Сквозь сумрак

Три месяца. Целых девяносто дней Гарри Джеймс Поттер-Блэк,с бездонным рюкзаком, набитым больше призраками прошлого, чем вещами, скитался по Штатам. Когда Гермиона предложила «сменить обстановку», она, конечно, представляла уютный коттедж в Шотландии или, на крайний случай, поездку по Европе. Не это — не бегство на край света, где даже небо казалось чужим, более плоским и беззащитным без привычной английской дымки. Он и сам не планировал заходить так далеко. Идея родилась спонтанно, с той самой внезапной, ослепляющей ясностью, которая иногда посещает отчаявшихся. Он пришёл в Гринготтс просто снять деньги на новую квартиру — подальше от площади Гриммо, но всё ещё в Лондоне, в пределах досягаемости для Гермионы и её заботливых, но таких тяжёлых звонков. И встретил там мага-иностранца. Тот говорил на ломаном английском, пахнул пряностями и пылью дальних дорог, а в глазах у него были отражения гор, которых Гарри никогда не видел. И в голову пришла Мысль. Впоследствии Гарри назвал это Мыслью с большой буквы — именно так, с холодным, металлическим резонансом в душе. Мысль, которая не спрашивала разрешения. Мысль, которая разорвала последние нити, привязывавшие его к старой жизни, и которая положила начало всем превратностям судьбы, которые тогда его ещё только ожидали. Поверенный рода Поттеров, существо с кожей цвета старого пергамента и пронзительными чёрными глазами, выложил перед ним факты, как драгоценные камни на бархатную подушку. Состояние — более чем приличное, даже для путешествий. Английский язык — его единственный щит и одновременно клетка. США казались самым простым, самым безликим выбором. И он схватился за этот выбор, как утопающий за соломинку. Америка. Звучало как обещание небытия, где его лицо ничего не значит. А потом всплыла история с наследием Блэков. Гоблины, обычно невозмутимые и холодные, как сталь их собственных клинков, проявили что-то похожее на человеческое замешательство. Оказалось, бумаги затерялись в хаосе войны, побега Сириуса и бюрократического безразличия. Сириус всё успел — составил завещание, в котором всё своё имущество (а главное — своё имя, свою горькую, несломленную гордость) завещал Гарри. С условием. Принять фамилию. Продолжить род. Гарри почти физически почувствовал тошноту от этой тяжести — ответственности за ещё одну мёртвую династию. Но гоблины, щелкая длинными когтями по пергаменту, разложили всё по полочкам. Он наследует Сириусу, а не всему проклятому клану Блэков. Основными наследниками, несущими груз возрождения рода, оставались Нарцисса и Драко. Это была ядовитая, но действенная лазейка. Он согласился. Просто чтобы закончить этот разговор, просто чтобы выйти из прохладных мраморных залов на воздух, который уже не казался таким спёртым. Он вышел, и эхо его новых шагов по каменному полу отдавалось новым именем: Гарри Джеймс Поттер-Блэк. Звучало как насмешка. Путешествие началось с самолёта. Он мог бы купить портключ, мог бы исчезнуть в мгновение ока, но он выбрал долгий, мучительный, прекрасный путь. Ему нужно было почувствовать расстояние. Ощутить каждую милю, отделяющую его от прошлого. Сидеть пристёгнутым, глядеть в иллюминатор на бескрайнюю, синюю-синюю пустоту Атлантики и чувствовать, как внутри него медленно, болезненно оттаивает что-то мёртвое. Это был акт бегства, облечённый в форму ритуала. Нью-Йорк встретил его оглушительной какофонией жизни. Здесь его не знали. Здесь он был просто ещё одним парнем со шрамом на лбу, который можно принять за последствие уличной драки. Юникорн-лэйн затмевала Косую аллею своим масштабом, яркостью, беззастенчивой смесью стилей и культур. Магия здесь пахла по-другому — не сухой пылью старых книг и зелий, а озоном после грозы, жареными каштанами, морской солью. Он впитывал её, как губка, почти забывая, как тяжело было дышать в Лондоне. Месяц пролетел в тумане новых лиц, странных заклинаний, чуждых обычаев и тишины, которая наконец перестала быть в его голове давящей, а стала просто... тишиной.

