Сквозь сумрак

Гарри бессильно опустился на колени. Всё, что было внутри — ярость, отчаяние, энергия разрушения — вытекло наружу и испарилось в холодном ночном воздухе, оставив после себя лишь вакуум. Рвать и метать больше не хотелось. Больше вообще ничего не хотелось. Не было сил даже на то, чтобы подняться с сырой земли. Не было желаний, целей, мыслей — только тяжелая, неподъёмная пустота, налитая свинцом в каждую клетку. Это состояние было ему знакомо — леденящее безразличие, предвестник той чёрной дыры, что затягивала его зимой на Гриммо. Тогда ему было страшно. Сейчас — нет. Ему было просто всё равно. Вина, самоотвращение, мучительные вопросы — всё это уже накрыло его с головой, как ледяная волна, и теперь он просто лежал на дне, не в силах пошевелиться. Пойти домой? Зачем? Там будут только стены и тишина, которая будет кричать о случившемся громче любого звука. Апатия и тоска сомкнули вокруг него свои мягкие, удушающие объятия, и у него не было ни малейшего желания сопротивляться. — Гарри? — голос прозвучал где-то на самой грани восприятия, как далёкий радиосигнал сквозь толщу воды. Знакомый голос. Но даже попытка идентифицировать его казалась неподъёмной задачей. Пусть говорит. Пусть уходит. — Гарри, что ты тут делаешь? — голос стал ближе, чётче. И тогда, сквозь туманную пелену безразличия, в поле зрения вплыли чёрные ботинки, а затем и весь Эдвард Каллен, присевший перед ним. Его прекрасное лицо было искажено беспокойством. — Ты в порядке? “Нет. Я не в порядке. Я — пустая оболочка”, — промелькнула где-то в глубине мысль, но губы не шевельнулись. Эдвард оказался здесь не случайно. Возвращаясь с охоты, он услышал странные, приглушённые взрывы, доносившиеся со стороны леса. Звуки были неестественными — не похожими ни на удар грома, ни на падение дерева. Любопытство, смешанное с настороженностью, привело его сюда. Чем ближе он подбирался, тем явственнее слышался треск ломающейся древесины и глухие удары, от которых содрогалась земля. А потом, так же внезапно, как и началось, всё стихло. На поляне, превращённой в лунный пейзаж разрушения, он нашёл Гарри. Парень сидел, точнее, почти лежал на земле, и выглядел так, словно из него вынули душу, оставив лишь бледную, хрупкую оболочку, готовую рассыпаться от дуновения ветра. Эдвард уже собирался подойти, как вдруг Гарри заговорил. Тихо, но с такой ледяной ненавистью, что вампир замер на месте. — Убирайся. Сердце Эдварда (давно не бившееся) сжалось от неожиданности. “Он знает, что я здесь? Как?” Эдвард двигался бесшумно, как тень. Если только… если только слух Гарри не был сравним с его собственным. — Это все твоя вина! Я не хотел этого делать! Убирайся отсюда! — Гарри вдруг вскочил на ноги, его голос сорвался на гневный, хриплый шёпот. Но он смотрел не на Эдварда. Он смотрел в пустоту, чуть выше и левее, словно там, в ночном воздухе, стоял невидимый собеседник. В памяти Эдварда всплыло дневное видение — Гарри в школьной столовой, тихо шепчущий в его сторону, а затем почти истерически смеющийся. А теперь это. Разговор с пустотой. Мгновенно в его сверхбыстром мозге начали прокручиваться диагнозы, почерпнутые за десятилетия из медицинских книг Карлайла. Шизофрения? Возможные слуховые галлюцинации. Но где остальная симптоматика? Агрессия? Гарри был замкнут, но не агрессивен. Апатия? До сегодняшнего вечера он казался вполне живым. Неряшливость? Его одежда всегда была чистой, а комната, как Эдвард успел мельком заметить, убрана. Ничего не сходилось. С Гарри Блэком никогда не было просто. — Я вообще не знал о том, что заключаю какую-то сделку! — снова выкрикнул Гарри, и его лицо исказила гримаса отчаяния и ярости. Он стоял в неестественной позе, слегка запрокинув голову, а его правая рука была вытянута вперед, пальцы сжаты, будто он удерживал или отталкивал кого-то. Казалось, ему физически тяжело говорить. Вся сцена была сюрреалистичной и жуткой. Эдвард замер в нерешительности. Вмешаться? Прикоснуться? Но что, если это спровоцирует неадекватную реакцию? И тогда он это увидел. На среднем пальце правой руки Гарри, на том самом массивном чёрном перстне, который недавно появился на его руке, и который он никогда не снимал, вспыхнула крошечная искра. Не отражённый свет, а внутренний — яркий, ослепительно-белый, будто капля сжатого звёздного вещества. Она вспыхнула и тут же исчезла во тьме, будто испарилась. Эдвард почувствовал странный, едва уловимый толчок в воздухе — не звук, а скорее колебание самой реальности. Гарри дёрнул головой, будто сорвавшись с невидимых пут, и застыл, тяжело дыша. Сердце его колотилось с такой бешеной