Сквозь сумрак

Гарри и Беллу проводили в процедурную – длинную, вылизанную до стерильности комнату, где ряд стандартных коек отгораживали друг от друга полупрозрачные ширмы. Послушно протянув руки медсестре, они молча терпели манипуляции: механическое накачивание манжеты тонометра, холодное прикосновение градусника. Задернуть шторки, конечно, никто не потрудился, и уже через минуту их любопытство обнаружило, что к соседней койке подкатили носилки. На них, бледный и затихший, лежал Тайлер Кроули. Гарри сжался внутри – парню явно повезло меньше, и внезапный укол стыда напомнил, что в порыве спасти Беллу он совершенно забыл о водителе фургона. Голова Тайлера была перетянута окровавленной марлей, а лицо под ней казалось искаженным маской ссадин. Но даже в таком виде его взгляд, полный паники, искал Свон. – Белла, я так виноват! – воскликнул он.. – Я-то в порядке, Тайлер, а ты? – тут же отозвалась Белла, приподнявшись на локте на своей койке. Пока они говорили, медсестры ловко сняли повязку, обнажив несколько царапин и рваных ссадин на лбу и щеке. Гарри отвел взгляд. – Я думал, что убью тебя! – причитал Кроули, зажмуриваясь, когда медсестра приступила к обработке ран. – Ехал слишком быстро, а фургон занесло… – Не беспокойся, ты меня не задел, – голос Беллы старался быть твердым, успокаивающим. – Мне помог Гарри. – Кто? – Тайлер с трудом повернул голову. – Гарри Блэк, новенький, – Белла кивнула за спину, в его сторону. Гарри сдержанно помахал рукой в знак приветствия. Их разговор мог бы затянуться на бесконечные извинения Тайлера, что, судя по легкому напряжению в плечах Беллы, уже начало ее утомлять. К счастью, вскоре Гарри и Беллу забрали на рентген, что стало спасением от назойливой вины парня. Однако без финального слова доктора их не отпустили. И вот он вошел. И у Гарри, привыкшего к самому разному люду, включая магических существ, челюсть чуть не отвисла. Доктор был молод, невероятно красив, со светлыми, будто отлитыми из солнечного света волосами и аристократической, почти прозрачной бледностью кожи. Если бы не белый халат и уверенное движение к их койкам, Гарри мог бы усомниться в его профессии. «Доктор Карлайл Каллен», – представился он мягким, бархатным голосом, от которого в ушах словно звенел приятный перезвон. «Мерлин, – пронеслось в голове Гарри, – теперь все сходится». Вспомнились его дети – такая же не от мира сего, завораживающая красота. Мысль о том, что они приемные, потерялась где-то в этом новом впечатлении. – Итак, мисс Свон, как вы себя чувствуете? – доктор Каллен обратился к Белле. Его движения были плавными и точными, когда он проверял реакцию ее зрачков на свет фонарика, а пальцы, осторожно ощупывавшие голову, казались невероятно легкими. – Больно? – Нет, – ответила Белла, и ее голос прозвучал чуть тише обычного. Получив от медсестры инструкции для отца и рекомендации следить за головокружением, Белла кивнула и повернулась к Гарри. – Я подожду тебя там, – она мотнула головой в сторону выхода. – Не стоит, Белла, езжай домой, – улыбнулся Гарри, но в глубине души ему было приятно ее предложение. Когда девушка вышла, доктор Каллен обратил на него все свое внимание. Его взгляд, казалось, был не просто взглядом врача – он был глубоким, изучающим. – Мистер Блэк, как себя чувствуете? – Отлично, сэр. Плечо немного побаливает и копчик, но, думаю, просто неудачно приземлился, – ответил Гарри, внутренне готовясь к осмотру. Опыт квиддича научил его: даже мелкие ушибы могут аукнуться позже, если их проигнорировать. – Позвольте, я посмотрю? – Конечно, – Гарри снял толстовку и футболку, повернувшись к врачу левым плечом. Сначала он почувствовал на спине не просто взгляд, а целенаправленное, почти физическое изучение – доктор на секунду замер. Гарри