Сквозь сумрак

Гарри мрачным взглядом окинул столовую, полную беспечных, ничего не ведающих учеников. Их смех, гул голосов, стук посуды — всё это казалось теперь частью какого-то хрупкого, наивного спектакля, на который он смотрел из-за непроницаемого стекла. Его взгляд, будто магнит, потянулся к дальнему столику у окна. Он был пуст. Каллены сегодня отсутствовали. Это зияющее пустое место казалось Гарри самым громким заявлением во всём зале. Он сдержанно выдохнул и прошёл к своему привычному месту, плюхнувшись на стул рядом с Беллой. Майк и Эрик о чём-то увлечённо спорили, но их слова доносились до него как отдалённый гул — он и не пытался вникать, делая вид, что ему интересно. Его мысли были в другом месте, в другом измерении, где всё было вывернуто наизнанку. Вампиры. Слово отдавалось в черепе глухим, зловещим эхом. Всю ночь его сознание, перегруженное прочитанным, металось по кругу, не давая сомкнуть глаз. Каллены — вампиры. Ощущение было сюрреалистическим, смесь леденящего ужаса и почти комичного неверия. Он мысленно слышал пронзительный, саркастичный голос Снейпа: «Поздравляю, Поттер, вы умудрились провести недели рядом с целым кланом вампиров, приняв их за садовых фей. Десять баллов Гриффиндору за выдающуюся проницательность». Он чувствовал себя ослом. Не просто ошибшимся, а слепым, самоуверенным ослом. Его память услужливо выудила сухие строчки из купленного справочника: «…обладают силой, непревзойдённой среди магических существ, способной сразить мантикору, и быстры, как ураганный ветер. Кожа их хладна как лёд и твёрда как камень, а под солнцем сияет аки гранёный алмаз чистейшего качества…» Они проходили вампиров на четвёртом курсе Защиты от Тёмных Искусств, это был один из многих разделов, промелькнувших в суматохе подготовки к Турниру. Тогда, в четырнадцать лет, его больше заботили драконы и русалки, чем древние паразиты, питающиеся кровью. Из всего материала в памяти уцелели лишь обрывки: пьют кровь, сильны, быстры, технически мертвы. Образ, сложившийся у него тогда, был карикатурным и пугающим: оживший труп с длинными клыками, заострёнными ушами и когтями, которым удобно выкапываться из могил при лунном свете. Существо из дешёвых хорроров или из ночных кошмаров Рона. Теперь, вооружённый новой, куда более детальной (и, он страстно надеялся, достоверной) информацией, он вынужден был признать — реальность была тоньше, сложнее и в сотни раз опаснее. Учебники готовили тебя к чудовищу, которое нападает из темноты. Они не готовили к тому, что это чудовище может сидеть рядом с тобой на уроке французского, беседовать о литературе и галантно открывать перед тобой двери. Но знание порождало новые вопросы, целый рой тревожных «почему» и «как». Во-первых, глаза. В книге чёрным по белому было написано: алая радужка — один из главных признаков. Он даже посмел надеяться, что будь у них красные глаза – всё встало бы на свои места мгновенно. Но нет. Всю ночь он ворочался, пытаясь вызвать в памяти их лица. Розали? Не помнил. Эмметт? Смутно. Джаспер, Элис… образы расплывались. Чётким и ясным, выжженным в памяти оставался лишь взгляд Эдварда — те самые золотисто-медовые глаза, в которых иногда, в моменты напряжения, проступали чёрные вкрапления. Красивые. Гипнотические. Совершенно нечеловеческие. И абсолютно не соответствующие описанию. Почему? Была ли это мутация? Особенность какого-то подвида? Или в книге врали? Во-вторых, демонстрация силы. Ни разу — ни в школе, ни за её пределами — он не видел, чтобы кто-то из Калленов проявлял сверхъестественные способности. Ни запредельной скорости, ни демонстративной силы. Они вели себя… сдержанно. Чересчур сдержанно для существ, способных, по слухам, разорвать сталь голыми руками. Это означало одно: огромный, железный самоконтроль. Или хитроумную маскировку. Оба варианта были пугающими по-своему. Фактов, железно подтверждающих его новую теорию (в его голове это уже была не теория, а сухие холодные факты), было пока немного, но они били точно в цель: Первое – холодная кожа. Он снова почувствовал тот ледяной, мраморный контакт в темноте кинотеатра. Не человеческое тепло, а температуру склепа. Второе – отсутствие потребности в пище. Он наблюдал за их столом достаточно долго, чтобы заметить: тарелки оставались нетронутыми, стаканы полными. Они лишь двигали еду, создавая видимость. Третье – идеальная, почти механическая грация. Каждое их движение было выверенным, плавным, лишённым человеческой суетливости или случайности. Даже у Эмметта, чья мощь читалась в плечах. Четвертое – избегание солнца. В Форксе это было не так очевидно, но он припоминал — в редкие солнечные дни Каллены либо отсутствовали, либо держались в тени. Простой тест Люмос Солем мог бы всё прояснить… но это было равносильно тому, чтобы направить на них зажжённый факел с криком «Эврика!». Слишком прямо, слишком глупо. Менее элегантным, но столь же действенным методом было бы… создать кровотечение. Мысль заставила его содрогнуться. Он тут же отогнал её. Не в школе. Никогда. Это пересекало все мыслимые границы, даже для него. И самый главный, самый неудобный вопрос висел в воздухе: что, чёрт возьми, вампиры делали в школе? Как Карлайл, производивший впечатление мудрого, почти милосердного существа, мог допустить такое? Неужели их вечная жизнь была настолько тосклива, что они убивали время, зубря алгебру и историю? Или здесь был