Сквозь сумрак

С одной из фотографий на Эдварда смотрел человек с его собственным лицом. Всё его существование сузилось до этого бумажного прямоугольника. Его вампирское зрение, способное различать мельчайшие пылинки в воздухе, жадно сканировало каждую точку, каждый оттенок, каждый намёк на деталь. Парень на снимке был пугающе, до мурашек, похож на него. Но… он был человеком. Даже сквозь зернистость плёнки Эдвард видел здоровый румянец на щеках, крошечный, заживший шрам у брови, россыпь едва заметных веснушек на переносице — вещи, немыслимые для мраморной кожи вампира. И глаза… конечно, глаза. Не его золотистые, бездонные озёра, а живые, смеющиеся серо-зелёные глаза, полные света, которого не бывает в вечной ночи. Что за чёрт? Кто этот двойник? Такое сходство не могло быть случайностью. Это было похоже на злую шутку судьбы, на трещину в самой реальности. Когда первый шок отпустил, Эдвард заставил себя осмотреть остальные фотографии. Подростки, вероятно, друзья Гарри из прежней жизни. Симпатичная девушка с буйными каштановыми кудрями и долговязый рыжий парень встречались чаще других — явно его самые близкие. И Эдвард, к своему удивлению, поймал себя на острой, почти болезненной жажде знать — слышать истории об этих людях, о той жизни, что осталась за океаном. Самый большой снимок был групповым: строй подростков в одинаковой, на удивление элегантной форме, стоящих с гордым, почти воинственным достоинством. Гарри с друзьями — в первом ряду, в центре, сияющие таким безмятежным, заслуженным счастьем, будто они только что одержали невидимую, но очень важную победу. Эдвард отбросил мысль о спортивных трофеях — их ни у кого не было. Не было на фото и того парня-двойника. Ни на одном, кроме портретного. «Должно быть, это тот самый Седрик», — пронзила разум ледяная догадка. Всё встало на свои места. Панический шёпот во сне. Шок в школьном коридоре. Отчаянный крик в Сиэтле. Реакция Гарри была не просто удивлением — это была боль, острая и живая, вырвавшаяся при виде призрака. «Но что с ним случилось?» — вопрос прозвучал в голове Эдварда, когда он повернулся к спящему Гарри. И впервые за всё время наблюдений парень спал глубоко и мирно, будто тяжёлый груз на мгновение отпустил его. Эта тишина на его лице была красноречивее любых криков.

***

С того момента, как он увидел проклятую фотографию, его мир раскололся на «до» и «после». Вопросы множились, как вирус, разъедая его изнутри. Разум твердил, что лезть так глубоко в чужое горе — бесчестно, опасно, безумно. Но любопытство… Оно было другим, нежели тяга к Белле. К ней его влекло всем существом — слепой, всепоглощающей силой притяжения, перед которой он был беспомощен, как комета перед чёрной дырой. Это было выше его воли. А к Гарри тянуло ум, аналитическая, жаждущая разгадок часть его вечного сознания. И эта тяга, хоть и слабее, была столь же неодолима. Всю неделю, как на зло, светило солнце, отрезая его от них днём. Но ночи он навёрстывал с лихвой. Присутствие Беллы разжигало жажду до белого каления — за неделю ему пришлось идти на охоту дважды. Это не ускользнуло от внимания семьи, но он бодро заверил Карлайла, что всё под контролем. Ложь горьким комком застревала в горле. Дождаться пасмурных дней оказалось выше его сил. В пятницу, едва последний луч солнца скрылся за горизонтом, он уже мчался в город без плана, без цели — лишь бы увидеть. Услышать живой голос, ощутить, что он существует не только как ночной призрак у их окон, а как часть их дневного мира, пусть и на самой окраине. Сначала он нацелился на дом Беллы и с лёгким потрясением обнаружил там же Гарри. Его «Вольво» притаилась в отдалении, откуда было видно освещённое окно. На подоконнике, свесив ноги, сидел Гарри; где-то рядом, вне поля зрения, должна была быть Белла. Из приоткрытой форточки лилась энергичная музыка и обрывки лёгкого, ничего не значащего разговора. Каллен не мог сдержать улыбки. Они явно хорошо поладили. И что поразительнее всего — он не чувствовал ни ревности, ни раздражения. Майк Ньютон, Тайлер Кроули, Эрик Йорки — каждый их взгляд, обращённый к Белле, вызывал в нём глухое, тёмное шипение собственника. Но не Гарри. Хотя, по логике, именно у этого тихого, загадочного парня были все шансы. Наблюдая за ними, Эдвард постепенно осознавал: Гарри не хотел этих шансов. В его общении не было ни намёка на флирт, только простая, ясная дружба. Кажется, ему и правда был нужен просто друг. Это открытие принесло в его мятущуюся душу странное, тихое успокоение. И на секунду