***

Это случилось в Сиэтле. Дождь.Казалось, все значимое в его жизни начиналось с дождя — холодного, назойливого, стирающего границы между небом и землёй. Гарри промок до костей, разыскивая очередного «специалиста» по духам-воинам — туманной практике, о которой ему прожужжали уши в Чикаго. И тогда он увидел его. Лицо. Оно мелькнуло под тёмно-синим куполом зонта,точь-в-точь такого же, как небо над головой. Сначала — просто укол где-то в районе солнечного сплетения. Потом — ледяная волна, пронзившая всё тело, от макушки до кончиков онемевших пальцев. Мозг отказывался обрабатывать увиденное. Он замер посреди тротуара, и весь мир вокруг — гул машин, отрывистые крики, монотонный шум дождя — схлопнулся в одну точку. В это невозможное лицо. Этого не может быть. Мысль была плоской и безжизненной. Он обернулся, движения стали скованными, будто у марионетки. Человек с зонтом как раз садился в серебристый седан. Пальто, тёмные волосы, знакомый до боли изгиб шеи... Дверь захлопнулась. Нет. Это звучало в его голове уже не как отрицание, а как отчаянная, беззвучная мольба. Нет, только не сейчас, только не это… — Седрик! — Его собственный голос сорвался с губ, хриплый, разорванный, совершенно незнакомый. Прохожие обернулись, посмотрели на него удивленно. Стекло автомобиля отразило его собственное бледное, искажённое лицо. Машина тронулась с места. Он сделал несколько неуверенных шагов вперед, по воде, хлюпающей под ботинками, и крикнул ещё раз. В окне мелькнул смазанный движением профиль. Взгляд, пустой, безразличный, скользнул по нему и уплыл вместе с машиной в серую пелену дождя. Холодная капля упала ему на губу. Он облизнулся автоматически, и вкус дождя смешался со вкусом меди — он в напряжении прикусил щеку. Мир медленно вернулся в фокус, но был теперь кривым, перекошенным, будто после подземного толчка. Это был он. Последующие три дня он не выходил из своего номера. Лежал на кровати, уставившись в потолок, где причудливая трещина рисовала карту неведомой страны. Седрик. Не лучший друг, нет. Но якорь. Человек, который в тот адский четвёртый курс, в горниле Турнира, протянул руку не из жалости, а из настоящего понимания. Единственный, кто действительно понимал. А потом… потом он умер. Из-за него. Из-за его геройской, проклятой судьбы. Сны накатывали волнами. То кошмары — холодная, негнущаяся рука, пустые глаза, высокий, насмешливый голос: «Убей лишнего». То сладкие, предательские грёзы, где Седрик смеётся, толкает его плечом на тренировке по квиддичу, говорит: «Всё в порядке, Гарри». От кошмаров он просыпался с криком, в леденящем поту, с сердцем, колотящимся о рёбра, как испуганная птица в клетке. От хороших снов — с тихими, горячими слезами, которые текли сами по себе, пока он не открывал глаза. Вина была старым, занозой засевшим в сердце осколком, но сейчас кто-то дёрнул за него, и боль разлилась свежая, острая и невыносимая. На следующее утро подушка снова была мокрой от слёз и пота. С каждым днём уверенность таяла, как тот силуэт за мутным стеклом. Черты лица в памяти расплывались, искажались, подменялись чертами незнакомцев с улицы. Через неделю он почти убедил себя: мираж. Порождение тоски, усталости, пошатнувшейся психики. Разве мало на свете похожих друг на друга людей?

