Сквозь сумрак

С поездки в Сиэтл прошло несколько дней, и Гарри все это время пребывал в странно приподнятом, почти воздушном настроении. Мысль о том, что Каллены — вампиры, улеглась в сознании на удивление спокойно и органично, особенно после того, как он убедился: на местных они не охотятся. Оставались вопросы — откуда кровь и почему глаза не алые? С последним он разобрался сразу: у всего семейства зрачки переливались мягким, жидким золотом, лишь иногда затеняясь до темного меда. Через пару дней почта принесла посылку из книжного, куда он отправил запрос. В коробке лежала копия дневника вампира, датированного тремя веками назад. Нового там было мало, но пара записей зацепила взгляд и заставила замедлить дыхание. «…2 марта 1697 года Пару дней назад повстречал себеподобного. Юнец по нашим меркам, всего-то восемьдесят пять лет от роду, но в нем было нечто изумительное — глаза цвета чистого золота, что сияли даже под скупым солнцем. Заинтересовавшись, пригласил его разделить трапезу. Он отказался. Сказал, вот уже тридцать лет не прикасается к человеческой крови, питается лишь звериной, оттого и очи его изменили цвет. Спросил, много ли нас, пьющих человечью кровь, но ответа не получил. Любопытство взяло верх — каков же вкус той, звериной крови? Какие силы она дает? Опыт разочаровал. Загрыз быка на дальнем пастбище, но кровь его оказалась пресной, водянистой, голод она не утолила. Тогда опробовал волка — думал, кровь хищника придаст мощи. И вновь — ни насыщения, ни даже мимолетного удовлетворения.» «18 марта 1697 года Разыскал того юнца, Маркуса, в окрестностях Марселя спустя семь дней. Глаза его были черны, как самая глубокая подземная бездна. Сказал он, что это голод так чернит взор. Я поделился своим опытом, а он лишь снисходительно улыбнулся. Порой, мол, ему требуется целое стадо оленей или пара матерых медведей, чтобы утолить голод на десяток дней…» Перечитав записи несколько раз, Гарри замер, обдумывая. Многое вставало на свои места, и по телу разлилась волна теплого облегчения — Каллены не пили человеческую кровь. Значит, Эдвард… Эдвард как собеседник и личность был невероятно интересен, и Гарри совсем не хотел терять это странное, зарождающееся общение. И даже теперь, когда одна из городских загадок оказалась раскрыта, скучно не становилось. Скорее наоборот — все приобретало новый, еще более завлекающий оборот. Достаточно было вспомнить тот обед во вторник, когда он отчетливо почувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд со стола Калленов. Догадаться, чьи это глаза, было нетрудно — остальные им едва ли интересовались. Гарри поднял голову и встретился с Эдвардом взглядом напрямую. К чести обоих, никто не отступил, даже будучи застигнутым врасплох. И что важно — во взгляде вампира не было ни капли того «пожирающего» голода, лишь пристальное внимание и тень беспокойства. Именно тогда в голову Гарри, прямиком из той ее части, что отвечала за поиск приключений на свою пятую точку, закралась озорная мысль. В глазах тут же вспыхнул знакомый, хитрый огонек. — Привет, — едва слышно прошептал он, растягивая губы в улыбке, почти не размыкая их. Он знал — Эдвард услышит. Это было опасно, но реакция стоила того. Лицо вампира застыло, превратившись в безупречную маску, а глаза медленно, невероятно широко распахнулись, наполняясь чистым, немым ужасом. Гарри готов был смотреть на это представление вечно, но его собственная улыбка уже грозила перерасти в неуместный хохот и выдать всю игру с головой. Он резко отвернулся к Майку, который в этот момент не слишком изящно запихивал в рот хрустящие наггетсы, и прикрыл ладонью предательски дрогнувшие губы. Краем глаза он уловил, как и другие Каллены