расчёт? Школа — идеальный наблюдательный пункт, постоянный поток свежей, молодой крови под боком… Нет. Он заставил себя остановиться. Местные газеты, которые он прошерстил в библиотеке, не пестрели сообщениями о загадочных исчезновениях или обескровленных трупах. В Форксе было тихо. Слишком тихо для гнезда хищников. Значит, варианта было два: либо они охотились далеко отсюда (что странно для «осевшей» семьи), либо… либо они не охотились вовсе. Донорская кровь? Мысль вспыхнула как лампочка. Карлайл — врач. У него был доступ к банкам крови, к больничным запасам. Это объясняло бы всё: их цивилизованность, их способность жить среди людей, даже, возможно, странный цвет глаз. Если они не пили человеческую кровь напрямую… Это нужно было проверить. И в его голове, отточенной годами планирования рискованных операций, уже начал вырисовываться контур нехитрого, но дерзкого плана. К чести Гарри, в его душе не вспыхнула слепая ненависть или предубеждение. Он слишком многое пережил, чтобы судить целую расу по поступкам отдельных её представителей. Волдеморта поддерживали и люди, и гоблины, и великаны — это не делало всех людей, гоблинов и великанов чудовищами. Он знал Люпина-оборотня и Добби-домового эльфа. Чудовища, он понял это давно, определяются не биологией, а выбором. Но одно дело — знать это теоретически. И совсем другое — сидеть в столовой, зная, что вчера ты чуть не подружился с одним из древнейших хищников на планете. Осторожность была не просто разумной — она была вопросом выживания. Он откусил бутерброд, не чувствуя его вкуса, его взгляд снова скользнул к пустому столику у окна. Теперь это была не просто пустота. Это была тишина перед бурей, затишье, в котором слышался отдалённый, пока ещё неслышный для других, вой ветра. И Гарри знал — ему предстоит научиться ходить по канату, натянутому между любопытством и страхом, между желанием понять этих существ и инстинктом самосохранения, приказывающим бежать без оглядки.

***

“Вот уже почти век я живу в тайне, скрываюсь в тени. И вот теперь, я, добровольный пленник собственного проклятия, стою у окна, рискуя всем, что у меня есть… ради неё.” Мысль пронеслась в сознании Эдварда с чёткостью лезвия, когда его взгляд, неспособный уставать, был прикован к спящей фигуре в комнате. Белла. Её имя было тихим эхом в мёртвой тишине его существования. Наблюдать за ней по ночам стало не просто привычкой — это было навязчивое, мучительное таинство. Ночью, когда мир замирал, она казалась ещё более хрупкой. Не просто беззащитной, а драгоценно уязвимой, как редкий фарфор, оставленный на краю стола. Это знание — что он мог бы быть здесь, в этой комнате, прежде чем её сердце успело бы сделать два удара — даровало ему опасное, пьянящее чувство всемогущества. И тем сладостнее была победа, тем выше он возносился в собственных глазах над чудовищем в своей груди, когда вновь и вновь находил силы оставаться там, где был: за окном, за метр от неё, за пропастью от собственных желаний. Её запах. О, её запах. Он обволакивал его снаружи, просачивался сквозь стекло, наполнял несуществующую потребность в воздухе. Каждый раз, когда он делал жадный, ненужный глоток, этот аромат — тепло человеческой крови, смешанное с чем-то, что принадлежало только ей, — обжигал горло жидким огнём. Адское пламя лизало его изнутри, и он сглатывал ядовитую слюну, заставляя себя дышать снова и снова, превращая пытку в доказательство собственной воли. В тот день, когда фургон едва не раздавил её хрупкое тело, Элис увидела будущее. И в этом будущем… он любил её. Эдвард отказывался, бунтовал, цеплялся за свою вечную зиму. Но шло время. И теперь, стоя здесь, он уже не мог с той же яростью отрицать неизбежное. Любил ли он её сейчас? Нет. Пока нет. Любовь — это не то чувство, что клокотало в его груди. Это было нечто иное: тревожное, тёплое, настойчивое поселение в ледяной пустоте, которую он звал своей душой. Это был магнитный импульс невероятной силы, притяжение планеты к залетной комете, чей хвост уже опалил его холодную атмосферу. Полюбить её было бы падением — лёгким, стремительным, свободным от усилий. А вот не полюбить… это требовало титанической, ежесекундной борьбы. Он возводил стены из ледяного молчания, держал дистанцию в школьных коридорах, играл роль равнодушного идола. И всё равно, каждую ночь его ноги несли его сюда, к этому окну. Изнурение от этого противостояния было почти человеческим — мучительным, истощающим, отчаянным. Прошёл месяц. Боль не утихала. Она росла, как нарыв, пульсируя тихой, но настойчивой болью. Он ждал того дня, когда это преодоление станет легче, когда контроль перестанет требовать таких усилий. Возможно, это и было тем, о чём говорила Элис: «Ты не сможешь держаться от неё на расстоянии». Но пока что он мог. И эта способность, купленная ценой невыразимых мучений, была его щитом и его крестом. Он не хотел причинять ей вреда. Мысль о том, чтобы стать источником её страданий, была невыносима. Противоестественна. Его инстинкты, перевёрнутые с ног на голову, теперь кричали не о жажде, а о защите. И самый верный способ защитить её, если судьба и вправду ведёт их к любви, — избегать её. Держаться подальше. В школе, среди чужих мыслей и запахов, это было хоть как-то возможно. Он мог притворяться. Мог отворачиваться. Мог слушать хаотичный хор сотен умов, чтобы заглушить тишину, исходящую от неё. Но это был обман. Жалкая