мысленно приготовился к вопросам о старых шрамах, причудливой сетке, оставшейся после войны. Но вопросов не последовало. Вместо этого на кожу легло неожиданно прохладное, почти ледяное, но удивительно мягкое прикосновение пальцев. – Болит вот здесь? – голос доктора звучал прямо у его уха, пока те самые пальцы аккуратно прощупывали мышцы спины и поясницы. – Да, но несильно. – Будет внушительный синяк, но кости и суставы в порядке, – заключил Каллен. – Выпишу мазь. Гарри оделся, и доктор провел стандартные процедуры: свет в глаза, осторожное прощупывание головы. – Все в порядке, – заключил он, делая заметки на планшете. – Но нам не удалось связаться с вашим опекуном. – Он в путешествии, связь может быть недоступна, – легко солгал Гарри. – Может, есть другие родственники? – Нет. Никого. – Вы живете здесь совсем один? – доктор оторвался от бумаг, и его взгляд снова стал пристальным и глубоким. – Да. Летом мне исполнится восемнадцать, а мой опекун мне доверяет, – Гарри слегка напрягся под этим взглядом. – Что ж, вы кажетесь очень ответственным молодым человеком, мистер Блэк, – уголки губ доктора дрогнули в легкой, теплой улыбке, и у его глаз собрались лучики мелких морщинок. Гарри подумал, что у этого человека, должно быть, самое доброе сердце на свете, раз он смог собрать такую семью. Выйдя в приемную, все еще находясь под впечатлением от встречи, Гарри увидел Беллу и сурового мужчину в форме шерифа рядом с ней. – Гарри! – девушка вскочила и сделала шаг ему навстречу. – Все в порядке, не стоило ждать, – повторил он, хотя чувство легкой теплоты внутри противоречило словам. – Так вот кто спас мою девочку, – тяжелой поступью к ним подошел шериф. Белла поспешила представить их. – Просто Гарри, – поправил он, слыша очередное формальное «мистер Блэк». – Белла все рассказала. Я в долгу перед тобой, – между бровей шерифа Чарли залегла глубокая складка, выдавшая весь пережитый ужас. – Спасибо. Гарри просто кивнул, обстановка нависла неловкой паузой. И Белла, словно чувствуя это, бросила спасательный круг: – Пап, довезем Гарри домой? Шериф лишь согласно хмыкнул, явно считая это минимальной платой за долг. А Гарри, попытавшийся было вежливо отказаться, был мягко, но решительно загнан упрямой девушкой на заднее сиденье полицейской машины. Дома часы на кухне показывали лишь начало одиннадцатого. Неожиданно выпавшее свободное время – занятия для них с Беллой и Тайлером отменили – нависало пустотой. Гнать школьную программу не хотелось, а для тренировок в беспалочной магии он чувствовал себя энергетически истощенным. Оставалось письмо Гермионе. Мысль о походе на обычную почту вызывала тоску. Птицы не было – Буклю было не заменить, и мысль о новом питомце щемила сердце. Но нужда в связи была острее. Вздохнув, он решился на аппарирование в Сиэтл: отправить письмо и разузнать о местных магических лавках. Оказавшись в шумном центре города, Гарри позволил себе немного поблуждать, наслаждаясь свободой и анонимностью. Через полчаса его настойчивость была вознаграждена: он наткнулся на неприметную дверь с едва видимой эмблемой раскрытой книги. Книжная лавка. Не совсем то, что он искал, но дверь он все же толкнул. Девушка-продавец оказалась не только любезна, но и осведомлена. Она не только нарисовала ему схему расположения ближайших волшебных зоомагазинов, но и, уловив его интерес к альтернативным способам связи, предложила пару специализированных справочников. Один из них, о ритуалах дальней связи, Гарри, заинтересовавшись, все же купил. Но с покупкой птицы решил повременить – боль от потери Букли была еще слишком свежа. Конверт с письмом он отправил через магический почтовый ящик, затерянный в одной из аллей, зная, что из Нью-Йорка его доставят по нужному адресу в любую точку мира.