встрепенулись, настороженно бросая взгляды то на Эдварда, чья бледность достигла уже фарфорового, нездорового оттенка, то на него, Гарри, беззаботно смеющегося в компании друзей. Что ж, стоило быть осторожнее. Но это было так чертовски весело, что Гарри уже не сомневался — не удержится от соблазна подразнить вампира снова. И он отчаянно надеялся, что его не загрызут за это впоследствии. Учитывая диетические предпочтения семьи, оставалось уповать лишь на то, что его просто не закопают в глубине лесной чащи. Леса здесь были огромными, искать потом долго придется. После школы Гарри снова потянуло к дневнику старого вампира, но сидеть в четырех стенах не хотелось категорически. Прихватив книгу и мягкий клетчатый плед, он отправился в лес. День стоял пасмурный, но облака были высокими и светлыми, а под сенью деревьев царил мягкий, зеленоватый полумрак. Во время прошлой прогулки он нашел неподалеку от дома уютную поляну с мощным поваленным стволом — туда он и направился. Воздух был густым, напоенным запахом хвои, прогретой земли и молодой травы, а сверху, с солнечных вершин, лились трели птиц. Устроившись на пледе, прислонившись спиной к шершавой коре, Гарри быстро погрузился в чтение. Мемуары старого вампира-испанца затянули его с головой, и он едва не пропустил появление незваного гостя прямо у себя под носом. Легкое, почти призрачное шуршание в траве и кустах заставило Гарри насторожиться. И в тот же миг он осознал — в лесу повисла гробовая тишина. Птицы умолкли. Палочка послушно скользнула в ладонь, прикрытую раскрытым томом, и он медленно, внимательно огляделся. Идти в лес, когда рядом обитает семейство вампиров, возможно, было не самой блестящей идеей, но Гарри не собирался поддаваться панике. Он был почти уверен — если здесь кто-то и есть, то это один из Калленов. А с ними, как он начал понимать, можно было иметь дело. Он приподнялся, чтобы улучшить обзор, мысленно перебирая заклинания, способные если не остановить, то хотя бы замедлить существо из легенд. Повернулся, вглядываясь в густую чащу за спиной, и в этот миг… Когда он обернулся обратно, перед ним уже стоял Он. — Мордред и Моргана тебя побери! — вырвалось у Гарри от неожиданности, и сердце болезненно сжалось, готовое выпрыгнуть из груди. Он мысленно уже попрощался с жизнью, решив, что это один из его бледнокожих соседей явился за ним. Но нет. Это была всего лишь Смерть, обернувшаяся молодым Томом Реддлом. По коже пробежала толпа мурашек, а позвоночник будто обдало кипятком и жидким азотом одновременно. Ощущения были не из приятных. — Вообще-то, это я забрал их в свое время, — педантично поправил он, наблюдая, как Гарри, схватившись за грудь, пытается отдышаться. — Да чтоб они тебя в свою компанию забрали — чертей воспитывать, — буркнул Поттер, чувствуя, как адреналин отступает, сменяясь раздражением. — Так и помереть недолго, знаешь? — Я не для того сегодня здесь появился, — так же бесстрастно парировал Том. — А для чего же? — Настала пора приступить к обязанностям, Повелитель. Гарри обреченно вздохнул, позволив напряжению уйти из плеч. — И что, тебе нравится поджидать меня именно в лесах? — Вовсе нет, это чистая случайность. Просто сегодня, в полночь, истекает действие контракта у одного человека. Того, что заключил со мной сделку. — Сделку? — переспросил Гарри, насторожившись. — Да. Время от времени я даю умирающему еще несколько лет жизни в обмен на его душу, — небрежно бросил Том, и в его голосе скользнула ледяная снисходительность. Гарри было непривычно и тревожно видеть его таким. Он-то понимал, что перед ним не Реддл, но его лицо, голос, отточенные манеры… сбивали с толку, запутывали чувства. Будто Смерть не просто надевала