частотой, что Эдвард услышал его даже на расстоянии — частый, испуганный стук, похожий на барабанную дробь перед казнью. А потом силы окончательно оставили парня, и он снова рухнул на колени, издав сдавленный, беззвучный стон. Что это было? Второй раз за день Эдвард становился свидетелем чего-то, что не поддавалось никакой логике. Разговор с невидимым собеседником, вспышка в кольце, это абсолютное, животное отчаяние… О какой сделке шла речь? Кто был тем невидимым оппонентом, которого Гарри так яростно обвинял? Вопросы жгли изнутри, и Эдвард в сотый раз проклял свою неспособность заглянуть в мысли этого самого загадочного человека, которого он когда-либо встречал. Больше ждать и наблюдать со стороны было невыносимо. Сейчас Гарри выглядел не просто подавленным — он выглядел разбитым, опустошённым до самой последней степени. Эдвард вышел из тени деревьев, мягко ступая по развороченной земле. — Гарри? Тишина. — Гарри, ты можешь идти? Парень не отреагировал. Его взгляд был устремлён в никуда, лицо поразительно бледным даже при тусклом лунном свете. Решение пришло мгновенно. Оставлять его здесь одного в таком состоянии было невозможно. Возможно, стоило позвонить Карлайлу… но сначала нужно было доставить Гарри в безопасное место. Он не стал спрашивать разрешения. Осторожно, но уверенно Эдвард наклонился, подхватил Гарри на руки — тот был удивительно лёгким и безвольным в своей апатии — и поднялся. В глазах парня на миг промелькнула искра осознания, но она тут же погасла. Эдвард решил не использовать вампирскую скорость; резкое движение могло напугать или дезориентировать Гарри, который и так едва держался в реальности. Двадцать минут тихой ходьбы по ночному лесу под мерный стук чужого сердца. Дом Гарри показался впереди. В окнах горел свет, а входная дверь… была приоткрыта. Тревожная нотка зазвучала в Эдварде громче. Он замер, прислушиваясь. В доме не было никого, кроме их двоих. Значит, Гарри в таком состоянии просто вырвался наружу, не думая ни о свете, ни о двери. Картина становилась всё мрачнее. Он подошёл к порогу, поправил ношу в руках и шагнул вперёд, стараясь не задеть косяк. И наткнулся на… ничего. Вернее, на нечто. Невидимый, но абсолютно непроницаемый барьер, мягкий и упругий, как толстое стекло, преградил ему путь. Он не смог сделать ни шага внутрь. Эдвард отшатнулся, ошеломлённый. Такого с ним никогда не случалось. Его тело могло пробить сталь, но эта невидимая сила остановила его без малейшего усилия. Ещё одна загадка в бесконечном ряду загадок, окружавших Гарри Блэка. На его руках Гарри слабо пошевелился. Взгляд стал чуть более сфокусированным, он узнал свой дом. — Эдвард, — голос был тихим, сорванным, словно после долгого крика. — Ты можешь войти. Это прозвучало не как констатация факта, а как разрешение. Как ключ, повёрнутый в невидимом замке. Осторожно, почти не веря, Эдвард снова попытался переступить порог. И на этот раз барьера не было. Он беспрепятственно вошёл в тёплый, освещённый дом, ощущая лёгкое головокружение от происходящего. Собираясь подняться по лестнице, он почувствовал, как Гарри напрягся, пытаясь высвободиться. — Всё в порядке, я отнесу тебя в комнату, — тихо сказал Эдвард, и Гарри, после секундного сопротивления, обмяк, сдавшись. Было что-то детское и беспомощное в этой покорности. В спальне Эдвард осторожно уложил его на кровать, снял грязные ботинки, поставив их рядом. Джинсы, испачканные землёй и травой, тоже стоило снять, но Эдвард счёл, что это переходит границы. — Гарри, тебе нужно переодеться, — мягко произнёс он. В ответ парень слабо кивнул и начал с трудом расстёгивать джинсы. Эдвард вышел, дав ему уединение, и спустился вниз. Ему нужно было найти… что? Лекарства? Успокоительное? В шкафчиках на кухне он не нашёл даже банальной аптечки. Зато на верхней полке его взгляд упал на странную коллекцию: несколько бутылочек из тёмного стекла и пробирок, заткнутых восковыми пробками, без каких-либо этикеток. От них исходил лёгкий, травяной запах, который он не мог идентифицировать. Рука невольно потянулась к одной из них, но он остановил себя. Нет. Каждая новая деталь лишь множила вопросы. Он не был готов к новым загадкам. Наверху Гарри медленно, будто сквозь сироп, стянул с себя одежду, скинув её бесформенной кучей на пол. Осознание происходящего потихоньку возвращалось, принося с собой тяжёлый, липкий ком стыда и усталости. Ему нужно было смыть с себя этот день — землю, холод, пот, ощущение чужих пальцев на своём лице и ледяной привкус смерти на губах. Он брел в ванную. Под струями душа он сначала включил ледяную воду. Она обожгла кожу, заставила