***

Дома Гарри взялся за новую книгу, тут же утонув в ней с головой. Каждый раз, когда он начинал читать, он поражался, сколь многого еще не знал. Он не строил иллюзий насчет своей школьной подготовки, но тогда, в Хогвартсе, учебной программы хватало с головой. Даже когда МакГонагалл или Снейп обрушивали на них километры пергамента с заданиями. Хогвартс дал ему хороший старт, и Гарри был благодарен за это, но теперь он видел: это был лишь фундамент. Умница Гермиона заметила это раньше всех. Гарри улыбнулся, вспоминая, с каким фанатичным блеском в глазах она могла часами бубнить о каком-нибудь «невероятно интересном» заклинании. И как они с Роном предпочитали этому глупые игры, безделье и, конечно, квиддич. Воспоминания текли плавно, почти гипнотически. Его «Молния» все еще лежала в походном рюкзаке, нетронутая с окончания войны. Мерлин, как же давно это было. Взглянув за окно — на улице стояла редкая для Форкса тишина: ни дождя, ни тумана, — Гарри решил, что это знак. Он мог изучить местность и, наконец, полетать. Просто исчезнуть в небе над лесами. Он наспех оделся, схватил рюкзак и вышел, направляясь к темной линии леса на краю города. Его дом стоял на самой границе, дальше простирались только мили дикой, непроходимой чащи и гор. Это было идеально. Лес встретил его, как живое существо. Воздух сменился с соленого и влажного на густой, смолистый и прохладный. Гарри вошел под сень деревьев, и странное, почти магическое спокойствие окутало его разум. Каждый шаг глубже казался не его решением, а решением самого леса. Ноги тонули в мягчайшем бархате мха, ветви тихо скрипели навстречу, будто расступаясь. Здесь не было страха, как в Запретном лесу, но было нечто более древнее и мудрое: ощущение, что ты — гость, и твое присутствие терпят лишь пока ты не нарушишь покой и тишину этого места. Он шел, почти не замечая времени, пока ноги не вывели его на узкую, едва заметную тропу. Гарри свернул на нее, решив, что пробираться сквозь папоротники уже достаточно. Тропа вела вверх, петляя между гигантских елей и кедров, и через полчаса он нашел то, что искал: небольшую поляну, скрытую от всего мира стеной из деревьев и камней. Тишина здесь была абсолютной, нарушаемая лишь шелестом листьев где-то на вершинах. Он сбросил рюкзак, но прежде, чем достать метлу, его рука инстинктивно потянулась к нагрудному карману. Пальцы нащупали маленький, гладкий шарик. Гарри достал снитч, и золотая поверхность, казалось, впитала последний луч света, пробивавшийся сквозь хвою. «Я открываюсь под конец». Теплая волна знакомой магии пробежала по его коже, и снитч беззвучно раскрылся, как странный металлический цветок. В его глубине, на бархатной подкладке, лежали три предмета: сложенная до невероятной тонкости мантия, изящная палочка из бузины и… кольцо. Отсюда они выглядели совсем крошечными, но Гарри знал, что если захочет их достать, это не составит никакого труда. Кольцо Мраксов с Воскрешающим камнем. Оно лежало там, темное и безмолвное, и, как это часто бывало, притягивало его взгляд. Гарри взял его. Металл был холоднее, чем должен был быть в его ладони. Он провел пальцем по резному камню и острым краям печатки. «Ты носишь смерть у сердца, — эхом прозвучали в памяти слова Шиая. — Носишь ее там, где остальные носят лики любимых» В тот раз он не понял, что это значит. Он уже хотел отбросить эту мысль, как привык это делать, но в этот раз что-то было иначе. Воздух на поляне замер. Не изменилась температура, не подул ветер, но сама реальность, казалось, сделала глубокий, леденящий вдох. Звуки леса — далекий щебет птицы, шелест листвы — исчезли, поглощенные внезапной, абсолютной тишиной. Давление в ушах возросло, и Гарри почувствовал, как волосы на затылке и руках медленно встают дыбом. Это был не страх, а первобытное, животное узнавание. Опасность. Не та, что бросается с криком, а та, что стоит в темноте и смотрит. Холодная. Безжалостная. Древняя. Кольцо в его руке стало ледяным, будто выточенным из вечного льда. – Повелитель. Голос прорезал тишину, как лезвие – шелк. Прохладный, красивый, лишенный каких-либо эмоций или вибраций живого горла. Он звучал не снаружи, а где-то внутри черепа, и от него по позвоночнику Гарри пробежал электрический разряд чистого адреналина. Он рванулся