личину умершего, но и впитывала самую его суть, его личность. Неудивительно, что в образе Дамблдора она была неузнаваема — та же умудренная доброта, те же лукавые искорки в глазах. Это умение было одновременно впечатляющим и пугающим до дрожи. — Они… такие же, как я? — не удержался Гарри. Том усмехнулся, и уголки его губ изящно поползли вверх. — Нет. Они — совсем не такие, как ты. — Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по Гарри с ног до головы. — Они всего лишь пешки, променявшие бесценную душу на горсть лишних лет, прожитых в погоне за низменными удовольствиями. Ты же… ты на этой доске — всемогущий ферзь. — Улыбка Тома стала шире, обнажив ровные зубы, и на миг она напомнила Гарри хищный, безрадостный оскал. — А ты в этой игре — игрок? — высказал вслух свою догадку юноша. Том лишь кивнул, явно довольный его сообразительностью. «Но и ферзь — не вечная фигура. Им тоже можно пожертвовать», — промелькнуло в голове у Гарри, заставив насторожиться. — И в чем заключаются мои обязанности? — спросил он решительно, отгоняя мрачные мысли. — О, все до безобразия просто, мой Повелитель. Ты будешь моим Жнецом. Моей Косой, если угодно. У меня нет времени собирать все эти души лично, так что ты будешь делать это за меня. Тебе нужно будет лишь следовать зову этого камня, — Том указал на перстень Мраксов, — когда он позовет. Ты узнаешь того, чью душу нужно забрать. И он узнает тебя. Затем тебе останется лишь прикоснуться камнем сюда, — бледная, почти прозрачная рука Тома легла на грудь Гарри, чуть левее центра. И мир перевернулся. Холод. Не просто мороз, а ужасающая космическая стужа, пронзившая плоть, кости, самый воздух в легких. Казалось, ребра сковывает плутонический лед, а сердце вот-вот остановится, закованное в алмазную корку инея. Гарри судорожно сжался, и прикосновение исчезло. Он в панике ощупал грудь — кожа была теплой, под пальцами билось живое, испуганное сердце. Ничего. Будто этот леденящий душу холод был лишь игрой разгоряченного воображения. Но память тела кричала обратное. Это было похоже на близость дементора, но в тысячу раз древнее, пустыннее и… безмернее. — Хорошо, я понял, — прохрипел Гарри, с трудом выталкивая из себя слова. — Прекрасно, — почти промурлыкал Том, и в его глазах вспыхнуло удовлетворение. — Тогда позволь… Он взял правую руку Гарри в свою ледяную ладонь, поднес к изысканно изогнутым губам и, прошептав на древнем, забытом языке что-то над темным камнем, торжественно поцеловал перстень. Это был не жест почтения, а ритуал. Священнодействие. Пальцы Гарри вновь обжег холод, нарастающий с каждой секундой касания. Но он не отдернул руку. Завороженный, он наблюдал, как темная гладь камня будто впитала в себя этот поцелуй, на миг вспыхнув изнутри тусклым багровым светом. Несколько вечностей спустя Том отпустил его руку и отстранился с видом предельного самодовольства. — На этом я с тобой прощаюсь, юный Повелитель. О, кстати… за тобой наблюдает еще одна моя пешка. — Что? — Гарри инстинктивно огляделся, но поляна была пуста. Однако через мгновение до него дошло. Вернее, дошло — кто. — И… давно он здесь? — Он пришел еще до моего появления. — Ч-ё-о-о-р-т, — медленно прошипел Гарри, закрывая лицо ладонью. — Можешь не волноваться. Увидеть меня он не в силах, пока я того не позволю. — Но меня-то…! — Гарри резко оборвал сам себя. Если вампир и правда следил за ним, то уже наверняка решил, что у местного новичка поехала крыша — стоит один в лесу и эмоционально беседует с воздухом. Ладно, пусть лучше сочтут его сумасшедшим, чем узнают правду, которой Гарри пока не готов был делиться. — Ладно, проваливай уже! Он раздраженно махнул рукой, прогоняя того, в чьих глазах заплясали насмешливые