он позволил себе мечту: а что, если однажды и он сможет вот так просто — сидеть с ними, слушать музыку, говорить обо всём и ни о чём? Когда Гарри собрался уходить, Эдвард бесшумно перегнал машину к его дому. Полоска заката на горизонте угасла, и на тёмном бархате неба зажглись первые звёзды. Скоро он услышал шаги — неторопливые, задумчивые. Гарри шёл, запрокинув голову, и улыбался звёздам. Улыбка была настолько детской, чистой и беззащитной, что Эдвард почувствовал что-то вроде нежности. И всё же решил нарушить этот миг. – Сегодня красивая ночь, не так ли? Голова Гарри резко опустилась, взгляд метнулся, а рука инстинктивно рванулась к поясу — будто за оружием, которого там не было, — и лишь потом замерла. «Интересные рефлексы, Гарри Блэк», — мысленно отметил Эдвард, занося эту деталь в свой бесконечный, тайный список странностей парня. – Эдвард? Добрый… вечер, — в голосе Гарри прозвучала лёгкая напряжённость, но он пригласил его в дом. Гарри открыл дверь ключом, выуженным из кармана, и на мгновение замер в проёме; его быстрый, оценивающий взгляд скользнул по интерьеру, проверяя, все ли магические книги и предметы были убраны от лишних глаз. Лишь затем он отошёл в сторону, освобождая путь, но его внимание, острое и неослабевающее, осталось прикованным к фигуре гостя — он буквально проводил Эдварда взглядом через порог, отмечая каждый его шаг с почти клинической внимательностью. Эдварда эта демонстративная, чуть преувеличенная осторожность позабавила, вызвав в душе лёгкую, ироничную усмешку, и в тот же миг в безупречно организованных архивах его памяти автоматически пополнился бесконечный, тайный список странных привычек Гарри Блэка (и не спрашивайте, зачем он был ему нужен). Внутри Эдвард впервые увидел обстановку не через стекло. Она была такой же аскетичной, безликой, как комната наверху. Гарри, предложив чай и получив отказ, остался по ту сторону кухонного стола, будто оставляя себе пространство для манёвра. Осторожность была разумной, но слишком осознанной для человека, не подозревающего об угрозе. Мысль, что Гарри может что-то знать, неприятно занозой засела в сознании Эдварда. Хотя логика подсказывала: если б он знал правду, он бы с криком бежал прочь, а не приглашал в дом. (Как же он ошибался.) Разговор о переносе поездки прошёл легко, напряжение растаяло после его неуклюжего оправдания насчёт адреса. Смех Гарри был лучшим доказательством, что подозрения, если и были, отступили.

***

На следующий день, сообщая Белле о новой дате, Эдвард пребывал в странном, светлом состоянии. Утро перед поездкой он провёл в приподнятом, почти нетерпеливом настроении. Он «проглотил» Золя ещё до рассвета, а за роялем позволил пальцам импровизировать, переплетая Глинку с дерзкими ритмами Брамса. – Ты выглядишь счастливым, — заметила Эсми, её голос звучал тепло и одобрительно. – И чувствую себя прекрасно, — признался он. — Последние недели были… тяжёлыми. Но сейчас всё будто налаживается. – Значит, мы остаёмся! — просияла Элис, прочитав в будущем подтверждение своих надежд. Эммет как всегда в своей манере пожелал ему удачи на личном фронте, на что Розали лишь фыркнула. Но все равно была рада, что угроза отъезда миновала. Когда он подъехал за Гарри, тот ещё не был готов. Влажные тёмные волосы пахли ментолом, странным образом оттеняя его собственный, чистый запах грозы. Тени под глазами выдавали ночное бдение с книгой, и в машине, под убаюкивающие звуки классики, Гарри отдался сну почти мгновенно. Его голова повернулась к окну, обнажив бледную шею, где под тонкой кожей пульсировала живая кровь. Эдвард, глядя на это, не чувствовал ничего, кроме… тишины. Ни жажды, ни борьбы, ни мук. Впервые за много лет в его голове царил покой, и он почти мог представить себя обычным человеком. Эдварду пришлось оставить ребят в самом сердце города, согласно первоначальному, пусть и вынужденному, плану — предполагалось, что у него найдутся свои, неотложные дела в Сиэтле, и его постоянное присутствие рядом могло бы показаться подозрительным. Однако мысль о том, чтобы отправиться с ними в книжный, вызывала в нём острое, почти физическое сожаление. Он уже не раз, украдкой наблюдая, отмечал для себя предпочтения Беллы, улавливая названия на корешках её книг, но к литературным вкусам Гарри до сих пор не прикоснулся — и это было странным упущением, ведь он часто ловил себя на настойчивом желании заглянуть в тот самый шкаф в спальне парня, чтобы наконец расшифровать хотя бы одну строчку в загадке его личности. Но всякий