в сторону, развернулся в полуприседе, и палочка (его верная остролистная, не бузинная) уже была направлена на источник угрозы. Но вид, представший перед ним, заморозил кровь в жилах куда эффективнее любого заклинания. Он стоял там, где секунду назад была лишь пустота. Мужчина. Юноша. Облик был безупречен и оттого неестественен: черный костюм, сидевший на нем, как вторая кожа, черная же сорочка, темные волосы, уложенные с безупречной, почти пугающей аккуратностью. Лицо… лицо было высечено из мрамора и бледного воска. Черты — безупречные, симметричные, леденяще красивые. Но глаза… глаза были настоящими вратами. Они были не просто черными. Они были пустошью, всепоглощающей тьмой, в которой тонули свет, отражения, сама жизнь. Глядя в них, Гарри видел не зрачки, а бесконечную, холодную пропасть ночного неба, лишенную звезд. Его разум метнулся, цепляясь за узнавание. Реддл. Том Реддл в расцвете своих лет, до безумия, до искажений, до змеиного лика. – Реддл? – голос Гарри прозвучал хрипло, но удивительно спокойно. Внутри все сжималось в ледяной ком. – Что ты здесь делаешь? Я не звал тебя, – сначала Гарри решил, что его дух прибыл сюда на зов Воскрешающего камня. Но это узнавание тут же было отброшено более глубокой, инстинктивной правдой. Перед ним стояла не тень, не призрак, не память. Это была Сущность. Та самая, что ждала его на вокзале между мирами. Фигура не шевелилась. Она не дышала. Не мигала. Она просто была, и само ее присутствие искажало пространство вокруг, делая зеленую поляну плоской и безжизненной, как фотография. От нее исходило… ничего. Ни тепла, ни холода в привычном смысле. Шла волна абсолютного нуля, пустоты, которая высасывала из воздуха саму возможность жизни. Гарри почувствовал, как его собственное тепло, его биение сердца, сама магия в его жилах становились наглым, хрупким протестом против этой тихой, всепоглощающей пустоты. – Ты не Том, верно? – прошептал Гарри, и его палочка дрогнула. Он понял её бесполезность. Как можно направить заклинание на саму пустоту? На сам закон мироздания? – Но мы уже встречались. – У меня много имен в этом мире. И еще больше лиц, – ответил голос. Он не исходил из уст фигуры. Губы не шевелились. Слова просто появлялись в сознании Гарри, холодные и гладкие, как речные камни. – В прошлый раз я не узнал тебя. Я решил, что это был профессор Дамблдор, – признался Гарри, не отрывая взгляда от этих бездонных глаз. Юноша — Смерть — медленно кивнул. Движение было неестественно плавным, лишенным мышечного усилия. – Люди не способны увидеть мое истинное лицо. Я прихожу в облике тех, кто сыграл важнейшую роль в вашей судьбе. Кто оставил самый глубокий отпечаток или… сам стал шрамом на душе. – Почему ты сменил лицо сейчас? – Гарри почувствовал, как старый, почти забытый гнев шевельнулся в нем под слоем льда. Образ мудрого, уставшего Дамблдора был предпочтительнее. Этот… этот был как издевательство. Идеальная, зловещая копия его величайшего врага. – Потому что Том Реддл на тот момент все еще был условно жив. Мне же подвластны только те, кто уже перешел Грань. Теперь он мой. А его образ… наиболее точен для вас. Он — ваша тень. Ваше отражение в темном зеркале. Гарри подавил содрогание. – Я ощущаю тебя иначе сейчас. Почему? Тогда… на вокзале… – Тогда мы были на моей территории, Повелитель. Там, где все сущее уже закончилось. Сейчас — на твоей. На земле живых. Она чужда мне, потому что полна шума, боли, роста… жизни. Я здесь — гость. И потому вы чувствуете не меня, а отсутствие всего, что я собой представляю. Тишину после последнего вздоха. Гарри медленно, преодолевая сопротивление каждого мускула, опустил палочку. Держать ее нацеленной было не только бесполезно, но и глупо. Это было все равно, что угрожать кулаком бушующему океану. – Так зачем ты здесь? – его голос прозвучал устало. – Я здесь затем, чтобы напомнить о долге, Повелитель. Моя часть договора была исполнена. Ваша — нет. Ледяная игла ткнула Гарри прямо в сердце. – О каком договоре? Я не заключал с тобой сделок. – Мы заключили его в тот миг, когда вы, получив все три Дара, добровольно шагнули назад, за Грань бытия и небытия. Вы избрали жизнь. Жизнь — это валюта. За нее нужно платить. Все Повелители платят. – Платят чем? – спросил Гарри, и в его голове уже мелькали