искорки. — Как прикажешь, Повелитель, — едва слышно усмехнулся Том, и его образ растаял в воздухе, будто и не было. Гарри бессильно рухнул на плед, сжав голову в руках. Том явно получал садистское удовольствие, ставя его в такое положение. Если наблюдатель все еще здесь… сколько он увидел? Услышал? Гарри лихорадочно прокручивал в памяти диалог, пытаясь отделить опасные фразы от тех, что можно было бы списать на весеннее обострение или богатое воображение одиночки. После нескольких минут бесплодных дебатов с самим собой он решил придерживаться выбранной линии — делать вид, что ничего сверхъестественного не произошло. Просто парень вышел почитать в лес, немного помечтал вслух и пошел домой. От греха подальше. Спокойно, даже с нарочитой небрежностью, он сложил плед, сунул книгу под мышку и зашагал прочь по тропинке, стараясь не оглядываться и не прислушиваться к каждому шороху за спиной. Дома первым делом он взялся за палочку. Над косяком входной двери, рядом с уже нанесенными ранее рунами, он тщательно, кончиком орешника, выжег еще одну связку — узор, подсмотренный в одной из книг Блэков. Принцип был похож на «Фиделиус», но проще: он не скрывал дом, просто не позволял зайти в него неприглашенным. Правда, на обычных людей и животных барьер не действовал. И был существенный минус — любые повреждения рисунка сводили всю защиту на нет. Гарри работал с ювелирной точностью, от усердия высунув язык наружу. Готовый узор получился слишком заметным, и ему пришлось проявить изобретательность: несколькими легкими движениями он наколдовал поверх ветви миндаля или сакуры с нежными соцветиями. Теперь это выглядело как неумелое, но старательное украшение подростка. До самого вечера он пытался занять себя привычными делами, но все валилось из рук. Мысли снова и снова возвращались к ледяному прикосновению, к словам о сделке, к невидимому наблюдателю в лесу. В итоге он просто повалился на диван, уставившись в потолок, и дал телу и разуму раскиснуть в тишине, пытаясь настроиться на предстоящую ночную «работу». Около половины восьмого вечера беспокойный, прерывистый сон наконец сморил его.

***

За несколько минут до девяти вечера Гарри во сне охватило странное, выворачивающее наизнанку чувство. Будто огромный ледяной крюк впился ему под ребра и с силой выдернул из теплой, убаюкивающей толщи воды, где он нежился мгновение назад, на пронизывающий ветер ледяной поверхности айсберга. Он резко распахнул глаза в темноте спальни, сердце колотилось как бешеное. Это был зов. Тот самый, о котором говорил Том. Воскрешающий камень на его пальце излучал странный, не физический холод — он словно пульсировал ледяной пустотой, передавая Гарри свои «ощущения» тонкой, настойчивой дрожью. Его буквально тянуло в каком-то направлении, возникшем в сознании как внутренний компас. И, что самое странное, он был абсолютно уверен: стоит ему аппарировать туда, куда тянет этот импульс, и он окажется в нужной точке безошибочно. Никакого риска расщепления, никаких сомнений. Откуда бралась эта слепая, иррациональная уверенность, Гарри не понимал. Возможно, это были проделки Тома (вернее, Смерти, но Гарри уже смирился с ее обликом). Принять образ молодого Реддла оказалось куда проще, чем каждый раз ломать мозг, пытаясь воспринять этого красивого, надменного юношу как саму вечную Тьму. Все это было слишком сюрреалистично — как посиделки за чаем с собственным кошмаром. Пока он натягивал темные джинсы и простую черную водолазку (выходную одежду? Какой же идиот он был!), в голове крутилась одна навязчивая мысль. “Я точно сошел с ума.” Он поймал свое отражение в зеркале — бледное лицо, слишком широко раскрытые глаза, в которых читалась не решимость, а