раз, оказываясь в той аскетичной комнате, его внимание неизменно отвлекалось чем-то иным — то беспокойным сном хозяина, то странным, манящим запахом, то просто давящей тишиной, в которой так легко было потеряться. Утреннее признание Гарри о любви к фэнтези прозвучало как откровение, и Эдвард с внезапной ясностью осознал, с каким удовольствием он бы наблюдал за тем, как тот бродит между высоких стеллажей, с сосредоточенным видом перебирая книги, как будто ищет среди них не просто историю, а какой-то тайный ключ. Но сегодня этой простой радости не суждено было случиться, и Каллен, подавив лёгкое разочарование, направил машину в сторону деловых районов, размышляя над тем, как с пользой убить оставшееся время. Внезапно в памяти всплыл недавний разговор, вернее, раздражённое ворчание Розали, адресованное Эммету, о каких-то редких деталях для её бесценного BMW. Мысль позвонить брату и взять на себя миссию по их поиску показалась неожиданно удачной — небольшой, но практичный подарок мог бы стать жестом примирения, крошечной оливковой ветвью, способной смягчить если не гнев, то хотя бы лёд её постоянного неодобрения. Розали с самого начала отнеслась к новеньким с откровенной, ничем не прикрытой неприязнью, видя в них не просто людей, а потенциальную угрозу их вековому укладу. Двое существ, чьи мысли были для них глухой стеной, — это противоречило всем её инстинктам самосохранения. В её чёрно-белой вселенной существовало лишь два выхода: нейтрализовать опасность или бежать от неё, не оглядываясь. То, что Белла оказалась певицей крови для самого Эдварда, а Гарри оставался слепым пятном даже для провидческого дара Элис, лишь усугубляло ситуацию, разжигая в Розали двойное раздражение — и из-за самой угрозы, и из-за выбранной семьей пассивности. Они не могут причинить вред людям? Прекрасно, она приняла это правило. Но почему тогда они не могут проявить элементарную осторожность и просто исчезнуть? Эдвард, при всём своём желании игнорировать её холодность и язвительные комментарии, не мог полностью отмахнуться от чувства вины — ведь именно его растущая вовлечённость в жизнь этих смертных поставила под удар покой всей семьи, и в особенности Розали, для которой стабильность была синонимом выживания. Небольшой, но точно подобранный подарок казался ему слабой, но единственной попыткой загладить свою вину, каплей тёплого масла в застывшие шестерни её недовольства. Потратив почти полтора часа на разъезды по специализированным магазинам и улаживание вопросов по телефону, Каллен, наконец заполучив заветную коробку с деталями, взглянул на часы и решил, что время ожидания подошло к концу. Он набрал номер Беллы, и её голос, прозвучавший в трубке, сообщил, что они уже завершили свои дела и ждут его в том же торговом центре. Не медля ни секунды, Эдвард направил машину к указанному месту, чувствуя, как лёгкое, почти нетерпеливое ожидание снова наполняет его — предвкушение продолжения дня, возможности снова оказаться рядом с ними, в этом странном, хрупком треугольнике, который он всё больше не хотел разрушать. Весь последующий день был наполнен микрооткрытиями о Гарри. Его детский восторг от кино, дозированные, уклончивые ответы о прошлом, выдававшие глубокую боль. Эдвард всё больше связывал эту боль с человеком на фотографии — с Седриком. А когда на экране зашла речь о бессмертии, и Гарри нахмурился с какой-то особенной, личной горечью, в Эдварде шевельнулся холодный страх: а что, если он ненавидит бессмертных? Ненавидит таких, как я? Мысль кольнула острее, чем он ожидал. Кульминацией стал момент в кино: Гарри вздрогнул от грохота, и его тёплая рука на миг коснулась ледяной кожи Эдварда на подлокотнике. Прикосновение было мгновенным, но оно заполнило всё его сознание — не жаром жажды, а странной, щемящей близостью. А затем — смущённое извинение и усилившийся, пьянящий аромат его крови, прилившей к щекам. Это был не соблазн, а… дар. Возвращаясь домой той ночью, Эдвард чувствовал себя другим. Удавка внутреннего конфликта не ослабла — она стала иной. Теперь он не просто боролся с ней, а учился дышать внутри её петель. Розали встретила его небольшой «подарок» характерным, пренебрежительным хмыканьем — звуком, который у неё заменял слова благодарности. Однако её пальцы, украшенные безупречным маникюром, уже с молниеносной скоростью сцапали коробку с деталями, и, не проронив больше ни слова, она развернулась и умчалась в сторону гаража, где её ждала «драгоценная крошка» — красный BMW, требующий неусыпной заботы