самые мрачные образы: души, вечное рабство, охота на живых. – Служением. Вы — мост. Проводник. Инструмент в тех местах, где моя рука слишком тяжела или… слишком заметна. Вы узнали бы об этом раньше, если бы использовали хоть один из Даров в последний год. Но вы заперли их. Игнорировали. Это… невежливо. В голосе Смерти прозвучала тонкая, ледяная усмешка. Гарри тяжело вздохнул. Воздух, которым он дышал, казался теперь бесполезным, бутафорским. – Я могу отказаться? От статуса, от всего этого? Я этого не хотел. Все вышло… случайно. И тогда лицо Тома Реддла — нет, лицо Смерти — изменилось. Каменные черты дрогнули, и губы растянулись в улыбке. Это была не улыбка живого существа. Это было движение маски, обнажающее бездну за ней. Оно не несло ни тепла, ни радости, только бесконечную, старше времени ироничную печаль. – Случайно? – голос прозвучал как шелест высохших листьев над могилой. – Случайно стал тем, к чему стремились короли, герои и тираны за всю историю этого мира? Знал бы ты, какие башни строили, какие крови проливали в поисках хоть намека на мою благосклонность. А ты… ты просто получил это. И так легко готов выбросить. Улыбка исчезла, сменившись тем же каменным безразличием, но в бездонных глазах на мгновение мелькнула тень чего-то, что могло бы быть сожалением. – Мне это не нужно, — упрямо повторил Гарри, сжимая кольцо в ладони так, что металл впился в кожу. – Отказ возможен, — голос стал деловитым, холодным, как скальпель. — Для этого достаточно выполнить одно условие. Пересеки Грань. И останься за ней. Навсегда. – Мне придется умереть. По-настоящему, — не вопрос, а констатация факта. Нечто само собой разумеющееся. – Да. На этот раз ваша душа растворится в небытии. Не будет ни рая, ни ада, ни перерождения, не будет памяти, не будет даже тишины. Просто… конец. Впрочем, — Смерть сделала крошечную, изящную паузу, — вы все еще должны мне год служения. За прошлое свое возвращение. Долги надо отдавать. Горло Гарри сжалось. Он чувствовал себя дураком, наивным ребенком, который играючи подписал контракт кровью. Он думал, что перехитрил вечность. А вечность лишь терпеливо ждала, пока он дочитает мелкий шрифт. Но, копая глубже, он нашел в себе странное спокойствие. Даже зная все это тогда, на краю, он бы поступил так же. Не ради себя. Ради них. Ради шанса, что их жизни продолжатся. Было ли это самонадеянно? Возможно. Но это была его правда. – Хорошо, — голос Гарри окреп. — Год. Я отработаю этот год. А затем… затем я верну Дары, и наш договор будет расторгнут. Холодный, беззвучный смех прокатился по поляне, заставляя листья на деревьях вокруг терять цвет и свежесть, будто они на мгновение коснулись зимы. – Договор не будет расторгнут, пока существуют мои Дары, юный Повелитель. Ибо он заключен не с вами. Ледяной ужас, острее любого страха перед Волдемортом, сковал Гарри. – С кем? – Это… история для другого раза. Теперь мне пора. Обязанности ваши просты: носите кольцо. Никогда не снимайте. Оно будет каналом. Через него я смогу связаться с вами, а вы — при необходимости, позвать меня. Хотя, — в бездонных глазах мелькнула искра холодного любопытства, — я не советую делать это без веской причины. Живые редко находят утешение в беседах со мной. Гарри посмотрел на кольцо в своей дрожащей ладони. Печатка Мраксов, обрамляющая черный камень. Символ смерти, ставший ключом к ней же. Когда он поднял голову, поляна была пуста. Давление исчезло. Звуки вернулись — щебет птицы, шелест, далекий шум реки. Солнечный луч снова пробился сквозь хвою, играя на мху. Но поляна уже не казалась мирной. Она казалась… наблюдаемой. Гарри медленно, будто против огромного веса, надел кольцо на палец. Металл, казалось, мгновенно принял температуру его кожи, но внутри, в самой глубине, оставалась крошечная, неумолимая точка холода. Напоминание. Он посмотрел на отпечаток печатки, на черный камень. Это был не просто трофей. Не крестраж. Это была память о Томе Реддле, да. Но теперь, в первую очередь, это был знак другого договора. С тем, кто был старше любого Темного лорда. И в глубине души, сквозь леденящий ужас, Гарри чувствовал странное, почти невыносимое облегчение. Наконец-то он увидел своего настоящего противника. И своего невольного союзника. И они были одним и тем же существом.