паническая растерянность. Судорожный спазм прошел по его телу, и он присел на край кровати, схватившись за голову руками. Пальцы впились в волосы. Это определенно попахивало безумием. Может, стоило надеть черную мантию? Для антуража? Ага, и трансфигурировать себе бутафорскую косу в придачу, чтобы окончательно вжиться в роль жнеца. Горькая, истерическая усмешка вырвалась у него из горла. Он заглушил ее, встал и вышел из комнаты. Кольцо стало почти невыносимо холодным, тяга превратилась в физическое давление, толкающее его к выходу. Внутри дома, опутанного защитными рунами, аппарировать было нельзя. Он вышел на крыльцо, щелкнул замком (абсурд — запирать дом, отправляясь по приказу Смерти) и, окинув взглядом спящую, темную улицу, крутанyлся на месте. Черная, беззвездная вспышка поглотила его, исчезнув в ночном воздухе без звука. Этот прыжок не имел ничего общего с привычной трансгрессией. Он не летел сквозь туннель сжатого пространства — его протянуло сквозь саму ткань реальности, как иглу сквозь черный бархат. Холод был абсолютным, космическим, лишенным даже понятия температуры. На миг ему показалось, что он мчится сквозь пустоту за пределами вселенной. И в голове, отвлеченно, мелькнул странный вопрос: а какая скорость у самой тьмы? Все мысли пронеслись и рассыпались за долю секунды. Он «приземлился» — если это можно было так назвать — мягко, без толчка. Под ногами ощутился упругий ковер. Он был в помещении. Большом, просторном кабинете с панорамными окнами во всю стену. Снаружи, далеко внизу, пылал огнями ночной мегаполис. Их холодного сияния хватало, чтобы осмотреться. Первым делом Гарри выхватил Бузинную палочку (не только потому, что она была Даром, и это казалось уместным, но и потому что она — в отличие от его зарегистрированной в МАКУСА остролистной — была абсолютно чиста и не оставила бы следов). Сердце бешено колотилось, в ушах стоял звон. – Полагаю, вы за мной, – прозвучал спокойный, даже усталый голос. Гарри вздрогнул и повернулся. На глубоком кожаном диване, в тени, сидела женщина. В ее руке, ловя отсвет города, покачивался тяжелый граненый стакан с янтарной жидкостью. – Так и есть, – его собственный голос прозвучал чужим, приглушенным. – Вы не возражаете, я допью? – спросила она. Ее тон был будничным, как будто она спрашивала, не помешает ли ей сигарета. – Отличный коллекционный виски. Берегла его… специально для этого дня. – Конечно, – выдохнул Гарри. Слова застревали в горле. Это было ее последнее желание. Небольшая, жалкая отсрочка в пару глотков. Как он мог в этом отказать? Он отвернулся к окну, уставившись на бесконечное море огней Нью-Йорка. Нью-Йорк. Как далеко он улетел за один прыжок? Его разум отчаянно цеплялся за эту географическую загадку, лишь бы не думать о том, что происходит здесь и сейчас. – Вам налить? – раздался голос за спиной. Боже, да. Он чуть не сказал это вслух. Ему отчаянно хотелось сказать «да», схватить стакан, почувствовать жгучую влагу на языке, затуманить сознание, забыться. Чем угодно, лишь бы заполнить эту давящую, невыносимую тишину, лишь бы занять руки, которые предательски дрожали. Но он пришел сюда, чтобы убить ее. Он был палачом в кожаной куртке и джинсах. – Нет, – прошептал он, и слово обожгло ему губы. Никакой виски не смоет этот привкус. Послышался мягкий стук каблуков. Она встала рядом, обхватив себя за плечи, глядя в ту же ночную бездну. – Будет больно? – спросила она все с тем же ледяным, отрешенным равнодушием. Гарри повернул голову. При свете города он разглядел элегантную, строгую женщину в деловом костюме, будто только вернувшуюся с позднего совещания. Серебро волос, морщины у глаз и на щеках — следы не столько возраста, сколько