и новых, идеально подобранных запчастей. Эммет, наблюдавший эту сцену, лишь молча поднял большой палец в знак одобрения, а в его карих глазах вспыхнула весёлая, понимающая искорка. Джаспер, войдя в комнату, с порога уловил лёгкую, непривычно светлую ауру, исходившую от Эдварда. Его дар, настроенный на тончайшие вибрации чувств, воспринял это настроение как чистый, мажорный аккорд, и в ответ на его лице, обычно отмеченном лёгкой печалью, расцвела редкая, тёплая улыбка, а в мыслях пронеслось искреннее, тихое пожелание удачи. – Могу я теперь поговорить с Беллой? – из кухни, словно солнечный зайчик, выпорхнула Элис. Её лицо сияло воодушевлением, а улыбка была настолько ослепительной, что могла бы составить конкуренцию утреннему свету. – Даже не думай, – парировал Эдвард, и в его бархатном голосе прозвучала лёгкая, но совершенно недвусмысленная угроза, граничащая с просьбой. С того самого момента, как Элис увидела в своих видениях, что она и Белла станут подругами, она не упускала ни единой возможности мысленно дразнить Эдварда, сгорая от нетерпения поскорее воплотить это будущее в реальность. Для неё, живущей в постоянном калейдоскопе уже свершившихся грядущих событий, было невероятно трудно каждый день проходить мимо Беллы в школе, сдерживаясь и не заговаривая с ней, как со старой приятельницей. Её терпение было на пределе. «Хорошо, можешь упрямиться. Это лишь дело времени», – мысленно пропела она, и её лицо снова озарилось внутренним светом от предвкушения неизбежного. А к утру, когда первые лучи солнца лишь начинали золотить верхушки вековых елей, Эдвард пришёл к внутреннему решению. Он устал от этой изнурительной, вековой борьбы с самим собой, от попыток держать в ежовых рукавицах каждое чувство, каждое желание. Поездка в Сиэтл, этот простой, наполненный смехом и неловкими моментами день, показала ему иную возможность — начало чего-то настоящего. Начала дружбы. Не только с Беллой, но и с Гарри. Эта мысль, ещё вчера казавшаяся немыслимой, теперь обрела чёткие очертания. В конце концов, разве он не заслужил право побыть немного эгоистом? Разве не мог позволить себе эту крошечную роскошь — просто ненадолго перестать быть монстром и тенью, а стать… другом? Однако в школе его ждал холодный душ. Гарри Блэк снова сидел один, и его взгляд, устремлённый на Эдварда, был не просто задумчивым — он был подозрительным, изучающим, почти враждебным. Что случилось за одну ночь? Паника, острая и беспричинная, сжала его каменное сердце. По окончании уроков, заметив знакомую одинокую фигуру, вновь собиравшуюся идти домой пешком, Эдвард плавно притормозил рядом, опустив стекло. Его предложение подвезти прозвучало как небрежная формальность, но внутри всё было сжато в тугой, трепещущий узел ожидания — он надеялся на этот разговор, на возможность наконец сказать то, что так долго давило грузом. «Просто будь честным, будь открытым…» — эта короткая, навязчивая мантра отстукивала ритм в его сознании, пока он наблюдал, как Белла, после секундного замешательства, открывает дверь и садится на пассажирское сиденье. Она казалась слегка напряжённой, но сам факт того, что она приняла приглашение, был для него ещё одной маленькой, но значимой победой, ещё одним молчаливым «да» в их странной, полной недоговорённостей игре. — Неплохая вчера вышла поездка, — начал он, нарушая тишину, и его собственный голос прозвучал непривычно громко в замкнутом пространстве салона. Белла в ответ лишь кивнула, а её губы растянулись в лёгкую, осторожную полуулыбку, в которой читалось скорее недоумение, чем радость. — Всё это так необычно, — наконец произнесла она, нарушив затянувшуюся паузу. — С чего это ты вдруг решил подвезти меня? Эдвард заколебался, чувствуя, как привычная маска равнодушия даёт трещину под напором искренности. — Ну, — начал он, подбирая слова, которые были бы и правдой, и предостережением одновременно. — Я подумал, что раз мне всё равно в итоге гореть в аду, то почему бы не сделать путь к этому моменту немного приятнее? Что заставило его высказать эту мрачную метафору? Возможно, отчаянное желание быть наконец честным, пусть даже этой честностью будет лишь намёк на тень той пропасти, что лежала между ними. И, быть может, Белла уловила в его словах не тонкий намёк, а прямое предупреждение — последний шанс, который он давал ей, чтобы отступить, пока ещё не поздно, пока она не оказалась затянута в водоворот его сложного, опасного мира. Но она не попросила остановить машину, не выпрыгнула из неё на ходу. Даже когда «Вольво» мягко замерла у её дома, она осталась на месте, устремив на него тёмный, вопрошающий взгляд, словно ожидая, что за этой странной фразой последует разгадка. Обратного пути не было. Мост был сожжён. — Что ты имеешь в виду? — спросила она, и её голос дрогнул. Эдвард повернулся к ней, и его сверхчеловеческий слух уловил громкое, нервное сглатывание. — Ты выглядишь испуганной, — констатировал он, и уголки его губ непроизвольно приподнялись в улыбке, в которой было больше печали, чем веселья. — Нет… Вообще-то, удивлённой… Чем всё это вызвано? — Как я уже говорил, — мягко напомнил он, — я устал пытаться держаться от тебя подальше. Поэтому я сдаюсь. — Удержать на лице беззаботную улыбку потребовало усилия; совмещать честность и небрежность оказалось невозможным. — Сдаёшься? — она повторила слово, словно проверяя его на вкус, на смысл. — Да. Сдаюсь пытаться быть хорошим, — произнёс он, и тут же мысленно добавил: “И, очевидно, сдаюсь пытаться быть беспечным. Притворство стало непосильной ношей.” — С сегодняшнего дня делаю, что хочу, и будь что будет, — заявил он следом, и в этом была горькая правда. Пусть она увидит его эгоизм, его слабость. Пусть поймёт, с кем имеет дело. — Извини, я по-прежнему ничего не понимаю, — призналась Белла, и в её растерянности была трогательная, обезоруживающая искренность. — Это хорошо, — улыбнулся Эдвард, и на этот раз в улыбке промелькнула тёплая, почти нежная нотка. — Когда я с тобой, я всегда слишком много говорю — это одна из проблем. “Совершенно незначительная проблема на фоне всех остальных”, — пронеслось в голове. — Не беспокойся, — поспешила успокоить его Белла, и в её глазах мелькнула тень улыбки. — Я ничего не поняла. — Я рассчитывал на это, — кивнул Каллен, чувствуя странное облегчение. — Итак… мы можем дружить? — неуверенно выдохнула она, и в этом вопросе звучала такая хрупкая надежда, что что-то в груди Эдварда болезненно сжалось. — Друзья… — протянул он задумчиво, пробуя это слово, и оно показалось ему плоским, слишком простым, совершенно недостаточным для описания того хаоса чувств, что бушевал в нём. Ему не нравилось, как оно звучало. Ему хотелось большего. Девушка не сводила с него глаз, затаив дыхание в ожидании ответа, и он видел, как учащённо бьётся пульс у неё на шее. — Я думаю, мы можем попробовать, — наконец сказал он, тщательно взвешивая каждое слово. — Но я предупреждаю, что я не самый подходящий друг для тебя. Он улыбался, но сам с тем же замиранием сердца ждал её реакции, словно от этого зависело всё. — Ты повторяешься, — заметила она, и в её тоне появилась лёгкая, почти игривая дерзость. — Потому что ты не слушаешь меня, — парировал он, но в голосе не было раздражения, только усталая настойчивость. — Я всё ещё надеюсь, что ты поверишь в это. Если бы ты была более благоразумной, то избегала бы меня. “Но позволил бы я тебе избегать, если бы ты попыталась?” — промелькнула в голове крамольная мысль. — Кажется, у тебя уже сложилось мнение относительно моих интеллектуальных способностей? — парировала она, подняв бровь, и в её глазах вспыхнул огонёк. Эдвард не совсем понял, что она имела в виду, но улыбнулся в знак извинения, гадая, не зашёл ли он слишком далеко со своими мрачными предостережениями. — Итак, — медленно, растягивая слова, начала она, — пока я остаюсь… неразумной, мы будем друзьями? — Верно, — кивнул он, и в этом коротком слове был целый мир согласия, страха и надежды. Она опустила взгляд на свои руки, которые нервно комкали рукава лёгкой куртки, и в этом жесте была такая уязвимость, что Эдварду захотелось положить на них свою ладонь, чтобы остановить это беспокойное движение, но он сдержался. — О чём ты думаешь? — спросил он, чтобы разрядить тишину, наполнившую машину. — Можешь оказать мне одну услугу? — неожиданно спросила Белла, поднимая на него взгляд, который теперь казался более твёрдым, решительным. — Это зависит от твоего пожелания, — осторожно ответил он. — Ничего особенного, — поспешила заверить она. — Просто… предупреждай меня в следующий раз заранее, перед тем как снова станешь меня игнорировать. Я хотя бы подготовлюсь как следует… Она просила предупреждения. Эдвард почувствовал, как что-то тёплое и горькое одновременно разливается у него внутри. Значит, быть проигнорированной им для неё было тяжело… Это что-то значило. Это значило очень много. — Это справедливо, — согласился он, и его голос звучал тише. — Спасибо, — сказала она, и в её тоне послышалось облегчение. — И спасибо за то, что довёз. — Не за