***

Несколько дней спустя холод окончательно отступил, сдав позиции своему вечному союзнику — бесконечному, стенному дождю, превратившему Форкс в акварель в серо-зеленых тонах. Полет на метле так и остался несбыточной фантазией, зато прогулки по лесу стали привычкой. Они навевали раздумья. Лесной разговор хоть и не тревожил его явно, но висел на периферии сознания назойливым вопросом, над которым Гарри размышлял уже всю неделю. После истории со спасением он и Белла негласно стали проводить больше времени вместе. Их странный тандем почему-то взвинтил их школьный статус до небес, хоть Гарри и не понимал причин. Если к Белле одноклассники подходили с открытым любопытством, то его собственный, отточенный годами опасности, «не подходи ко мне» взгляд работал как чары отпугивания. Этим, к его веселью, вовсю пользовалась Свон, прячась за его спиной от особо настойчивых поклонников (хотя от Майка Ньютона не спасало и это). А когда в школе объявили о весенних танцах, истерия достигла апогея. Белла металась по коридорам, словно затравленный олененок, уворачиваясь от десятков приглашений. В один из таких дней она плюхнулась на стул рядом с Гарри в столовой с видом человека, дошедшего до предела. – Спаси меня, Гарри, – выдохнула она, уткнувшись лбом в столешницу. –Очередное предложение руки, сердца и танца? – усмехнулся он. – Какое по счету? –Десятое, – простонала она, запивая отчаяние глотком апельсинового сока. Гарри понимающе кивнул. Ему самому пришлось вежливо, но твердо отказать уже шестерым девушкам. Идея провести вечер в душном зале под громкую музыку не вызывала в нем ничего, кроме легкой паники. Он отбивался отказом, ссылаясь на несуществующие, но очень важные планы. – Тайлер не унимается. Приглашает в третий раз – видимо, решил, что я просто отшиваю всех подряд, и будь он понастойчивее, у него будет шанс. Пришлось соврать, что уезжаю в Сиэтл, – призналась Белла. Гарри уловил едва слышный, идеально четкий смешок где-то позади. Там сидели только Каллены, погруженные в свой тихий, обособленный мир. Но когда его взгляд машинально скользнул по ним, он столкнулся с глазами Эдварда. Взгляд был настолько прямым и оценивающим, что Гарри поспешно отвернулся, почувствовав необъяснимый холодок вдоль позвоночника. Тем же вечером раздался звонок Беллы. – Поедешь со мной в Сиэтл? – без предисловий спросила она. – Я думал, это был просто тактический маневр для отражения Тайлера, – рассмеялся Гарри. – И я так думала. Но сегодня на биологии ко мне подошел Каллен. Предложил подвезти. Сказал, что сам едет. – И ты… согласилась? – в голосе Гарри зазвенело невероятное веселье. – Ну… да, – Белла сдалась, услышав его сдерживаемый хохот. – Я собиралась отказаться! Но потом вспомнила про книги, которых нет в нашей библиотеке, и… слова просто выскочили сами. Гарри уже не сдерживался, его смех эхом разносился по пустому дому. Неуязвимая, рациональная Белла Свон теряла всю свою твердость перед одним лишь существованием Эдварда Каллена. Это было одновременно забавно и по-человечески понятно. – А мое присутствие в этой схеме на какую роль рассчитано? – Гарри, я не могу одна с ним! Я его совсем не знаю. – Меня ты тоже знаешь всего пару недель, – резонно заметил он. – Это другое. Ты… добрый. Даже когда корчишь из себя угрюмого одиночку. И ты спас мне жизнь. – Хочешь сказать, «мы в ответе за тех, кого приручили»? – процитировал он. – Что-то вроде того, – Белла сдалась. – Эдвард… он непредсказуем. Может неделю смотреть сквозь меня, а потом заговорить так, будто я единственный человек в комнате. –Звучит… напряженно, – сказал Гарри, и его голос стал серьезнее. Эдвард Каллен казался странным и ему, но по куда более тревожным причинам. Упускать шанс присмотреться к нему поближе было бы глупо. – Ладно. Я поеду, если твой харизматичный личный водитель не будет против. –Я спрошу его. –Не надо. Я сам с ним договорюсь.