прожитой жизни. В ее руке по-прежнему был стакан. – Почему? – сорвалось у него тихо, почти против его воли. – Почему вы заключили сделку? – А разве вы не знаете? – она удивленно подняла на него взгляд, и в ее светлых глазах на миг мелькнуло что-то живое — любопытство. – Меня… не просвещали, – пробормотал он. Она снова отвернулась к окну, и ее голос зазвучал ровно, повествовательно, будто она рассказывала историю про давно знакомых людей. – Двадцать лет назад я попала в жуткую аварию. Клиническая смерть. И там, за гранью, за мной пришел… мой покойный муж. У нас оставалась дочь, подросток. Если бы я умерла тогда, она осталась бы совсем одна. Совсем. И я сказала ему — прости, дорогой, но тебе придется подождать меня еще немного. Так просто я сдаваться не собиралась. А когда он… это нечто в его облике… предложило мне сделку, я поняла, что это был не он. И все равно согласилась. – Вы заключили сделку со Смертью, – констатировал Гарри, и звучало это как приговор. – Как по мне, хоть бы и с самим Дьяволом, лишь бы остаться еще ненадолго с моей Энн. А теперь… теперь у нее своя семья. Муж, трое детей. О ней есть кому позаботиться. – Вы знали, – голос Гарри стал жестче. – Вы знали, что не сможете переродиться. Что ваша душа… исчезнет. – Это было в контракте. Хотя, честно говоря, я мало понимаю, что это значит. Что есть перерождение, если мы не помним того, что было прежде? Вечное забвение или вечная память — какая разница, если «я» исчезну? На этот вопрос у Гарри не было ответа. Да и не могло быть. Она медленно, почти церемониально допила виски до дна, поставила тяжелый стакан на стеклянный столик с тихим, финальным звоном и вернулась к нему. Вся ее поза, взгляд — все говорило о завершенности. – Все дела завершены. Документы в порядке. Я готова. Она встала прямо перед ним, спокойная и смиренная, как агнец. И это смирение, эта готовность пронзили Гарри острее любого крика. Волна жалости и отвращения к самому себе подкатила к горлу. Он подавил ее, сжав челюсти до боли. Его пальцы дрогнули, когда он повернул кольцо на руке темным камнем внутрь ладони. – Будет… холодно, – выдавил он предупреждение, и его рука, будто чужая, медленно поднялась. Он прикоснулся раскрытой ладонью, центром, где лежал камень, к ее груди, чуть левее. К месту, где под костями и плотью должно было биться живое сердце. Камень на его пальце вздрогнул, а затем… заурчал. Тихая, довольная вибрация прошла по металлу оправы и впилась в его кожу. В ту же секунду лицо женщины исказила гримаса первобытного, животного страха. Ее светлые глаза, полные внезапного, запоздалого ужаса, впились в его. Он видел в них свое отражение — бледное, искаженное лицо убийцы. Жизнь покидала ее с ледяным свистом, тело обмякло, стало невероятно тяжелым. Гарри инстинктивно подхватил его, не дав упасть, и осторожно опустил на мягкий ковер. Когда он снова посмотрел на нее, ее глаза уже были закрыты. Бесконечно усталые. Она была мертва. Гарри замер над ней, не в силах пошевелиться. В горле стоял огромный, тугой ком, мешавший дышать. Он сглотнул, и это было похоже на попытку проглотить нож. Отвращение — к ритуалу, к кольцу, к самому себе — поднялось волной тошноты. Он отвернулся, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Бессильная, ядовитая злоба кипела в нем. Он не мог больше находиться здесь, в этой тихой, просторной гробнице. Он насильственным усилием воли заставил себя двигаться. Поднял безжизненное тело (как оно было легче теперь, без души!), перенес на диван, устроил в естественной позе, будто она прилегла отдохнуть. Поправил прядь седых волос. Это был последний, никому не нужный, бессмысленный жест. Свое дело он сделал. Палач выполнил работу. Он аппарировал