пародия на то, чего он на самом деле хотел. А с наступлением ночи, когда мир сжимался до размеров этой тёмной комнаты и её ровного дыхания, вся его выстроенная крепость рассыпалась в прах. Его сила воли таяла, как снег под солнцем, оставляя лишь голое, жадное любопытство и боль неутолённой близости. Он слышал всё. Каждый вздох, украдкой вырвавшийся из её губ. Шорох простыни. Тихий стук страниц переворачиваемой в полусне книги. Это было и благословением, и самой изощрённой пыткой. В порыве почти поэтического отчаяния Эдвард классифицировал свои мучения, дав им имена. Первые двое были старыми знакомыми. Ее Запах и Ее Тишина. Или, если называть вещи своими именами, Его Жажда и Его Любопытство. Жажда была примитивна, дика, проста. Он старался не дышать рядом с ней, но стоило воздуху коснуться его языка — и ад вспыхивал вновь. Чудовище внутри рычало, рвало цепи, ослеплённое близостью нектара. Удерживать его было все равно что сдерживать ураган голыми руками. Любопытство же было более утончённым демоном. Его пытливый, вечно голодный ум требовал знать всё. О чём она думает в эту секунду? Что скрывается за задумчивым взглядом? Почему она наматывает прядь волос на палец, читая Шекспира? Её тишина была самой интригующей, самой сводящей с ума книгой, которую он не мог прочитать. Третьим мучением, неожиданным и раздражающим, стал Майк Ньютон. Посредственный, скучный, мыслящий шаблонами. Его настойчивое внимание к Белле действовало на Эдварда хуже, чем визгливые мысли Джессики. Этот мальчик не видел её. Он видел милую, немного странную новенькую девочку, удобную для его подростковых фантазий. Он не слышал глубины в её коротких репликах, не замечал той мудрой, взрослой снисходительности, с которой она слушала его пустые истории. Он был слеп к её доброте, тщательно скрытой за вежливой улыбкой. И эта слепота, эта неспособность оценить сокровище, которым он так беспечно пытался завладеть, бесила Эдварда до белого каления. Четвёртое, и самое мучительное — её Безразличие. Она платила ему той же монетой. Отвечала холодом на холод. Не искала разговоров, кроме обязательных вежливых фраз. Неизвестность сводила его с ума. Думала ли она о нём? Видела ли в нём что-то, кроме странного, нелюдимого красавца? Единственной отмычкой к этой тайне были её взгляды — те редкие, пристальные взгляды карих глаз, которые она бросала на него, когда думала, что он не видит. Элис показывала ему эти моменты в своих видениях. И каждый такой взгляд был одновременно каплей воды в пустыне и новой порцией яда для его и без того воспалённого сознания. И пятое мучение, стоящее особняком, — Гарри Блэк. Он был пропастью. Глухой, непроницаемой тишиной в вечном гудящем хоре мыслей. Он был слепым пятном для Элис, чьё зрение простиралось в будущее. Этот парень, казалось, выдернул себя из ткани реальности, став живым парадоксом. Он спас Беллу движением, слишком быстрым даже для вампирского глаза. Он был загадкой, сложнее любой шифрованной рукописи, любой неразгаданной тайны истории. Под маской обычного, немного грустного подростка в нём скрывалось нечто. Нечто, что не поддавалось их сверхчувствам. Признание Эдварда семье обернулось почти скандалом. Розали, вечная защитница их тайны, уже мысленно паковала чемоданы. Тишина в мыслях Беллы была одной вещью. Но ещё один человек, не поддающийся ни телепатии, ни предвидению? Это пахло угрозой. Лишь спокойный авторитет Карлайла и нежелание Розали снова начинать с нуля удержали их от бегства. Было решено наблюдать. И в тот момент Эдвард почувствовал… облегчение. Странное, иррациональное облегчение от того, что ему не придётся бежать от этой загадки. От неё. Тут же он осознал ещё одну странность: он не помнил запаха Гарри. Мимолётный шлейф в классе не отпечатался в памяти. Ответы семьи только запутали: для них Белла и Гарри пахли… обычно. Приятно, но без той сокрушительной, животной притягательности «певца крови». Лишь Карлайл заметил неладное. Он поделился воспоминанием — кристально чистым, как всё в их памяти. Эдвард погрузился в него и увидел кабинет больницы глазами отца. Увидел Гарри — небольшого, худощавого, с острыми плечами под простой футболкой. Услышал голоса, почувствовал фантомные запахи хлорки, лекарств, крови… и их. Запах Беллы в воспоминании Карлайла был просто приятным цветочным шлейфом. Никакого огня, никакой жажды. Эдвард на миг испытал острую, ревнивую зависть к такому спокойствию. Затем Гарри снял футболку. Взгляд Карлайла (а с ним и Эдварда) скользнул по бледной коже, отмеченной странными, рваными шрамами — не от ножа, а от чего-то более… дикого. И тогда появился запах. Не человеческий пот, не обычный аромат смертного. Это был запах свежести после грозы, горьковатой хвои, мокрого камня и… подлинного, глубокого леса. Под ним всё же чувствовалось тепло жизни, но сам аромат был прохладным, чистым, другим, даже отчасти похожим на их собственный прохладный аромат. Он не возбуждал жажды. Он сбивал с толку. Гарри Блэк пах не как добыча. Он пах как… явление природы, что-то стихийное, нечто большее, чем человек и – меньшее. Загадка, у которой даже запах был нетипичным. Его личная рукопись Войнича, неразгаданный кодекс Рохонци. Эдвард увидел, как Гарри снял очки по просьбе Карлайла, и его лицо преобразилось. Без стёкол его глаза оказались невероятно яркими — зелёными, как майская листва, глубокими и одновременно детски распахнутыми. В