что, — улыбнулся Эдвард, и на этот раз улыбка получилась почти естественной. Белла вышла из машины и, коротко попрощавшись, скрылась за дверью своего дома. «Вольво» ещё мгновение простояла у обочины, а затем плавно тронулась с места, направляясь за город, в сторону леса, где стоял их дом. Десять минут пути — этого времени как раз хватит, чтобы прийти в себя, чтобы попытаться осмыслить только что произошедшее, побыть наедине с новыми, тревожными и сладкими одновременно, ощущениями. В салоне остался её запах — сладкий, цветочный, невероятно живой. Вампир плотно закрыл все окна и позволил этому аромату заполнить пространство, поглотить себя, сознательно впуская в лёгкие тот самый воздух, что нёс с собой знакомое, умышленное жжение в горле. Это была не пытка, а своеобразная аскеза, проверка на прочность, напоминание о цене, которую он готов был платить за эту близость. Влечение. Это слово висело в его сознании, тяжёлое и многогранное, разворачиваясь бесчисленными смысловыми слоями. Оно было не то же самое, что любовь, но запутывало всё с той же изощрённой сложностью, сплетая желание, боль, страх и надежду в один тугой, нераспутываемый узел. Эдвард ловил себя на мучительной попытке анализа: увлёкся ли он Беллой по-настоящему, или её мысленное молчание и опьяняющий запах — это просто новый, незнакомый вид помешательства, которое будет расти, как нарыв, пока не достигнет некого критического предела и не лопнет, оставив после себя лишь пустоту и очередную веху в его бесконечной жизни? Он пытался сравнивать её реакции с другими — с Лорен, девушкой из администрации, Джессикой, но сравнение оказывалось пустым и бесполезным. Все внешние признаки — учащённое сердцебиение, сбивчивое дыхание, румянец — могли означать что угодно: страх, тревогу, шок или же тот самый интерес, на который он отчаянно надеялся. Было маловероятно, что Белла думала о нём так же, как Джессика Стэнли о Майке Ньютоне. Нет, она явно чувствовала, что с ним что-то не так, что он — иная категория существ, хотя и не могла определить, какая именно. И их отношения с самого начала были обречены на эту трещину непонимания… Эдвард вспомнил те вульгарные, примитивные фантазии, которые обычно читал в головах влюблённых в него девушек — они всегда вызывали у него лишь холодное отвращение. Но теперь, вместо чужих мыслей, перед внутренним взором была Белла. Его дыхание — ненужный, чисто символический рефлекс — участилось, и по его неподвижному, холодному телу будто разлился невидимый пожар. Он представил её хрупкое, тёплое тело в своих руках. Почти почувствовал, как она прижимается к его каменной груди, вызывая горячую, запретную дрожь, пронизывающую его насквозь. Он мысленно провёл пальцами по линии её позвоночника, ощутив подушечками каждый позвонок, коснулся нежной шеи, подбородка… Очертил бы форму её полных губ, приблизил своё лицо к её лицу, чтобы ощутить тёплое дуновение её дыхания на своих вечно холодных губах… Эдвард резко вздрогнул, отшатываясь от этого видения, как от удара током. Он знал, что случится, если он окажется так близко. Знакомый, адский жар в горле вспыхнул с новой силой, напоминая о цене такого прикосновения. Влечение было неразрешимой проблемой, потому что он уже увлёкся Беллой наихудшим, самым опасным из всех возможных способов. Хотел ли он, чтобы и она увлеклась им, как женщина — мужчиной? Определённо да. В этом не было ни капли сомнения. Каждой клеткой своего мёртвого тела он жаждал этого. Но это был неверный вопрос. Правильный звучал так: «Должен ли он хотеть, чтобы Белла увлеклась им?» И ответ был жёсток и неоспорим: «Нет». Потому что он не был человеком. Потому что это было чудовищно нечестно по отношению к ней. В этот момент он всеми фибрами своей вампирской души желал быть обычным юношей — чтобы иметь право обнять её, не боясь раздавить, прикоснуться, не боясь сорваться, чтобы его фантазии могли быть просто фантазиями, а не сценариями кошмара, заканчивающегося её кровью на его руках и вечным проклятием для них обоих. Он чувствовал, что само его преследование, эти ночные визиты и навязчивое внимание были непростительны. Какой союз, какие отношения он мог ей предложить, если даже не способен был пожать ей руку без риска? И это приводило его в ещё большее замешательство, ведь никогда за всю свою долгую не-жизнь он не чувствовал себя более человечным, чем сейчас, в этом вихре запретных желаний и болезненного самобичевания. Любовь, которая медленно, но неотвратимо вызревала в нём к Белле, пришла тихо и