домой, не оглядываясь. Хлопок входной двери в тишине дома прозвучал как выстрел. Гарри рванул с себя куртку и швырнул ее в угол, где она бесформенной кучей сползла с кресла. Потом он рухнул на диван, вжав голову в колени, закрыв лицо руками. Внутри все кричало. Почему я? За что? Дикое желание крушить все вокруг, бить кулаками в стены, разнести этот проклятый, безопасный, обычный дом до основания, рвалось наружу. Слезы подступали жгучим давлением за веками, но не текли — была только эта пустота, тошнотворная и холодная, разъедающая душу изнутри, будто его выскоблили дочиста. Покачиваясь вперед-назад, как маятник безумия на тонкой нити рассудка, Гарри рывком поднялся с дивана. Его тело двигалось резко, почти машинно, повинуясь слепому инстинкту бегства — бегства от стен, от тишины, от самого себя. Он вылетел из дома на крыльцо, и холодный ночной воздух ударил по лицу, как пощечина. Не думая, не планируя, лишь слепо следуя зову первобытной боли, он крутанyлся на месте. Мир схлопнулся в чёрную точку и выбросил его, как ненужный сор, на ту самую поляну — место, где его кошмар обрёл лицо Тома Реддла. И тут его прорвало. Это был не крик, а беззвучный рёв души, из которого наружу вырвалась сама плоть хаоса. Злость, ярость, горечь и вселенское отвращение к себе — всё смешалось в ядовитый коктейль и выплеснулось потоками ненаправленной, дикой магии. Она не подчинялась заклинаниям, она была чистой эмоцией, облечённой в разрушительную силу. Слепые, сокрушительные удары били из него, как пульс агонии, врезаясь в неповинную землю, взрывая её на куски. Тонкие деревья ломались с хрустом, похожим на звук ломающихся детских костей. Кусты вырывало с корнем, и они летели прочь, как обрывки его собственных мыслей. Мощные стволы старых сосен стонали под ударами, их кора трескалась, обнажая светлую, ранимую древесину — словно он сдирал кожу с самого мира, пытаясь добраться до какой-то скрытой правды, которой не существовало. Он ненавидел. Ненавидел каждый вдох, который напоминал, что он жив, а та женщина — нет. Ненавидел тепло собственной крови в жилах — плату за сделку. Ненавидел холод камня на пальце — свой позорный каторжный браслет. Он метался по поляне, не человек, а воплощённая буря, стихийное бедствие в облике юноши, и каждый взмах его руки оставлял за собой шрам на лике природы. Зачем я согласился? Зачем не умер тогда, в лесу, навсегда? — этот вопрос бился в его висках молотом, с каждым ударом выбивая из-под ног последние опоры. Он хотел стереть себя с лица земли так же, как стирал сейчас этот лесной уголок, превратить в пыль, в ничто, лишь бы не чувствовать этой гнетущей тяжести на душе — тяжести палача. Когда ярость, наконец, иссякла, её сменила леденящая, тотальная опустошённость. Он очнулся, сидя на сырой, взрытой земле, как потерпевший кораблекрушение на берегу чужого и враждебного мира. Дышал тяжело, рвано, пар от дыхания стелился в холодном воздухе. Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью — реакцией на колоссальную, бесполезную трату сил. Было темно. Луна, будто стыдясь зрелища, пряталась за рваными облаками, пробиваясь сквозь них тусклыми, жалостливыми лучами. И в этом призрачном свете открывалась картина тотального разгрома. Поляна, некогда тихое убежище, теперь была лунным пейзажем, усеянным кратерами его отчаяния. Земля вокруг была перепахана, будто её вспороли когти титанического зверя. Молодые деревья лежали, беспомощно вывернутые корнями к небу, словно в немой мольбе. Кусты были смяты и разбросаны. А на бронированных стволах старых сосен алели свежие, глубокие раны — рубцы и ожоги от ударов сырой, необузданной магии. Они красовались там, словно зловещие руны, выжженные его