них светилась мудрость, не по годам, и печаль, не по возрасту. Молниевидный шрам на лбу лишь дополнял портрет человека, знакомого с болью. Карлайл почувствовал к нему жалость. Эдвард же почувствовал интерес, острый и непреодолимый. И та улыбка, которой Гарри одарил Карлайла в конце… она была такой светлой, такой искренне тёплой, что даже через призму чужого воспоминания Эдвард ощутил её почти физически. Он поймал себя на мысли: «Я хочу, чтобы он однажды улыбнулся так и мне». Вернувшись в настоящее, Эдвард задал вопрос, который витал в воздухе: – Значит, он тоже обладает особенным запахом? – Похоже на то. Но он не певец крови. По крайней мере, для меня, — подтвердил Карлайл. — Я уже встречал своего, и это не он. – Его запах в школе теряется среди других, — добавила задумчивым голосом Элис. — Я его не различала даже в одном классе. – Может, это и к лучшему, — мрачно пробормотал Джаспер, всё ещё борющийся с соблазнами, своими и чужими. – Возможно, — согласился Эдвард. Но ему было недостаточно слов. Ему нужно было знать, почувствовать самому. Столкнуть свою реальность с этой аномалией. Риск? Да. Если Гарри окажется его певцом крови, это будет катастрофой. Но незнание было хуже. – Наслаждайся пробежкой, — язвительно бросила Розали, напоминая о его ночных бегах прочь от собственных мыслей. Но сегодня он бежать не собирался. Сегодня его путь лежал к дому Гарри Блэка. Узнать его запах в школе было слишком опасно для окружающих. Здесь, наедине, он мог контролировать ситуацию. Почти. Первым делом нужно было насытиться — основательно, до отвращения. Лось. Медведь. Что угодно, чтобы утолить зверя и дать разуму шанс на холодное, аналитическое восприятие. Только так он мог приблизиться к этой живой загадке, не рискуя сорваться. Еще до полуночи он пресытился, выпив больше, чем было необходимо, — стараясь не столько утолить жажду, сколько утопить чудовище внутри, превратить его в сонную, неповоротливую тушу. Перед вылазкой пришлось забежать домой: рубашка была безнадежно испорчена медведем. – Спешишь на ночное рандеву, Эдвард? – усмехнулся Эммет, его мощная фигура маячила в дверном проеме. Взгляд брата заметил безупречно свежую ткань. Эдвард промолчал, лишь скользнув по нему ледяным взглядом. Он не был здесь, в этом уютном, застывшем во времени доме. Его мысли уже мчались по тёмной дороге в Форкс. Всю дорогу в нём бушевала внутренняя схватка. Разум, холодный и аналитичный, выстраивал логические цепочки и предупреждал о рисках. Инстинкт, тёмный и настойчивый, требовал знать. Меньшая, смирившаяся часть его души понимала: это безумие. Но та, что горела новым, неутолимым любопытством, уже победила. Монстр внутри, сытый и довольный, лишь лениво постукивал когтями по клетке, предвкушая новую игру, новый аромат для своей извращённой коллекции. Но контроль был железным. Сегодня не будет срывов. Было уже за полночь, когда он бесшумно материализовался на окраине леса, примыкавшего к дому Гарри. Окна на первом этаже светились тёплым, медовым светом — парень ещё не спал. Удачно. Дом стоял в почти идеальном уединении, спрятанный от любопытных взглядов. Эдвард стал тенью, бесшумным призраком, скользящим вокруг строения. Его слух, острый как бритва, уловил лишь один ритм сердца внутри, ровное дыхание одного человека. Он был один. Окна гостиной выходили в глухой двор. Эдвард взметнулся на ветку старой сосны, будто невесомый, и пристроился в развилке. Ветви слегка мешали обзору, но для его зрения это не имело значения — комната была как на ладони. Гарри сидел на диване, поджав под себя ногу. На его коленях лежала массивная, невероятно толстая книга. Она напоминала не современный том, а фолиант — страницы пожелтели от времени, их края были неровными, будто обгрызанными вековой пылью. Откуда у семнадцатилетнего парня такая реликвия? И главное — зачем? Эдвард почувствовал первую искру настоящего, живого интереса, не омрачённого жаждой. Он жаждал увидеть текст, понять, что за знания скрываются в этих ветхих страницах. Но Гарри отложил книгу на столик. И началось нечто необъяснимое. Его руки задвигались в странном, почти ритуальном танце. Он складывал ладони, загибал пальцы под неестественными углами, снова и снова сверяясь с книгой. Это не были упражнения для гитары или бессмысленная нервная привычка. Это был паттерн. Чёткий, последовательный, отрабатываемый до автоматизма. Полушёпот доносился сквозь стекло: – …повернуть правую руку против часовой стрелки, чтобы ладонь оказалась сверху, и сжать кулак… Эдвард, заворожённый, невольно повторил движение своими безупречно контролируемыми пальцами. Что это? Тайный язык жестов? Боевая техника? И вдруг — тьма. Свет в доме погас разом, мгновенно, без предупреждения. Эдвард инстинктивно привстал на ветке, все его чувства насторожились. Выбило пробки? Неполадки? Но Гарри не шелохнулся. Он даже не вздрогнул. На его лице не было ни тени испуга, только… удовлетворение. Лёгкая, почти незаметная улыбка тронула его губы. Он выглядел так, будто только что успешно завершил сложный эксперимент. Эдвард придвинулся ближе, почти повис в воздухе у самого окна. Что дальше? Гарри снова поднял руки. Совершил новую серию движений — плавных, уверенных, на этот раз без подсказок. И… Свет вспыхнул вновь. Что? Мысль Эдварда на мгновение остановилась, захлёбываясь в попытках найти рациональное объяснение. Совпадение. Сработал таймер. Специальная