ты. Она меня и позвала. С ней сейчас Лена разговаривает, девочка, к счастью, отделалась испугом и парой синяков на коленках. Завтра её примет психолог и они побеседуют, чтоб у неё не осталось травм на оставшуюся жизнь. Так что ты молодец, цветочек. – На моём месте каждый бы так поступил. – Нет. Ты знал, что шансы не на твоей стороне, – Гриша произнёс это с мягкой улыбкой, и Юра почувствовал, как в груди у него теплеет. – Даже в нашем несовершенном мире есть законы чести и совести. Не все им следуют, правда, но мне приятно осознавать, что ты оказался благороднее этих выродков. Беляев умолк, а всю оставшуюся дорогу до медпункта Лютик слушал его тихое ровное дыхание и время от времени украдкой на него поглядывал. В его прищуренных глазах были такая тихая грусть и бесконечная нежность, что у Юры что-то таяло внутри. Ему становилось спокойно и хорошо, и парень напрочь забыл о боли, что пронизывала всё его тело с ног до головы. Медпункт представлял из себя здание с несколькими койками и чистыми однотонными обоями. В маленьком белом зале стоял умывальник и раковина. Там же были стол и стулья. А на стене висели плакаты с различными призывами следить за здоровьем и мыть руки до и после еды. Всё как положено. – Так, садись, – Гриша бережно опустил Юру на одну из кроватей и принялся шариться в ящичках стола и тумбочек. – Медсестра, как назло, сегодня в райцентре, но ничего. Сейчас всё быстренько обработаем и будешь жив-здоров. У тебя болит что-то, кроме того, что и так видно? – Живот и спина болели, но сейчас полегче стало, не переживай. Сильно лицо в мясо? – Нос подбит и щёку разодрал. Не страшно. Мужчина быстро нашёл нужные пузырьки и сел рядом с музыкантом. Юра откинулся на подушку и закрыл глаза, морально подготавливая себя к неприятным ощущениям от раствора. На лице было много засохшей крови и грязи, но Гриша старательно стал оттирать его щёки влажным махровым полотенцем, приговаривая при этом какие-то успокоительные слова. Закончив, он аккуратно прошёлся по всем ранам ваткой с перекисью водорода, не забывая дуть на них, чтоб не так щипало. Наконец процедура была закончена, а Юра ощутил, что расстояние между ними не уменьшилось ни на миллиметр, будто Гриша чего-то ждал от него. – Что-то не так? – обеспокоено поинтересовался Панкратов, когда пауза затянулась. – Гриш? – Нет, просто любуюсь тобой. Мне очень жаль, что наш с тобой поход не состоялся. Если захочешь, мы сходим в другой раз. – Ну, никто из нас не виноват в том, что так произошло, – он слегка подался вперёд и улыбнулся краешком губ. – Но я бы не отказался от поцелуя в качестве компенсации за перенесённые мною страдания. – Хорошо, от кого из этих двух обезьян ты бы хотел... – Я не целуюсь с обезьянами, – перебил его юноша, демонстративно надувая губы. – Я целуюсь только с противными вожатыми, которые несмешно шутят. Вечером ко мне даже пристал один, представляешь? Лапал меня почти везде, на руки поднял. Пришлось его ногами обхватить, чтоб не свалиться! – Ты бы и так не свалился, я крепко тебя держал, – засмеялся Гриша и поправил Юре упавшую на глаза чёлку. – Да и я бы не сказал, что ты был недоволен происходящим. Так мило постанывал. Если бы ты не остановил меня тогда... – Зато не останавливаю сейчас. Даже наоборот. К тому же я бы очень хотел, чтоб ты понял то, как мне понравились утренние розы. Я очень люблю эти цветы, ты же знаешь. В них столько поэзии! Обожаю смотреть на их распускающиеся бутоны и думать о том, что вот это цветение – предвестие нового дня. А ты подарил мне целый букет, причём самый лучший из тех, которые у меня когда-либо были. – Я рад, что ты остался доволен, но хватит слов, – вожатый наклонился, и, взяв Юру за подбородок, нежно коснулся губами его губ. Щёки тут же покрылись румянцем, и юноша не мог больше сдерживать дрожи во всём теле. Опьянённый первым после пережитого потрясения ощущением близости с любимым, он с жадностью откликнулся на Гришин поцелуй, а тот, положив ладонь ему на бедро, тихонько потянул его на себя. Несколько раз подряд они одновременно толкнулись навстречу друг другу, и в следующий миг Юра забыл обо всём на свете. Пуговицы на рубашке отказывались расстёгиваться с первого раза, но это, кажется, не слишком его беспокоило. Необузданные страсти, которые вызвали в нём эти мгновения близости, теперь полностью взяли верх над разумом. Где-то на грани его сознания промелькнула мысль о том, что, возможно, стоит остановиться, но в следующий момент Беляев словно услышал его сомнения и, шумно выдохнув, спросил: – Ты точно уверен, что хочешь? Нам не обязательно торопиться. Впереди ведь вся жизнь, мы ещё успеем… Но музыкант в ответ только кивнул и жадно вцепился короткими ногтями в чужие плечи. – В таком случае иди сюда. Гриша, приподнявшись на локте, усадил его на себя верхом и обхватил за талию. Кончиком языка он раздвинул Юрины губы и проник в сладкую глубину рта. Стараясь не обращать внимания на занывшую где-то между лопаток боль, Лютик снова предпринял попытку расправиться с пуговицами на чужой рубашке. На этот раз она увенчалась успехом – и вот руки уже плавно скользили по широкой груди. Чувствуя тёплое прикосновение шероховатых мужских ладоней к своей пояснице, он забыл обо всём на свете и откинул голову, чтобы хоть немного остудить разгорячённое лицо. Лишняя одежда летела на пол, стоны удовольствия сменялись протяжными выдохами, а потом, наконец, наконец, Юра с головой погрузился в горячую тёмную бездну и утонул в ней окончательно. Как жаль, что ночь не может длиться вечно, а утром снова придётся идти на линейку.