вздрогнуть и протрезветь. Потом он переключил на обжигающе горячую, словно пытался выжечь из себя память. Холод — и жгучий жар. Снова и снова, пока кожа не покраснела, а ум не стал пустым и чистым, как вымытая дождём скала. Но усталость, которая накатила следом, была не физической. Это была глубокая, костная усталость души, вывернутой наизнанку. Единственное, чего он хотел сейчас — это провалиться в бездонный, чёрный сон, где не будет ни снов, ни мыслей. Вспомнив про зелье, он накинул чистые боксеры и, всё ещё мокрый, спустился вниз, надеясь, что Эдвард уже ушёл. Но нет. Свет в гостиной всё ещё горел, и вампир сидел в кресле, неподвижный и прекрасный, как изваяние из мрамора. Он обернулся, услышав шаги. — Гарри? Как ты? — Он встал, и его золотистые глаза с тревожной интенсивностью изучали Гарри с ног до головы. Гарри почувствовал себя немного неловко – он стоял посреди своей гостиной почти голый, мокрый, с каплями воды, стекающими по позвоночнику, под испепеляющим взглядом существа, которое было красивее любого человека. Но смущение было роскошью, на которую у него не оставалось сил. Да и какая разница? Пусть смотрит. — Я… — начал он и замолчал. Сказать «в порядке» было бы наглой ложью. Но правды у него для Эдварда не было. — Устал. Что ты здесь делаешь? Вернее… спасибо. За всё. Но тебе лучше идти домой. — Я хотел убедиться, что ты в порядке. — Я в порядке, ясно? — голос прозвучал резче, чем он рассчитывал. Раздражение было последним щитом перед полным крахом. — Учитывая то, в каком состоянии ты был только что, — голос Эдварда оставался спокойным, но в нём слышалась стальная убеждённость, — я в этом очень сомневаюсь. Гарри ничего не ответил. Он отвернулся, подошёл к шкафчику, вытащил ту самую маленькую бутылочку с мшисто-зелёной жидкостью. Не колеблясь, он откинул голову и выпил её залпом. Горьковато-травяной вкус обжёг горло, обещая забвение. — Я… не в порядке, — тихо проговорил он, всё ещё стоя спиной к вампиру, сжимая в руке пустой сосуд. Признание вырвалось само, против его воли. — Но я буду. Так что тебе, правда, лучше уйти. Спасибо за помощь. Он не стал ждать ответа. Поставил бутылочку в раковину и, не оглядываясь, побрёл наверх. Каждая ступенька давалась с усилием. Сила зелья начинала действовать, накатывая волной тяжёлого, непобедимого угара. Он дополз до кровати, рухнул на прохладные простыни и погрузился в глубокий, бездонный сон, куда не долетали ни голоса, ни кошмары, ни призраки только что прожитой ночи.

***

Несмотря на все сказанные слова, Эдвард не ушёл. Он выключил свет в гостиной, тихо вышел и, словно тень, занял свой пост на знакомой сосне неподалёку. Наблюдать — это было то, что он умел лучше всего. И сейчас это казалось необходимым. Гарри спал. Не просто спал — он провалился в пучину беспробудного сна, бездонного и неподвижного. Он не ворочался, не бормотал, не просыпался от кошмаров, которых Эдвард опасался. Его дыхание было тихим и размеренным, будто его сознание отступило куда-то очень далеко, за пределы боли и усталости. Возможно, тот горький напиток, что он выпил, сделал своё дело. Или же его разум, измотанный до предела, наконец, сдался, отключив все чувства. Эдвард просидел так до утра, слушая ровный ритм чужого сердца в ночной тишине. Гарри не проснулся даже на звон будильника. Тревожная трель разрывала утро несколько раз подряд, и, наконец, Эдвард бесшумно проскользнул в комнату, чтобы выключить навязчивый механизм. Парень даже не дрогнул, лишь глубже уткнулся в подушку. В школе Гарри, ожидаемо, не появился. Эдвард зашёл в администрацию и с самым искренним видом сообщил миссис Коуп, что Гарри Блэк немного приболел и сегодня его не будет. Ложь далась ему легко — слишком уж он хотел оградить парня от лишних вопросов. На большой перемене его сверхчувствительный слух уловил обрывки разговора за столиком Беллы. Она договаривалась с Джессикой и Анджелой о поездке в Порт-Анджелес в субботу — выбирать платья. Эдвард, уже успевший прочитать в её мыслях достаточно, понимал: платья её интересовали в последнюю очередь. Значит, у неё были другие цели. Ему стало любопытно, что же она задумала. Перед последним уроком он встретил её в коридоре. Остановился, позволив себе мягкую, почти дружелюбную улыбку. — Привет, Белла. — Привет, — она замедлила шаг, её тёмные глаза внимательно изучали его лицо. — Ты случайно не знаешь, где сегодня Гарри? Его не было на уроках, и в столовой я его тоже не видела. У меня всё ещё нет его номера. — Он… немного приболел, поэтому не пришёл, — повторил Эдвард, с лёгкостью поддерживая легенду. — Вот как… — Белла задумалась, и