система, реагирующая на хлопки или звук. Но он видел. Видел, как движение рук предшествовало вспышке света. Видел сосредоточенность на лице Гарри, его направленную волю. Правда, пробившаяся сквозь вековой скепсис, оказалась до смешного, до невозможного простой и чудовищной одновременно. Свет повиновался ему. Буквально. По мановению руки. Эдвард чуть не рассмеялся — горьким, истеричным смехом, который застрял у него в горле. Он сходит с ума. Это единственное логичное объяснение. Двое людей, неподвластных его дару, — уже аномалия. А теперь ещё и… это? Безумие было куда более удобной, более безопасной версией. Но Гарри повторил трюк. И ещё раз. Свет гасился и зажигался с пугающей точностью, как по команде дирижёра. Совпадение отпало. Оставалось лишь чудо. Кто ты? — пронеслось в голове Эдварда с новой, ослепляющей силой. Человек? Но люди так не умеют. Один из них, вампир? Нет. Сердцебиение, дыхание, запах — всё кричало о человеческой природе, пусть и искажённой, изменённой. Особенный. Слово, которое он прежде слышал лишь в легендах и суеверных историях. Те, кто ходит по воде, исцеляет прикосновением, видит будущее… Он всегда считал это вымыслом, смешными попытками смертных объяснить то, что им не подвластно. Но вот оно. Прямо перед ним. Реальность, которая оказалась фантастичнее любого вымысла. И тут же, как вспышка, в памяти ожил тот день на парковке. Белла, летящая под колёса, и внезапное, необъяснимое движение — будто её отшвырнула и одновременно притянула к себе невидимая сила. Сила, исходившая от Гарри. Теперь пазл щёлкнул с леденящей ясностью. Это не было случайностью. Его сравнение с рукописью Войнича оказалось пророческим. Гарри Блэк был не просто загадкой. Он был живой тайной, шифром, для разгадки которого не хватит, пожалуй, и всей его вечности. Через некоторое время Гарри, зевнув во всю мощь своих человеческих лёгких и потирая глаза, поднялся наверх, прихватив драгоценный фолиант. Эдварду пришлось сменить позицию, взобравшись на дерево у заднего фасада дома. Окно спальни было приоткрыто. Гарри, явно не ожидая ночных гостей, не стал закрывать шторы. Он принял душ и вышел, обернувшись в полотенце на бёдрах. Эдвард резко отвел взгляд, ощутив непривычный, почти забытый укол смущения. Даже лишённый многих человеческих условностей, он сохранял понятие о границах. Подглядывать за обнажённым человеком, пусть и того же пола, было ниже его достоинства — той последней черты, что отделяла его от настоящего чудовища. Когда свет в спальне погас и дыхание Гарри стало размеренным, Эдвард действовал стремительно. Он спрыгнул с ветки и в следующее мгновение уже был на карнизе, пальцы впились в деревянный откос. Окно по-прежнему щелью пропускало ночной воздух. Убедившись, что парень спит, он бесшумно, как дым, просочился внутрь. Комната поразила его своей пустотой. Не физической — мебель была на месте. А духовной. После уютного, перенасыщенного личными вещами гнёздышка Беллы эта комната казалась стерильной, временной. Как номер в отеле, где обитают, но не живут. Ни фотографий, ни безделушек, только книги в шкафу — старые, немые свидетели чужой жизни. Это говорило о многом: о глубокой отчуждённости, о боли, которую носят в себе, не выставляя напоказ. Эдвард придвинулся к кровати. Гарри спал на животе, лицо повёрнуто к окну. На лице — детская безмятежность, искажённая лишь одной-единственной, тонкой складкой боли между бровей. Знакомая складка. Знакомая боль. Внезапно Гарри дёрнулся, перевернулся на спину. Эдвард замер, превратившись в статую, готовый в долю секунды раствориться в ночи. И тут осознал: он не дышал. Совсем. Привычка, выработанная у окна Беллы, чтобы не спугнуть добычу и не спугнуть себя её запахом. Волна отвращения к себе, острая и кислая, подкатила к горлу. Но ему нужно было знать. Сделать вдох. Один-единственный, решающий глоток воздуха, который определит всё: бежать отсюда навсегда или… остаться. Он колебался лишь мгновение. Затем, чувствуя, как чудовище внутри крепко спит под гнётом сытой крови зверей, он несмело втянул воздух. Сначала — ничего. Только запах ночного леса из окна. Он сделал ещё один, глубокий, наклонясь ближе к спящему. И ощутил. Это не было огнём. Не было безумием. Это был… аромат. Тот самый, что описал Карлайл, но теперь во всей полноте. Свежесть воздуха после грозы. Горьковатая хвоя на влажной коре. Чистота горного ручья. И под этим — тёплый, живой фундамент человеческой крови, но словно очищенный, лишённый того животного, соблазнительного начала. Этот запах не звал, не требовал, не сводил с ума. Он… интриговал. Он словно был пуст, как и сам Гарри для их с Элис даров. Он был как сложная музыкальная композиция, которую хочется разобрать на ноты. Искупаться в нём. Попробовать на вкус — не для утоления голода, а из любопытства учёного, из желания понять саму его суть. Всего глоток. Не более. Облегчение, хлынувшее в Эдварда, было таким мощным, что он едва не пошатнулся. Угрозы нет. Он может быть рядом. Это знание успокоило бурю в его разуме. Он позволил запаху заполнить себя, раствориться в его собственной холодной сущности, и впервые за долгое время выдохнул спокойно. В этот момент Гарри зашевелился. Его веки затрепетали, зрачки заметались под ними. – Седрик… — вырвался сдавленный, полный ужаса шёпот. Сердце под тёмными ресницами заколотилось, как птица в клетке. Эдвард исчез раньше, чем Гарри