***

На следующий день Гарри поймал Эдварда в кабинете французского перед уроком. Замена литературы на иностранный язык была маленькой победой в его новой жизни, избавившей от тонны проблем. – Эдвард? – окликнул он, приближаясь к его парте. По иронии судьбы, Каллен сидел один. Гарри замечал это и раньше: несмотря на ореол популярности, на большинстве уроков Эдвард предпочитал уединение. Шатен медленно повернул голову. Его движение было неестественно плавным и точным. Взгляд золотистых глаз уперся в Гарри, изучая его лицо с почти клиническим интересом. – Я Гарри. Гарри Блэк. – Мне это известно, – голос Эдварда был низким, бархатным, и каждый звук в нем казался отточенным. – Белла говорила, что ты предлагал подвезти ее в Сиэтл. Не возражаешь, если я присоединюсь? Мне тоже нужно в город, и, естественно, я разделю все расходы. Между идеальными бровями Эдварда на долю секунды промелькнула тень — почти невидимое напряжение. Но тут же его лицо вновь стало безупречно-нейтральным, а губы тронула легкая, вежливая улыбка. – Разумеется. Буду рад компании. – Правда? – Гарри не ожидал такого легкого согласия. По его ощущениям, Эдвард был из породы одиночек, для которых любая вынужденная компания — пытка. – Абсолютно, – подтвердил Эдвард, и в его глазах мелькнула искорка чего-то нечитаемого — то ли любопытства, то ли вызова. – Что ж, отлично. Спасибо, — кивнул Гарри и направился к своему месту, но остановился, увидев, что оно занято. В классе хватало свободных стульев, но он не хотел занимать чужое. – Ты можешь сесть здесь, – прозвучал справа тот самый бархатный голос. Эдвард указал на соседний стул. – Спасибо. Постараюсь не мешать, – сказал Гарри, сбрасывая портфель. – А что заставляет тебя думать, что ты сможешь мне помешать? – Эдвард мягко улыбнулся, и в его улыбке было что-то хищное. – Просто… я заметил, ты обычно один. И подумал, может, тебе так удобнее. Или другие отвлекают. Вторая улыбка Эдварда была шире. Гарри смог разглядеть детали: идеально белая кожа, на фоне которой губы казались удивительно алыми, темные ресницы, оттеняющие пронзительные медово-золотые глаза. Глаза хищника, замершего в наблюдении. Гарри почувствовал знакомый прилив адреналина — тот самый, что предупреждал о близкой опасности. – Давно носишь очки? – неожиданно спросил Эдвард, отводя взгляд к окну. Вопрос застал врасплох. – С детства. Практически всегда. – Не думал о линзах? У тебя… выразительные глаза. Их видно даже через стекла. Комплимент? Или констатация факта? Голос Эдварда не выдавал ничего. – Нет. Это… от мамы. Говорят, я в отца, а глаза — ее. – Тогда у твоей матери были прекрасные глаза, – произнес Эдвард, и его слова повисли в воздухе, казались слишком личными для столь короткого знакомства. Гарри смутился. Чтобы разрядить обстановку, он перевел тему: – Я видел твоего отца в больнице. Доктор Каллен кажется очень добрым человеком. Брови Эдварда едва взметнулись вверх, но его ответ был мгновенным и искренним: – Карлайл — лучший из людей, которых я знал. Нам всем невероятно повезло. – В голосе Эдварда звучала неподдельная, глубокая нежность. – А как насчет тебя? Есть братья или сестры? – Нет, я один. Но есть крестник. Тедди. Он… очень светлый ребенок, – лицо Гарри смягчилось при мысли о малыше Люпине. – ...Милый малыш. – Звучит, как будто ты о нем заботишься, – заметил Эдвард, и в его бархатном голосе прозвучала легкая, неподдельная теплота. – Стараюсь. Насколько это возможно на расстоянии. Наступила короткая пауза, которую Эдвард заполнил, спросив с вежливым, но ненавязчивым интересом: – И как Форкс тебе после Лондона? Должно быть, кардинальная перемена. Вопрос был настолько нормальным,тактичным, что на секунду развеял облако странности. Гарри расслабился. – В самом Лондоне я жил не так уж часто. Большую часть года я проводил в школе-интернате далеко за городом. Так что в какой-то части мне это знакомо. Тишина. Но воздух здесь другой – он какой-то… густой, влажный, пахнет хвоей и мхом. Совсем не похоже на городской смог Лондона, но и на горные