невинно, как первый луч солнца после столетней ночи. И с каждым днём она лишь усложнялась, обрастая новыми оттенками, становясь сильнее и страшнее. Это было нечто совершенно новое. Он не мог провести параллелей, потому что сравнивать было не с чем — за целый век подобного с ним не случалось. Он так отчаянно хотел иметь возможность прикасаться к ней. И знать — чувствует ли она к нему что-то похожее. Эдвард пытался убедить себя, что ответ не имеет значения, но это была жалкая, прозрачная ложь, в которую не верил даже он сам. Он смотрел на свои белые, безупречные руки, лежащие на руле, и ненавидел их. Ненавидел их мраморную твердость, леденящий холод, ту нечеловеческую силу, что таилась в каждом мускуле, — силу, способную как защитить, так и уничтожить с одинаковой лёгкостью. За своими мрачными раздумьями Эдвард даже не заметил, как приехал домой. Войдя в просторный, залитый мягким светом дом, он отметил, что каждый, как обычно, поглощён своим миром. Эммет и Джаспер сражались в усовершенствованные шахматы — они использовали десять досок, выстроенных вдоль стеклянной стены, и свод собственных, невероятно сложных правил, где некоторые фигуры ходили совсем не так, как им полагалось. Эдвард знал, что они не станут играть с ним — в этом состязании участвовала только Элис, потому что могла предвидеть его ходы, а он, в свою очередь, читал эти варианты в её голове. Их партии могли длиться часами, превращаясь в титанический мысленный поединок, и Эдвард обычно выигрывал три из пяти. Однако сейчас Элис сидела за своим компьютером, увлечённо работая над очередным дизайнерским проектом для бесконечного гардероба Розали. Сама же блондинка развалилась на диване, с пультом в руке, листая телеканалы со сверхчеловеческой скоростью — по двадцать в секунду — и внутренне борясь между желанием снова погрузиться в медитативный процесс тюнинга своего BMW и ленью покидать уют гостиной. Карлайл, очевидно, был ещё на работе, а Эсме хлопотала наверху, занимаясь какими-то домашними делами. Эдвард задумчиво подошёл к роялю, тому самому, за которым с таким беззаботным энтузиазмом играл всего несколько часов назад. Он опустился на табурет, осторожно пробежался пальцами по клавишам, извлекая безупречно чистые гаммы — настройка, как всегда, была идеальной. Эсме, услышав первые звуки, отложила свои дела и повернула голову в его сторону, на лице появилось тёплое, ожидающее выражение. Он начал играть — первую нотную линейку мелодии, что пришла ему в голову ещё по дороге из Сиэтла. Это было переложение на манер Дебюсси, и он сам удивился тому, как хорошо, как правильно она звучала в тишине их дома. «Эдвард снова играет», — с глубокой, материнской нежностью подумала Эсме, и её лицо озарила счастливая улыбка. Она встала и бесшумно спустилась по лестнице, чтобы слушать ближе. «Новая песня. Давненько не было. Какая дивная, печальная мелодия», — услышал Эдвард её мысли и позволил музыке пойти в новом направлении, сопроводив её бархатным рядом низких, тёплых нот. «Эдвард опять сочиняет?» — раздражённо, почти яростно подумала Розали, стиснув зубы. В этот миг её контроль над мыслями ослаб, и он смог, наконец, ясно увидеть истинную причину её вечного гнева и неприятия. Он понял, почему она так скверно сдерживалась при нём, почему даже мимолётные мысли об устранении Беллы не беспокоили её совесть. В случае с Розали всё всегда сводилось к одному — тщеславию. Она видела в этой смертной угрозу не их безопасности, а их совершенству, их обособленности. Белла была пятном на безупречном фасаде их вечной, прекрасной жизни. Музыка неожиданно оборвалась на диссонирующем аккорде. Эдвард фыркнул от изумления, но тут же подавил смех, прикрыв рот ладонью. Взгляды семьи обратились к нему. Эсме мысленно попросила его не останавливаться, и он, с трудом сдерживая сардоническую ухмылку, вновь опустил пальцы на клавиши. Розали, с гордым и обиженным видом, поднялась с дивана и чёткой, стремительной походкой удалилась в свою крепость — гараж. Музыка снова полилась, но теперь это был стройный, печальный ручей. Мелодия была неотразимой, но ощутимо незавершённой, будто искала свой конец. Пианист перебирал варианты, но никак не мог найти верное, итоговое разрешение. — Это очаровательно, Эдвард. Есть ли у неё название? — тихо спросила Эсме, подойдя ближе. — Пока нет, — ответил он, не прерывая игры. — Значит, у неё есть история? — в её голосе звучала мягкая, понимающая улыбка. Эдвард знал, что его игра доставляла ей огромное, чистое удовольствие, и почувствовал