успел проснуться в холодном поту. Он видел, как парень судорожно всхлипнул, сел на кровати, а затем, потирая лицо, снова рухнул на подушку. С наблюдательного поста Эдвард смотрел на тёмное окно, и в памяти всплыл другой шёпот, другой сон. Белла, звавшая его имя. Но то был зов тоски. А это… это был крик ужаса. Кем был этот Седрик, что его имя, произнесённое во сне, звучало как предсмертный стон? И тогда память, безжалостная и идеальная, нанесла свой удар. Всплыл образ: школьный коридор, первый день, взгляд Гарри, полный немого шока, и тот же растерянный шёпот: «Седрик…». А затем — другая сцена, отчётливая, как будто вчера. Дождливый день в Сиэтле, месяцы назад. Он садился в машину, и сквозь шум толпы пробился отчаянный, полный неподдельной боли крик: «Седрик!». Он обернулся, увидел незнакомого растрёпанного парня с огромными зелёными глазами, полными паники, и… отмахнулся. Счел ошибкой. Обычной человеческой ошибкой. Теперь он узнал эти глаза. Это был Гарри. Всегда был Гарри. Как он мог не понять этого сразу? Гарри узнал его с первого взгляда. Но узнал не как Эдварда Каллена. Узнал как Седрика. Двойника? Призрака? Потерянную любовь? Вопросы, словно рой ослеплённых летучих мышей, бились в его сознании, не находя выхода. Кем был этот призрак между ними? Что связывало Гарри с этим человеком, чьё лицо, видимо, он, Эдвард, носил? И что эта связь — эта боль, этот ужас — значила для него? Голова гудела от перенапряжения. Эдвард раздражённо, с почти человеческой усталостью откинулся на грубый ствол сосны, чувствуя, как каменеет его челюсть. Загадка не упростилась. Она разрослась, пустила новые, ядовитые побеги. И теперь в её центре был не просто странный мальчик, а мальчик, который видел в нём тень кого-то мёртвого или потерянного для него. Мальчик, который умел повелевать светом. Мальчик, чья кровь пахла грозой и тёмным лесом. И он, Эдвард, бессмертный вампир, чувствовал себя перед этой тайной потерянным, как ребёнок в том самом тёмном лесу.

***

Отношения с Беллой в школе были минным полем, полным невысказанных слов и необъяснимых пауз. Они могли игнорировать друг друга целую вечность, а потом, посреди скучного урока, внезапно затеять разговор, будто были старыми друзьями, потерявшими связь. Эдвард видел, как это сводило её с ума — эти внезапные оттепели в его ледяной манере. Он злился на себя за каждую такую слабость, за каждый момент, когда контроль давал трещину и он не мог удержаться, чтобы не нарушить тишину между ними. Он всё ещё давал себе клятвы держаться подальше — ради её же безопасности. Но порой обещания рассыпались в прах перед простой, невыносимой правдой: он хотел быть рядом. Её запах был магнитной силой, а невозможность услышать её мысли превращала каждую её улыбку, каждый вздох в драгоценную, мучительную загадку, которую он отчаянно жаждал разгадать. На следующий день после объявления о танцах он подслушал в столовой весьма занимательный разговор. После уроков он настиг её на парковке. Её пикап всё ещё был в ремонте, и она собиралась идти домой пешком, погружённая в свои мысли, которые для него оставались глухой, сводящей с ума тишиной. – Ты снова со мной разговариваешь? – в её голосе прозвучало не раздражение даже, а усталая обречённость. Капля, переполнившая чашу после недели его молчания. Изменить её мнение о нём, о его непоследовательности, будет сложно. Но в этот раз он решил попробовать быть честным. Хотя бы наполовину. – Я не притворяюсь, что тебя не существует, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, непринуждённо. Маска равнодушия была его единственной защитой. – Я говорила вовсе не об этом, – парировала она, не сбавляя шага. – Скорее о том, что ты, кажется, решил довести меня до нервного срыва своими перепадами настроения. Злость — внезапная, острая, несправедливая — ударила его, словно разряд тока. Как она смеет? Разве она видела ту внутреннюю войну, что бушевала в нём каждый день? Титаническую борьбу между жаждой и долгом, между чудовищем и тенью человека, которым он когда-то был? Ей и в голову не могло прийти, через какие муки он проходит. И всё же её слова, её непонимание задели его так, будто она ткнула пальцем в самую свежую, незажившую рану. – Белла, это просто абсурд, – вырвалось у него резко, почти рычанием, и он тут же пожалел. Она лишь стиснула челюсть и упрямо зашагала быстрее, отвернувшись. И тут его накрыло новой волной — вины. Глупой, бесполезной, но от того не менее едкой. У него не было права злиться. Он был источником этой неразберихи. Он представлял, как это должно выглядеть с её стороны: сегодня он смотрит сквозь неё, а завтра заговаривает о погоде с видом, будто между ними ничего не произошло. Конечно, она злилась. У неё было полное право послать его куда подальше. И то, что она этого не делала, лишь говорило о её невероятном, почти сверхъестественном терпении. – Постой, – окликнул он, и в его голосе впервые прозвучала не требовательная повелительность, а просьба. Она не остановилась, и он зашагал рядом, нарушив дистанцию, которую обычно так тщательно соблюдал. – Прости за грубость. Но… с твоей стороны тоже было не совсем правильно так говорить. – Почему бы тебе просто не оставить меня в покое? – спросила она уже спокойнее, но усталость в её тоне резала слух острее, чем крик. «Поверь мне, я пытался, — пронеслось у него в голове. Губы сами собой сжались в виноватой, кривой