в её мыслях замелькали искренние опасения. — Может, стоит его проведать? Он ведь живёт совсем один. Её доброта, такая простая и бескорыстная, снова тронула его. Она была как луч солнца в вечном тумане его существования. — Конечно, можем съездить после уроков, — легко согласился Эдвард, почувствовав странное облегчение. Теперь у него был идеальный предлог не только проверить Гарри, но и провести время с Беллой, не вызывая подозрений. Два зайца одним выстрелом. Элис, конечно, уже всё видела — её дар предвидения редко подводил. Поэтому после уроков они без лишних слов направились к джипу Эмметта. Эдвард ждал Беллу на привычном месте у «Вольво». Когда она подошла, они выехали со школьной парковки. По дороге Белла предложила заехать в супермаркет — без рецепта в аптеке им всё равно ничего не продали бы, а фрукты и что-нибудь полезное могли пригодиться. Они набрали свежих фруктов, овощей, и Белла, к удивлению Эдварда, положила в корзину упаковку куриных бёдрышек — «на случай, если нужно будет сварить бульон». Он настоял на том, чтобы оплатить покупки, и Белла, покраснев, сдалась после лёгкого спора. Дом Гарри стоял тихий, почти безжизненный. Белла постучала в дверь — звонка, как заметил Эдвард, здесь не было. Ответа не последовало. Она постучала снова, настойчивее. — Может, его нет дома? Или он спит, — предположила она, но Эдвард уже слышал скрип кровати наверху и мягкие шаги босых ног по деревянным половицам. — Давай постучим ещё раз, возможно, он просто не слышал, — предложил он, зная, что Гарри уже спускается. Белла постучала в третий раз, и дверь, наконец, открылась. Гарри стоял на пороге, помятый, сонный, волосы всклокочены. Но, по крайней мере, он был одет — в простые треники и старую футболку. — Привет, Гарри, — улыбнулась Белла. — Белла? Эдвард… — в его голосе промелькнуло лёгкое замешательство. Увидеть девушку он, видимо, не ожидал, а вот присутствие Эдварда, судя по мимолётной тени в глазах, вызвало скорее смутное нежелание. — Привет. — Здравствуй, — кивнул Эдвард. — Что вы тут делаете? — Это была моя идея, — быстро сказала Белла. — Прости, что без предупреждения. Мы тебя разбудили? Эдвард сказал, что ты приболел, и я решила зайти проведать. Гарри перевёл удивлённый взгляд на Эдварда, и тот мягко парировал: — Я передал миссис Коуп, что ты заболел, как ты и просил, — сделав едва уловимый акцент на последних словах. “Пойми намёк”, — молил он про себя. — А… да, спасибо, — Гарри кивнул, всё ещё слегка дезориентированный. — Эм… проходите. Он пропустил их внутрь, а сам, извинившись, поднялся наверх — умыться и привести себя в порядок. Пока он отсутствовал, Белла, как будто у себя дома, отнесла пакеты на кухню и начала раскладывать покупки. Через несколько минут Гарри спустился, уже более собранный, с влажными тёмными волосами. — Что это? — спросил он, глядя на разложенные на столе фрукты. — Мы купили тебе витаминов, раз ты болеешь, — пояснила Белла. — Кстати, может, нужно съездить за лекарствами? Если есть рецепт… — Нет-нет, спасибо, не стоит, — поспешно сказал Гарри. — Мне уже гораздо лучше. Думаю, завтра приду в школу. — Правда? — Белла прищурилась с материнской подозрительностью. — Ты измерял температуру? — Нет… Не дав ему договорить, она решительно подошла и приложила тыльную сторону ладони к его лбу, а потом к своему. Гарри замер, слегка ошарашенный такой бесцеремонной заботой. Эдвард, наблюдавший за сценой, не смог сдержать лёгкой, почти неуловимой улыбки. В этом простом жесте было столько искренности, столько тёплой, почти сестринской опеки. Белла и впрямь была не по годам зрелой — ответственной, мудрой не от книг, а от жизни. Как можно было не восхищаться ею? — Вроде нормальная, — заключила она, но в её тоне всё ещё звучало сомнение. — Но тебе всё равно нужно отдыхать и правильно питаться. — Обязательно, — Гарри невольно улыбнулся в ответ. Эта забота, такая простая и безусловная, неожиданно согрела его изнутри. Белла вдруг напомнила ему о Гермионе — той же бескомпромиссной преданностью, тем же желанием оберегать. “Надо будет ей написать”, — мелькнуло у него в голове. Потом он вспомнил о продуктах и спросил, сколько должен, но Эдвард мягко, но твёрдо остановил его: — Не стоит. Это мелочь. Гарри хотел настаивать, но его опередила Белла, заглянувшая в холодильник. — Ты что-нибудь ел? Здесь почти пусто. — Ещё нет. Весь день отсыпался. — Тогда я приготовлю куриный суп. Не возражаешь? — спросила она, и по её тону было ясно, что возражения не принимаются. — Если хочешь… — Гарри сдался, чувствуя волну благодарности. Пока Белла осваивалась на кухне, Гарри решил исполнить