собственной болью, памятник минутной слабости, которая не принесла облегчения, а лишь глубже вогнала шипы вины под кожу. Тишина, наступившая после бури, была не мирной, а гнетущей, зловещей. Она висела в воздухе, густая и тяжёлая, как саван. И Гарри сидел среди этого им же созданного хаоса, одинокий, разбитый и до жути понимающий, что сбежать от себя невозможно. Ни в лесу, ни в самом конце света. – Выпустил пар? – раздался знакомый, сладкий ядом голос прямо у него за спиной. – Убирайся, – процедил Гарри сквозь стиснутые зубы. В голосе не было силы, лишь бесконечная усталость и горечь. Но Том, вопреки, материализовался прямо перед ним, нарушая законы физики и личного пространства. Его прекрасное, бесстрастное лицо было освещено лунным светом. – Это все твоя вина! – сорвался на крик Гарри, вскакивая. Внутри снова вспыхнул огонек ярости, такой желанный после оцепенения. – Я не хотел этого делать! Я не просил об этом! Убирайся отсюда к черту! – Нет, Гарри, – в ответ прошипел Том, и его голос потерял всякую притворную почтительность, став низким, опасным, настоящим. Он молниеносным движением схватил парня за подбородок длинными, ледяными пальцами, заставляя того вздрогнуть от прикосновения и встретиться взглядом. Это был первый раз, когда Смерть в этом облике назвала его по имени, и это прозвучало так знакомо, так по-настоящему, по-реддловски, что по спине пробежали мурашки. – Я виноват ровно настолько, насколько виноват ты. И она. Потому что никто не вкладывал нож вам в руки и не заставлял подписывать контракт! Это был ваш выбор. Его сделал каждый из вас! И тебе придется вытерпеть этот год, так что будь повежливее с тем, кто вернул тебя из-за Грани! – Я не знал! – выкрикнул Гарри, отчаянно пытаясь вырваться. Его челюсть онемела от стальной хватки. Он вцепился своими пальцами в тонкую, но невероятно сильную руку Тома, тщетно пытаясь оторвать ее. – Я вообще не знал ни о какой сделке! Реддл мрачно усмехнулся, и в его черных глазах не было ничего человеческого. – Любой дурак мог догадаться, что за возвращение из царства мертвых придется платить, – холодно отрезал он. – А теперь, будь добр, Повелитель, – он с отвратительной, язвительной почтительностью растянул титул, – позволь забрать то, что принадлежит мне по праву. Он резко дернул Гарри за руку, которую тот все еще безуспешно пытался освободить, и притянул ее к себе. Наклонился. Его губы, холодные и мягкие, насмешливо коснулись темного камня на перстне. Гарри увидел, как из глубины камня вырвалась и была поглощена Томом крошечная искра теплого, золотистого света — последний отсвет чужой, украденной жизни. Лицо Тома при этом было так близко, что, выпрямляясь, он намеренно провел кончиком носа по щеке Гарри. Парня охватила волна жгучего, унизительного смущения, смешанного с яростью. Он дернул головой, и пальцы на его подбородке наконец разжались. – Смирись, – голос Тома стал тише, но от этого только опаснее. – Ты никуда не сбежишь. А если попытаешься… последствия будут такими ужасными, что твой маленький взрыв ярости покажется тебе детской истерикой. Черные глаза, казалось, поглощали весь скудный свет вокруг. Том снова наклонился, на этот раз к самому уху Гарри, который зажмурился, пытаясь отгородиться от него. Холодное, неживое дыхание обожгло кожу. – Вы в моей власти, Повелитель, – прошептал он, и в этом шепоте была вся бездна, вся бесконечная, хищная мощь Смерти. Гарри оцепенел, как кролик перед удавом. Сердце замерло в груди. Когда он снова осмелился открыть глаза, дрожа от холода и потрясения, на поляне, посреди созданного им опустошения, он был совершенно один. Тишина вокруг была теперь абсолютной, окончательной. И в ней не было никакого утешения.