полуулыбке. – Ах да, и ещё. Я почти уверен, что уже безнадёжно в тебя влюблён. Это лишь вопрос времени, когда я окончательно сдамся». – Я просто хотел тебя кое о чём спросить, но ты не дала мне и рта раскрыть, — сказал он вслух, наблюдая, как брови Беллы поползли вверх. – У тебя что, раздвоение личности? — выдохнула она. Он мысленно усмехнулся. Это было ужасно близко к правде. Его сознание в последние дни напоминало поле битвы, где сталкивались древние инстинкты, новая, непонятная тоска и странное, тревожное любопытство к другому загадочному существу — Гарри Блэку. – Ладно, — Белла сдалась, тяжко вздохнув. — О чём ты хотел спросить? – Я хотел спросить насчёт дня весенних танцев… Он увидел, как её глаза округлились от чистого, немого потрясения. Лёгкий, непроизвольный смешок сорвался с его губ — её реакция была бесценной. – Ты смеёшься? — она посмотрела на него взглядом, полным обречённости, будто ожидая очередного удара. «Да. Нет. Может быть. Если бы ты только знала, какой это для меня адский фарс». – Ты дашь мне закончить? — перебил он её, стараясь собраться. Она замолчала, закусив нижнюю губу. Этот простой, нервный жест на секунду полностью захватил его внимание. Что-то давно забытое, тёплое и щемящее, шевельнулось в глубине его окаменевшей души. Он насильно отогнал это чувство, возвращаясь к роли, которую должен был играть. – Я слышал, ты собираешься в Сиэтл в тот день. Можно тебя подвезти? — предложил он, и даже для его собственных ушей это прозвучало как-то уж слишком беззаботно. Но ему казалось, что быть частью её планов, пусть даже в качестве водителя, лучше, чем узнавать о них со стороны. Лучше, чем оставаться в тени, терзаясь неизвестностью. Девушка уставилась на него с абсолютно пустым, отсутствующим выражением лица. – Что? – Ты не возражаешь, если я отвезу тебя в Сиэтл? — медленно, разделяя слова, повторил он. Одна лишь мысль о том, чтобы оказаться с ней наедине в замкнутом пространстве машины на протяжении часа, заставила его горло сжаться от знакомого, адского жара. Он сделал глубокий, ненужный вдох, пытаясь охладить внутренний пожар. – С кем? — она, кажется, всё ещё не могла осознать услышанного. Её глаза были широко раскрыты, в них читались смятение и лёгкая паника. Она выглядела так, будто он предложил ей полететь на Луну. – Со мной, конечно, — медленно ответил он, давая ей время прийти в себя. – Почему? Его искренне удивила сила её реакции. Она, должно быть, приписала его прошлому поведению самые мрачные и неприятные мотивы. Мысль о том, что он мог заставить её так думать, была как удар кинжалом. – Ну, я и сам планировал поехать в Сиэтл через пару недель, так почему бы не в этот день? — он старался звучать как можно более непринуждённо. — К тому же твой грузовик ведь ещё не починили? – Нет, но к тому времени он обязательно будет на ходу. Спасибо за заботу, — парировала она. – А сможет твой грузовик доехать туда на одном баке? — не сдавался он. – Я не понимаю, почему тебя это так волнует, — пробормотала она, но в её тоне уже не было прежней твёрдости. И это ещё не было «нет». Его острый слух уловил, как участилось её сердцебиение, как дыхание стало чуть глубже. Надежда, хрупкая и опасная, затеплилась в нём. – Разумное использование полезных ископаемых должно волновать каждого, Белла, — сказал он с лёгкой, почти шутливой серьёзностью. – Если честно, Эдвард, я просто не понимаю тебя, — вырвалось у неё, и она, кажется, сама удивилась своей откровенности. — Я думала… что ты не хочешь со мной общаться. Когда она произнесла его имя, по его телу, холодному и недвижимому, пробежала лёгкая, почти неощутимая дрожь. Одно слово — и всё его существо отозвалось. Как быть честным, не перейдя роковую черту? Он не знал. – Я сказал, что будет лучше, если мы не будем общаться. А не то, что я этого не хочу, — ответил он, и это была, возможно, самая искренняя фраза, произнесённая им за последние десятилетия. – Это всё прояснило. Спасибо, — её ответ прозвучал саркастично, но в нём уже не было прежней горечи. Она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза, ища в их золотистой глубине насмешку, ложь, что угодно. Но он позволил себе быть открытым в этот миг. Он не обманывал. Сердце Беллы на секунду споткнулось, замерло, а затем забилось с новой, лихорадочной скоростью. – Было бы… благоразумнее, если бы ты не была моей подругой, — произнёс он, тщательно взвешивая каждое слово. Он не мог отпустить её, но отчаянно надеялся, что в ней хватит мудрости остановить его, когда это будет необходимо. — Но я устал притворяться чёрствым. Устал держаться вдалеке… — голос его понизился до шёпота, и он полностью потерял чувство меры, утонув в её глазах цвета тёплого шоколада. Дыхание Беллы остановилось. Ему потребовалась пара секунд, чтобы осознать это — она буквально замерла. Волнение, дикое и головокружительное, охватило его. – Так ты поедешь со мной в Сиэтл? — спросил он с затаённой, почти болезненной надеждой, пытаясь вернуть голосу нейтральность, хотя понимал, что уже слишком далеко зашёл. Она кивнула. Просто кивнула. Волна чистой, необъяснимой радости накрыла его с головой. Это было ярче, чем солнечный свет, теплее, чем кровь. Но он не дрогнул, лишь позволил губам растянуться в сдержанной, вежливой полуулыбке. Он хотел предложить довезти её до дома, но вовремя одернул себя — это было бы уже слишком. Слишком много, слишком скоро.