***

Мага по имени Шиай он нашёл — или, вернее, тот нашёл его — когда уже почти махнул на всё рукой. Мужчина появился бесшумно, как тень, в дверном проёме закусочной, где Гарри пил свой третий за день горький кофе. Он выглядел так, будто был высечен из самой истории этого континента — смуглая кожа в паутине морщин-карт, тёмные глаза, видевшие, наверное, не одну сотню лет. В них не было ни страха, ни благоговения перед «Великим Гарри Поттером». Было лишь спокойное, глубокое, изучающее любопытство. Он поинтересовался, почему Гарри ищет его, и Поттер, запинаясь и путаясь в словах, излил ему всё: про анимагию отца и Сириуса, про запретные ритуалы магии души, про своё голодное, ненасытное желание узнать что-то другое. Не ту магию, что вбивали в него в Хогвартсе — структурированную, строгую, пахнущую пергаментом и дисциплиной, а что-то дикое, первозданное, настоящее. Шиай слушал, не перебивая, куря длинную тонкую трубку. И не торопился давать ответы. Америка поразила Гарри с первых дней этим буйством, этим хаотичным и прекрасным разнотравьем магических традиций. После послабления закона Раппапорт здесь, казалось, вздохнули полной грудью. Магия кельтских друидов, которую в Министерстве Магии Британии сочли бы тёмной и опасной, здесь соседствовала с ритмичными ударами шаманских бубнов и сложной, почти математической геометрией заклинаний из Азии. Это не было примитивным делением на свет и тьму. Это была просто… Сила. Облечённая в тысячи разных одеяний. Шиай рассказал ему, что сам не учился в Ильверморни, так как эта практика не получила широкого распространения среди племенных народов Америки. Знания о Силе передавались в племенах из поколения в поколение. В Ильверморни поступали те, в чьем племени не было колдунов и шаманов и некому было обучить юного мага. Он сам был из рода индейцев-апачи и стал обучаться Силе в возрасте четырех лет у местного шамана, а потом, в возрасте двадцати пяти лет он стал считаться колдуном. — Какая разница между шаманом и колдуном? — поинтересовался Гарри. — Шаман использует Силу для круга жизни, для своего племени, — объяснил Шиай. Его голос был низким, похожим на отдалённый шум водопада. — Колдун… колдун берёт её для себя. Для своих целей. Иногда эти цели совпадают с благом других, иногда — нет. — Как светлые и тёмные маги? — уточнил Гарри. — Нет. — Мужчина медленно покачал головой, и дым от его трубки сплелся в причудливый узор. — Это ваше, европейское разделение. Удобная ложь, чтобы не думать. Магия — это инструмент. Как нож. Можно резать им хлеб, чтобы накормить голодного. Можно… — он сделал легкий, почти небрежный взмах рукой, и нож для масла со стола плавно вписался в центр нарисованного им в воздухе светящегося круга, — ...можно создавать прекрасные узоры. А можно ранить. Всё зависит от руки, что держит клинок, и от намерения, что ведёт эту руку. Он попросил палочку Гарри. Тот, после мгновенной внутренней борьбы (старый, въевшийся инстинкт шептал: палочка — это жизнь), неохотно протянул её. Шиай взял остролист, и кончик палочки послушно вспыхнул ровным, знакомым светом Люмоса. А затем он отложил палочку в сторону, словно игрушку, и вытянул свою левую руку. Пальцы его изогнулись в сложном, плавном, отточенном жесте, будто он ловил и заплетал невидимые нити самого воздуха. И на его ладони вспыхнули не просто огоньки — зажглись крошечные, живые светлячки, пульсирующие тёплым, медово-золотым светом. Они оторвались от кожи и поплыли в воздухе, медленно облетая Гарри и оставляя за собой мимолётные светящиеся следы, похожие на строки неведомого письма. Гарри замер, затаив дыхание. В его груди что-то ёкнуло — не боль, а щемящий, давно забытый восторг. То самое чувство, которое он испытал в одиннадцать лет в Хогвартс-Экспрессе, когда впервые увидел, как волшебство чинит его очки. Чувство чуда, чистого и необъяснимого. Чувство, которое годы учёбы, войны и беспросветного горя старательно вытравливали из него, пока не осталась лишь пустота. — Я хочу научиться этому, — выдохнул он наконец, и его голос прозвучал юношески-надтреснуто, выдав всю глубину его жажды. Шиай усмехнулся — не насмешливо, а с какой-то древней, усталой мудростью, которую невозможно постичь, можно лишь принять. — Сила сама по себе — не цель. Цель — познание. Умение видеть Магию во всех её бесчисленных ликах. Учиться ей снова и снова, смиренно, как учатся ходить младенцы. Порой старые знания и привычки лишь мешают этому. А иногда… — он взглянул на светлячков, которые теперь кружили, словно крошечные планеты, вокруг склонившейся головы Гарри, — ...иногда, если ты достаточно открыт, они помогают создать нечто совершенно новое и прекрасное. Он согласился показать лишь основы. Несколько дней Гарри провёл, сидя в неподвижной медитации на холодном деревянном полу комнаты Шиая, заново учась чувствовать. Не направлять магию через посредника-палочку, а ощущать её внутри себя — как тёплый, пульсирующий поток, струящийся по жилам вместе с кровью. Учился концентрировать её не в сердцевине бузины или остролиста, а на кончиках собственных пальцев, где возникало лёгкое, щекочущее, почти электрическое покалывание. Это было невероятно трудно. Его тело, его разум, вся его магическая природа были заточены под палочку, как ключ под единственный замок. Но в этой мучительной трудности была странная, очищающая честность. Своего рода искупление. А потом Шиай уехал — так же тихо и внезапно, как появился. Через три дня в гостиницу принесли тяжёлую посылку. В ней лежали два огромных тома в потрёпанных кожаных переплётах, пахнущих дымом костров, сушёными травами и немыслимой древностью. И записка, нацарапанная уверенным, угловатым почерком: «Кости предков указывают на северо-запад. Ищи город под названием Форкс. Там, среди туманов и древних деревьев, ты найдёшь тропу, ведущую к воинам духа. Учись по этим книгам. Магия не спит — она ждёт того, кто осмелится её позвать.» Гарри провёл пальцами по шершавой, испещрённой непонятными символами обложке. Впервые за много долгих месяцев в его внутренней пустоте зародилось нечто, отдалённо напоминающее цель. Не долг. Не принуждение. Не ожидание других. А тихий, настойчивый, как зов крови, шёпот. Шёпот, звавший его в Форкс.