роль хозяина — напоить гостей чаем. К счастью, у него ещё оставалось то самое американское печенье с шоколадной крошкой, купленное на пробу. Они устроились за столом, беседа текла легко и непринуждённо — о школе, о погоде, о пустяках, которые так важны для обычной жизни. — Кстати, у меня всё ещё нет твоего номера, — вспомнила Белла, протягивая ему свой простенький телефон. — Запишешь? Гарри с лёгким смущением признался, что даже не включал свой новый телефон. Эдвард тут же предложил помочь. Гарри принёс из комнаты коробку, и через пару минут на столе лежали телефон, зарядное устройство и SIM-карта. Эдвард ловкими движениями собрал всё воедино, включил аппарат, ввёл два номера в память — «Белла Свон» и «Эдвард Каллен» — и сделал тестовые звонки на оба. — Теперь у нас есть твой номер, — пояснил он и начал терпеливо объяснять основы пользования. Гарри схватывал на лету. Единственное, что вызывало лёгкое раздражение, — это необходимость несколько раз нажимать на кнопку, чтобы выбрать нужную букву. Но и с этим он быстро научился справляться. — Вот и всё. Главное — не забывать вовремя заряжать, — улыбнулся Эдвард. — Обязательно. Спасибо. — Кстати, Гарри, ты уже написал эссе по истории? Завтра же сдавать, — напомнила Белла. — Нет, как-то времени не было, — честно признался он, и его лицо на мигу омрачилось. С вчерашними событиями он и думать забыл об уроках. — Займусь сегодня. Они продолжили болтать, и разговор как-то сам собой перешёл на пикап Беллы. — Да, он почти готов. Вмятину выправили, но Джейк решил его немного доработать, чтобы не шумел так сильно. Я как раз завтра за ним поеду. — Джейк? Это который из резервации? — уточнил Гарри. — Да. — Хм… можно и мне с тобой? — неожиданно для себя спросил он. — Конечно, будет здорово, — кивнула Белла, а потом, слегка поколебавшись, повернулась к Эдварду: — Эдвард, ты… поедешь с нами? — Нет, думаю, что нет. Спасибо за приглашение, но у меня уже были планы на завтра, — мягко отказался он, заметив, как её плечи чуть опустились от разочарования. Ему было одновременно и приятно, и больно видеть эту реакцию. Когда суп, наконец, был готов и по дому разнёсся вкусный, домашний аромат, Гарри предложил ребятам остаться пообедать, но оба отказались — Эдвард по понятной (для Гарри) причине, а Белла сослалась на необходимость вернуться домой и приготовить ужин для отца. Гарри ещё раз поблагодарил их от всей души и проводил до крыльца, пообещав, что завтра будет в норме и обязательно появится в школе. Оставшись один, он налил себе тарелку душистого супа. Мысли о вчерашнем не покидали его, но визит Беллы и Эдварда, их простая, бесхитростная забота сделали своё дело — острая боль притупилась, уступив место усталому, но более спокойному осмыслению. Том был прав: Гарри сам сделал свой выбор, и та женщина — свой. Он мог принять это теперь, без истерик. Хотя, конечно, было бы куда лучше, знай он правила игры заранее. И Том… тоже хорош. Знал, в каком тот состоянии, и всё равно явился, чтобы добить. Гарри с лёгким укором подумал, что теперь, когда он более-менее пришёл в себя, стоит встретиться с ним и расставить точки над i. Мысль едва оформилась, как в гостиной, словно из сгустившейся тени, материализовалась знакомая фигура. — Звали меня, Повелитель? — голос Тома прозвучал чуть менее холодно, чем обычно. Было в нём что-то… усталое? Или сожалеющее? Гарри даже не вздрогнул. Удивляться, казалось, он уже разучился. Он лишь тяжело вздохнул, закинул ногу на стул и жестом пригласил Смерть присесть за стол. Том мягко, но непреклонно покачал головой. Он предпочитал стоять. Гарри снова вздохнул, собираясь с мыслями. — Я не буду извиняться за вчерашнее, — начал он твёрдо, глядя Тому прямо в глаза. — Потому что я не был готов к последствиям твоего задания. И ты тоже нёс за это часть ответственности. Но могу пообещать — такого больше не повторится. — Понял, — Том кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее уважение. — И я… хотел бы принести свои извинения. Мне не следовало говорить того, что я сказал. Так что, полагаю, мы квиты. Отныне я не буду являться за каждой душой лично — можете не беспокоиться на этот счёт. Но если я вам понадоблюсь, я всё ещё в вашем распоряжении. — Том? — окликнул его Гарри и тут же спохватился. — Я же… могу тебя так называть? — Как вам будет угодно, Повелитель, — в уголке его губ дрогнуло что-то, почти похожее на улыбку. — Я также хочу получить свою копию договора. Хочу знать все свои права и обязанности как Повелителя Смерти, чтобы избежать… дальнейших недопониманий. — Разумеется, — Том протянул руку, и в его ладони