ветра Шотландии, тоже не похоже. – Да, к этому нужно привыкнуть, – согласился Эдвард. – Хотя, признаться, и я сам не местный. Мы переехали сюда пару лет назад. – Откуда? – спросил Гарри, подхватывая нить обычного разговора. – С Аляски. Но мы часто переезжали. Карлайл… ценит перемены, – ответил Эдвард, и его фраза прозвучала как аккуратно отрепетированная часть легенды. – А твой переезд был спонтанным? Или планировался? – Скорее, необходимость, – честно сказал Гарри, выбирая слова. – Нужна была… перезагрузка. Спокойное место, чтобы прийти в себя и подумать о будущем. –Будущее, – повторил Эдвард, и в его глазах мелькнула тень чего-то древнего и печального, будто слово это для него имело иной, непостижимый для человека вес. – Уже представляешь, чем хочешь заниматься? Гарри задумался. Ответ «бороться с темными волшебниками» или «восстанавливать магическую Британию» явно не подходил. – Пока нет. Возможно, что-то связанное с… историей. Или психологией. Мне всегда было интересно, что движет людьми, почему они делают тот или иной выбор, – сказал он, и это была чистая правда. – Интересное направление, – Эдвард кивнул, и его взгляд стал еще более пристальным, будто Гарри только что выдал важнейшую улику. – Это требует глубокой наблюдательности. – Стараюсь быть внимательным, – улыбнулся Гарри, и в его улыбке была легкая, едва уловимая ирония. Ох, уж поверь, я внимателен. Он решил задать встречный, казалось бы, невинный вопрос, чтобы перевести дух: – А ты? С таким-то семейным бэкграундом – все дороги ведут в медицину? Уголки губ Эдварда дрогнули. – В какой-то степени. Медицина, биология… меня завораживает сама природа жизни. Ее хрупкость и устойчивость одновременно. Но у меня есть и другие интересы. Музыка, например. – Классика? – предположил Гарри, глядя на его аристократичную внешность. – В основном. Хотя Эмметт и Джаспер периодически пытаются привить мне любовь к чему-то более… энергичному, – в его голосе зазвучала снисходительная нежность, когда он говорил о «братьях». – А ты? Что слушаешь, когда не спасаешь одноклассниц от фургонов? Вопрос был задан с такой легкой,почти дружеской ухмылкой, что Гарри снова засмеялся. – Честно? В последнее время – в основном тишину. Но раньше… немного всего. Главное, чтобы было с душой. Они поговорили еще немного о нейтральном – о сложностях французской грамматики (где Эдвард, конечно же, оказался безупречен), о приближающихся экзаменах. Это был самый обычный разговор двух одноклассников. И все же каждый обмен репликами был пронизан незримыми нитями: Гарри ловил слишком долгие паузы перед ответами Эдварда, его идеально построенные, но лишенные бытовых деталей фразы о прошлом, а тот, в свою очередь, отмечал, как Гарри уходил от прямых вопросов о семье и ловко менял тему. Это был танец. Изящный, вежливый и опасный танец двух существ, скрывающих нечеловеческие тайны под маской обыденности. Эдвард оказался парадоксальным собеседником: с одной стороны — отстраненным и наблюдающим, с другой — невероятно внимательным и тактичным. Они обменялись еще несколькими нейтральными фразами, прежде чем прозвенел звонок. После уроков Белла, сияя, сообщила, что ребята зовут их на пляж в выходные. Гарри согласился с легким сердцем — после разговора с Эдвардом мысль о простом человеческом общении казалась глотком свежего воздуха. Но ночью, в тишине своей комнаты, Гарри вновь возвращался к золотистому взгляду, слишком плавным движениям и бархатному голосу. Он складывал пазл: бледность, сила, семья, нестареющий вид, ледяная кожа отца… и сходство с Седриком, погибшим и воскресшим на мгновение благодаря Темному искусству. Теория, дикая и невероятная, начинала обретать ужасающие контуры. Кем бы они ни были — они явно не были людьми. И даже в своих самых смелых догадках Гарри и предположить не мог, что уже сам стал для Эдварда Каллена самой мучительной и неразрешимой загадкой. Человек, чьи мысли были глухой, непробиваемой стеной тишины в вечно гудящем хоре человеческих умов. Тишина, которая кричала громче любого слова.