***

Буквально на следующий день к нему подошёл Гарри Блэк. Это само по себе было событием. До сих пор они не пересекались, и Эдвард чувствовал, что парень не горит желанием менять этот status quo. Когда Гарри спросил, можно ли присоединиться к ним с Беллой, всё встало на свои места: конечно, Белла позвала его. Они сблизились после той истории с фургоном. И всё же Гарри чаще был один: в коридорах, в библиотеке, иногда даже в столовой, хотя компания Беллы всегда была рада ему. Он был тенью на ярком фоне школьной жизни — тихий, наблюдательный, замкнутый. Эдвард не ожидал, что тот захочет ехать с ним. Но он сразу согласился. Веских причин для отказа не было, а возможность узнать этого странного, нечитаемого парня поближе манила не меньше, чем опасная близость с Беллой. Гарри замялся у парты, и Эдвард понял — его место занято. Он предложил сесть рядом. Неожиданно для себя он обнаружил, что не возражает против его компании. На уроках французского Гарри показывал себя блестяще, несмотря на лёгкий, очаровательный акцент. По воспоминаниям Джаспера, в испанском он тоже был силён. Это контрастировало с его посредственными успехами в других предметах. Может, ему просто нравились языки? Эдвард спросил об этом. Гарри удивлённо посмотрел на него. – Ты делаешь большие успехи в французском, а от брата я слышал, что и по-испански говоришь очень хорошо, — объяснил Эдвард. – М-м, — покивал Гарри, явно подбирая слова. — На самом деле… я бы не сказал, что языки меня так уж интересуют. Просто мой опекун хорошо говорит на них, — он слегка замявшись, добавил: — Вот я и научился. – На каких языках ты ещё говоришь? — спросил Эдвард по-французски, проверяя его. На лице Гарри мелькнуло удивление, затем — задумчивость, и в его зелёных глазах вспыхнула хитрая, непонятная Эдварду искорка. – Я не знаю ни одного языка, — ответил он по-испански с лёгкой улыбкой, — но мое сердце говорит на всех языках мира. — И, уже серьёзнее, на английском: — Но я немного знаю латынь, если это считается. – Считается, — с деланной серьёзностью кивнул Эдвард, внутри ощущая странную теплоту. Разговаривать с Гарри было… приятно. Он чувствовал, как тот взвешивает каждое слово, решая, какую часть правды можно обнародовать. И каждый раз, судя по ровному, спокойному сердцебиению, он говорил искренне. Но главное — тишина. Та же абсолютная, глубокая тишина, что исходила от Беллы. Два человека, чьи мысли были для него закрытой книгой. Это было мучительно и пьяняще одновременно. Он, виртуозный чтец чужих душ, был вынужден полагаться на старые, забытые человеческие навыки: язык тела, интонацию, мимолётные выражения лиц. И это делало каждое их взаимодействие непредсказуемым, живым, настоящим в мире его вечной, предопределённой ясности. Ночные визиты к домам Свон и Блэка стали ритуалом. Какая-то часть его, всё ещё цепляющаяся за призраки джентльменского прошлого, считала это недопустимым вторжением. Но более сильная, тёмная и любопытная часть настаивала на своём. За неделю он выяснил, что Гарри ложится поздно, а спит беспокойно, будто каждую ночь его преследуют кошмары. Эдвард стал приходить после трёх — к этому времени парень уже гарантированно спал, а он сам успевал перед этим навестить Беллу. В семье, конечно, заметили его отлучки. Большинство решило, что он навещает только Беллу. Лишь Элис, с её даром видеть размытые очертания будущего, догадывалась о большем. Она мысленно называла это его «маньячными замашками». Связать тёмные пятна в её видениях с Гарри Блэком было несложно. Эдвард и сам понимал, что это уже переходит все границы. Но остановиться не мог. Дышать воздухом, напоённым странным, чистым запахом Гарри — запахом грозы и леса, который не разжигал в нём жажды, — было бальзамом после адского огня, что зажигал в нём аромат Беллы. Это было болезненное, двойственное наслаждение. Ему начинало казаться, что ниже он уже не падёт. Всю следующую неделю Гарри ходил задумчивым и смурным. Они общались только на уроках, и постепенно Гарри окончательно перебрался за его парту. Эдвард не возражал. Он ловил на себе его взгляды — изучающие, глубокие, полные немых вопросов. Он чувствовал себя подопытным кроликом под пристальным взглядом учёного. Обычному человеку было бы не по себе. И Эдварду было… не по себе. Но не от дискомфорта, а от полной неизвестности. Догадывался ли Гарри о его природе? Заметил ли ночные визиты? Или — безумная мысль, которая уже не казалась такой невозможной — он тоже обладал даром и слышал его мысли? На фоне летающей посуды и света, включающегося по мановению руки, это уже не выглядело фантастикой. Он был необыкновенным. В этом не было сомнений. Мысль рассказать о нём семье терзала Эдварда. Но он молчал. Элис видела смутные образы возможного разговора, но поскольку он сам ещё не принял решения, а будущее Гарри для неё оставалось туманным, видения были размыты. Она пока ничего не знала. Зато она чётко предсказала солнечные дни. Карлайл взял отпуск, и «семья уехала на природу». Они, конечно, никуда не ехали, но и в городе не показывались. Это время было опасно для их тайны, и Эдвард удвоил осторожность в своих ночных вылазках. А в то самое воскресенье, ясной, звёздной ночью, когда он по привычке бесшумно просочился в комнату Гарри, его ждало открытие. На зеркале появились новые фотографии. Он подошёл ближе, чтобы рассмотреть их. И тогда мир остановился. Воздух застыл в его никогда не наполнявшихся лёгких. Всё его тело оцепенело. С одной из фотографий на него смотрел человек с его собственным лицом.