острую вину за те долгие годы молчания инструмента, за свой внутренний уход. — Наверное… это колыбельная, — выдохнул он, и под его пальцами мелодия внезапно нашла долгожданное направление, потекла легко и уверенно, словно жила своей собственной, давно ожидающей этого момента жизнью. Да, у этой мелодии совершенно точно была история. Она уже складывалась в его голове из обрывков чувств и образов. История о девушке, спящей в тесной кровати, чьи тёмные волосы растрепались на подушке, подобно морским водорослям в тихой заводи. О её тишине. О её запахе. О невозможной близости. Он добавил высокую, звенящую партию на пару октав выше, создавая полную, пронзительную гармонию. Его руки летали по клавишам, собирая разрозненные кусочки этой немой истории в единое, звучащее целое. Колыбельная постепенно замедлялась, становилась тише, прозрачнее, пока последний звук не растворился в тишине дома, оставив после себя лёгкое, грустное эхо. Эсме нежно провела рукой по его волосам. — Всё будет хорошо, Эдвард. Всё разрешится наилучшим для тебя образом. Ты заслужил этого счастья, сынок. Судьба задолжала тебе слишком много. — Спасибо, — прошептал он, отчаянно желая поверить в эти слова всем своим существом. — Любовь… она не всегда приходит в удобной, безопасной упаковке. Иногда её обёртка колется, — добавила она мудро. Эдвард невесело усмехнулся. Это была ещё та «колючая» обёртка. — Возможно, ты справишься с этим затруднительным положением лучше, чем кто-либо другой. Ты самый сильный и благородный из нас всех, — сказала Эсме с непоколебимой материнской верой. Эдвард лишь вздохнул. Каждая мать, наверное, думает так о своём сыне. Даже если её «сыну» больше ста лет, и он сам по себе — бессмертное чудовище. Эсме всё ещё была переполнена глубокой, светлой радостью оттого, что что-то — кто-то — наконец снова тронуло его замёрзшее сердце. Она уже почти смирилась с мыслью, что он навсегда останется в своей вечной, одинокой скорлупе. «Она ответит тебе взаимностью, — вдруг, с непоколебимой уверенностью подумала она. — Если она та особенная девушка, на которую ты обратил внимание. Хотя я не могу представить никого настолько несообразительного, чтобы не заметить, какое ты выгодное приобретение». — Хватит, мам, ты вгоняешь меня в краску, — смутился Эдвард, хотя краска и не могла залить его мраморные щёки. Несмотря на смущение, её слова, как тёплое покрывало, укутали его, принеся долгожданное, хрупкое утешение и надежду.

***

На следующий день в школе Эдвард с самого утра начал невольно искать в толпе тёмную голову Блэка. Он собирался подойти ненавязчиво, завести разговор — не как следователь к загадке, а как… как потенциальный друг. Если Гарри нужна была помощь, или просто собеседник, или даже молчаливый слушатель, Эдвард был готов стать им. Дело было не только в неутолимом любопытстве. За ту ночь, проведённую в размышлениях под тихий аккомпанемент новой мелодии, он пришёл к осознанию: он искренне хочет помочь этому парню. Если тот, конечно, примет его руку. И его дружбу. Он встретил его только во время ланча. Гарри сидел за общим столом с компанией Беллы, и, кажется, пребывал в неожиданно благодушном, даже весёлом настроении. Его лицо выглядело странно, непривычно открытым, и только спустя пару секунд анализа Эдвард понял почему — на нём не было очков. Телепат пригляделся внимательнее, разглядев тонкую, едва заметную кайму контактных линз. И затем — взгляд. Открытый, прямой, ничем не загороженный зелёный взгляд, который внезапно встретился с его собственным. И в глубине этих изумрудных глаз, обычно скрытых стёклами, на долю секунды промелькнула знакомая, хитрая искорка — та самая, что появлялась, когда Гарри говорил что-то двусмысленное или знал больше, чем показывал. И тогда губы Гарри приоткрылись, слегка шевельнулись, и в тот же миг, сквозь привычный, оглушительный гул сотен мыслей в школьной столовой, Эдвард ясно, как колокольный звон, услышал его голос. Гарри по-прежнему не сводил с него взгляда, а на его лице играла лёгкая, почти что тайная улыбка. — Привет, — почти беззвучно, одними губами, но с абсолютной, непоколебимой уверенностью, прошептал Гарри Блэк. Будто он знал. Знал наверняка, что его тихий, шёпот будет услышан сквозь весь этот шум. Через всю столовую. И в этом одном слове, в этом спокойном, почти вызовом взгляде, было что-то, что заставило ледяную струйку непонимания, смешанного с внезапной, острой догадкой, пробежать по позвоночнику вампира. Этот шёпот не был случайностью. Он был сообщением.