материализовался толстый, потрёпанный временем свиток пергамента. Гарри взял его, развернул. Текст был написан на странном, плетущем и извивающемся языке, но смысл чудесным образом доходил до сознания. Внизу красовались два отпечатка — один кроваво-красный, другой угольно-чёрный. Оба были неожиданно свежими, будто их поставили только что. — Это отпечатки первого Повелителя и мой. Они подтверждают подлинность и действенность договора, — пояснил Том. — Хорошо. Я изучу его. Если появятся вопросы — позову. — Конечно. Что-нибудь ещё? — Да. Я не знаю, возможно ли это по условиям, но… я хочу, чтобы ты собрал воедино осколки души Тома Реддля. Брови Смерти едва заметно поползли вверх, но он тут же кивнул. — Как прикажете. Но надеюсь, вы понимаете — он всё равно не сможет переродиться. Ни одному бессмертному это не позволено. — Да, пусть так. Но я хочу, чтобы его душа была цела, — твёрдо повторил Гарри. А потом переспросил: — Что значит «ни одному бессмертному»? — Наша вселенная работает по своим законам, и их не вправе нарушить никто. Даже мы, Высшие сущности: ни я, ни Жизнь, ни Судьба. У нас есть привилегии, но мы обязаны соблюдать баланс. Я могу давать отсрочку некоторым смертным, и вы ошибочно называете их бессмертными, полагая, что они никогда не умрут. Но смертны все. У них просто… больше времени. Однако, поскольку все бессмертные так или иначе преступают закон природы, она наказывает их своеобразно: душа, что так жаждала продлить свою жизнь, лишается возможности начать её заново. Ни один бессмертный, стал он таким по своей воле или нет, не сможет больше переродиться. — То есть вампиры, крестражники, люди, заключившие с тобой сделку… — Все верно. Они никогда не увидят нового рассвета. Их путь заканчивается за Гранью. Навсегда. — Мерлин…— Гарри выдохнул, пытаясь осмыслить масштаб сказанного. — Они… там страдают? — Как я и говорил ранее, после смерти вас не ждет ни рай, ни ад. Только забвение и хаос. — А… как же фениксы? — вдруг осенило Гарри. — Пф, эти горластые курицы, недоразумение природы? — Том брезгливо поморщился. — Это творение моей сестрицы, Жизни. Но и они не бессмертны. Просто перерождаются куда быстрее и всегда в одном облике. — Они — творение Жизни? — Гарри удивлённо приоткрыл рот. Мир становился всё сложнее и страннее. — А у тебя тоже есть своё творение? Том кивнул, и в его глазах мелькнула тень раздражения. — Это была не самая удачная попытка, но что вышло, то вышло, — он явно не хотел углубляться в тему. Гарри хотел спросить про фестралов, но интуиция подсказала иное. — Это… дементоры? — тихо произнёс он, и холод пробежал по спине при воспоминании о ледяном ужасе, пустоте и отчаянии, что они несли. Том снова кивнул, и в его взгляде читалось некое мрачное удовлетворение. — А фестралы? — Творение другой моей сестры, Судьбы. Её подарок мне в качестве утешения, — он фыркнул, и в этом звуке была целая вселенная усталого презрения. — Будто оно мне нужно. — Боже… — Гарри мог только выдохнуть, чувствуя, как голова идёт кругом от открывающихся бездн. — Если вы не возражаете, я откланяюсь. Мне уже пора, — Том сделал лёгкий, почти придворный полупоклон. — Конечно. Спасибо. И, Том? — окликнул его Гарри, и на его лице появилась слабая, но искренняя улыбка. — Не нужно со мной так… официально. Мне немного не по себе. — Как пожелаешь, Повелитель, — уголки губ Тома дрогнули, образуя что-то, отдалённо напоминающее усмешку. И он растворился в воздухе, будто его и не было. Гарри остался сидеть за столом, чувствуя странное облегчение. Настроение, вопреки всему, заметно улучшилось. Этот разговор что-то в нём сдвинул, расставил по местам. Он почувствовал себя не пешкой, а скорее… игроком, который наконец-то увидел правила игры. Взгляд упал на телефон. Он взял его в руки, с некоторым трудом набрал сообщение. Кому: Эдвард Каллен «Спасибо» Ответ пришёл почти мгновенно. «За что?» Кому: Эдвард Каллен «За то, что прикрыл меня. И за вчерашнее. И прости за это же. Кажется, я был груб» Несколько секунд ожидания. «Благодарности и извинения приняты)» Гарри уставился на скобку. Что это? Кому: Эдвард Каллен «Что значит эта скобочка?» «Это смайлик. Улыбка. :) Есть и другие, обозначающие разные эмоции. Покажу завтра, если хочешь» Гарри улыбнулся сам, чувствуя, как по лицу разливается глупая, беззаботная теплота. Кому: Эдвард Каллен «Хорошо, буду рад)» Он отложил телефон и потянулся к остывающему супу. Жизнь, пусть и странная, пусть и полная теней и загадок, потихоньку возвращалась в своё русло. А горячий куриный суп, приготовленный заботливыми руками друга, был, пожалуй, лучшим тому доказательством.

***

На следующий день Белла предупредила Гарри, что выезд к Квилетам намечен около семи вечера, как раз когда её отец вернётся с работы. Гарри пообещал быть у них в это время. Мысль о новой поездке, о встрече с Джейкобом и, возможно, о чём-то большем, что скрывалось за простым ремонтом грузовика, вызывала в нём тихое, почти забытое чувство ожидания. На переменах между общими уроками Эдвард, как и обещал, терпеливо объяснял ему премудрости общения по телефону. Он показывал, как ставить смайлики, как отправлять картинки (хотя возможностей у простенькой модели Гарри было немного), и всё это сопровождалось его тихой, почти незаметной улыбкой. Гарри сомневался, что когда-нибудь всерьёз увлечётся этими пиктограммами, но сам процесс — это спокойное, сосредоточенное общение, лёгкие шутки, — был невероятно ценен. Эдвард уже не раз выручал его, оказался рядом в момент, когда казалось, что мир рушится, и в тишине школьных коридоров Гарри начинал ловить себя на мысли, что между ними может возникнуть настоящая дружба. Особенно остро эта потребность в близком общении давала о себе знать на пятом уроке, когда мысли неизбежно возвращались в прошлое. Он думал, что после Хогвартса у них с Роном будет всё как прежде: связь через камины, встречи в Хогсмиде, письма, пусть даже редкие. Но реальность оказалась иной. Ни он, ни Рон не были прирождёнными эпистоляриями, и Гарри, честно говоря, не ожидал бурной переписки. Но получить за месяцы лишь скупой, в три строчки, ответ в октябре… это било по больному. Оставляло чувство щемящей пустоты где-то под рёбрами. И Эдвард, конечно, не стал бы заменой Рону. Он был другим — другим во всём: в спокойной манере говорить, в том, как он слушал, в самой ауре загадочности, что его окружала. Их зарождающиеся отношения (дружбой это пока назвать было сложно, никто из них не произносил этого слова вслух) отличались от всего, что знал Гарри. С Роном было проще — крики, споры, смех, плечо к плечу в самой гуще событий. С Эдвардом же всё было тише, глубже, словно разговор шёл не только словами, но и паузами, взглядами, тем, что оставалось недосказанным. И в этой тишине было что-то очень… нужное. Без десяти семь Гарри уже стоял на крыльце дома Свонов. Дверь открыл Чарли. Шериф, суровый на вид мужчина, приветливо кивнул и крепко пожал руку — его отношение к Гарри оставалось неизменно благодарным после случая на парковке. Вскоре они уже тронулись в путь, старый служебный “Форд” мягко покачивался на ухабах лесной дороги, ведущей в резервацию. Гарри никогда раньше не бывал в подобных местах, но картина, открывшаяся ему, в целом совпала с ожиданиями: уютная, немного обветшалая деревушка, разбросанные среди деревьев домики, одна маленькая лавка с самым необходимым. Было в этом какое-то спокойное, вневременное умиротворение. Чарли остановился возле неприметного дома без забора. На заднем дворе, рядом с гаражом, стоял чистенький красный пикап. Из открытых дверей гаража доносилось ритмичное постукивание. — Я схожу, проведаю Билли, — сказал Чарли и направился к дому. Гарри с Беллой, не сговариваясь, пошли к гаражу. Белла с профессиональным видом осмотрела боковую часть машины — вмятина была почти незаметна, лишь при определённом угле падающего света угадывался след былого повреждения. — Белла! — из полумрака гаража вышел Джейкоб, смахивая пот со лба тряпкой. Увидев её, его лицо озарилось широкой, искренней улыбкой. — Джейк! Привет. Выглядит просто отлично, не скажешь, что в него врезался целый фургон! Джейкоб заметил Гарри и кивнул в знак приветствия, которое Гарри с лёгкой улыбкой вернул. — Звучит теперь тоже как младенец, — с гордостью сказал Джейкоб, снова обращаясь к Белле. — Заменил пару деталей, подтянул кое-что. Теперь — просто конфетка. — Прекрасно. Сколько я тебе должна? — Да нисколько. Твой отец уже рассчитался, пару дней назад заезжал, — Джейкоб сиял, явно гордясь и работой, и тем, что помог. — Что, уже? — удивилась Белла. — И когда он только успел… — Он заезжал к Гарри, — пояснил Джейкоб, — к Гарри Клируотеру. В общем, счёт закрыт. — Значит, ты и вправду мастер на все руки, — вступил в разговор Гарри, с интересом оглядывая инструменты в гараже. — С самого детства тянуло что-нибудь разобрать, посмотреть, как оно устроено, а потом собрать обратно, — с некоторой застенчивой гордостью признался Джейкоб. — А в мотоциклах разбираешься? — будто невзначай поинтересовался Гарри. — Гарри, ты что, катаешься на байке? — воскликнула Белла, смотря на него с новым интересом. — Немного, да, — скромно ответил он. Это была чистая правда. То лето, проведённое с Сириусом, когда крестный научил его управлять своим мотоциклом, навсегда осталось в памяти как одно из самых ярких и свободных воспоминаний. Бешеная скорость, ветер, вырывающий дыханье, чувство полного, абсолютного контроля и безумия одновременно — он влюбился в это с первой же поездки. И наследство Сириуса, включая тот самый байк, ждало его в Лондоне, недосягаемое и манящее. И теперь, глядя на умелые руки Джейкоба и слушая его рассказы, в голове у Гарри созрел план. Ему нужен был мотоцикл здесь, в Форксе. А лучше — два. И повод часто бывать в резервации. — Вообще, я как раз приобрёл пару байков по сходной цене, но они в, скажем так, неидеальном состоянии, — сказал он, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Может, взглянешь? Я, конечно, оплачу работу. — Да без проблем! — глаза Джейкоба загорелись азартом. — Привози, посмотрим, что можно сделать. — Отлично. Белла, — повернулся Гарри к девушке, — мне бы твой пикап пригодился, чтобы перевезти байки. Не возражаешь? — Конечно, нет. Только завтра я с девчонками в Порт-Анджелес, так что, может, на выходных? — Да, так даже лучше. Договорились.

***

На следующий же день Гарри отправился в Порт-Анджелес, надеясь не пересечься с Беллой и её подругами. Но, учитывая то, что их интересы в этом городе не пересекались, это было маловероятно. Купив в ближайшем магазине газету с объявлениями, он устроился в кафе с чашкой кофе и принялся изучать предложения. Через полчаса стало ясно, что план его не просто сложен — он отдаёт легкомысленной авантюрой. Купить разбитые байки, чтобы отдать их на ремонт Джейкобу, завоевать таким образом его доверие и… что? Выведать у кого-нибудь из Квилетов информацию о «воине-духе»? Гарри помнил рассказ Джейкоба на пляже, и путём простых умозаключений пришёл к выводу, что именно эта семья хранит знания об особой форме анимагии. А это, собственно, и было причиной его появления в Форксе. Он тихо усмехнулся себе в кружку. Его первоначальный план — «затесаться в школу и разузнать всё у местных» — теперь казался верхом наивности. Хотя, кто знает, может, неделя-другая самостоятельных поисков и привела бы его к тем же Квилетам. Но он ни капли не жалел, что пошёл другим путём. Школа подарила ему встречу с удивительными людьми. И не только с людьми. Впрочем, отступать было поздно. Раз пообещал Джейкобу байки — надо везти. Да и самому уже не терпелось снова почувствовать под собой рёв мотора. Его взгляд упал на рекламу небольшой конторы по продаже подержанных автомобилей. Решив, что терять нечего, он поймал такси и отправился по указанному адресу. Через час активных переговоров с улыбчивым консультантом и осмотра пыльного автопарка он стал обладателем двух мотоциклов: строгой чёрной «Хонды» и мощного тёмно-синего «Кавасаки». В марках и моделях он не особо разбирался, поэтому все эти цифровые индексы промелькнули мимо сознания. Он договорился о доставке на следующий день и, с чувством выполненного долга, отправился искать место для ужина, ловя на себе восхищённо-завистливые взгляды мальчишек, глазевших на только что купленные байки.

***

Гарри как раз направлялся на французский, последний урок перед обедом, погружённый в мысли о письме Гермионе, когда чьё-то лёгкое, почти невесомое прикосновение к плечу заставило его вздрогнуть. Он обернулся и увидел Эдварда. Тот стоял, засунув руки в карманы джинсов, и на его лице играла лёгкая, тёплая улыбка. — Эдвард? Привет, — выдохнул Гарри, слегка смущённый тем, что так глубоко ушёл в себя. — Привет, Гарри. Как дела? О чём задумался? — голос Эдварда был тихим, как всегда, но в нём звучало искреннее участие. — Всё в порядке, спасибо. Думал о письме, которое хочу написать одной старой подруге. Решал, о чём рассказать в первую очередь. — Разве в наше время ещё пишут письма? — удивился Эдвард, и в его глазах мелькнула какая-то далёкая тень. — В век технологий и компьютерного прогресса это кажется… немного анахронизмом. — Старомодно? — подсказал Гарри. — Скорее, трогательно, — поправил Эдвард. — В письмах всегда было больше души, чем в безликой смске. Я и сам любил их писать… когда-то. Не знал, что ты разделяешь эту страсть. — Это скорее необходимость, — честно признался Гарри. — Там, куда я собираюсь писать, с телефонной связью… ну, очень туго. — Он намеренно проигнорировал намёк Эдварда на его прошлое. Получалось, вампир застал те времена, когда письма были основным способом общения на расстоянии? Интересно. Они вошли в полупустой класс и сели за свою парту. Остальные ученики уже почти не обращали внимания на то, что нелюдимый Эдвард Каллен всё время проводит с новичком Блэком — к этому привыкли. — Где же это? В Гватемале? — с лёгкой усмешкой поинтересовался Эдвард, и Гарри заметил, как у него в уголках глаз собрались мелкие, почти невидимые морщинки от улыбки. Это было… мило. По-человечески мило. — В Шотландию, — улыбнулся Гарри в ответ. — В мою старую школу-пансионат. Она в глуши, далеко от городов, так что со связью там реальные проблемы. — Должно быть, там было интересно учиться, — заметил Эдвард, и в его голосе прозвучала неподдельная заинтересованность. — Это мягко сказано. Когда я в одиннадцать лет получил приглашение, то думал, что попал в сказку. И встретил там своих лучших друзей — Гермиону и Рона. — Ты раньше мало говорил о друзьях, — мягко заметил Эдвард. — Ну, а ты о своих — вообще ничего, — парировал Гарри с лёгкой улыбкой, надеясь, что Эдвард наконец-то приоткроет завесу. Эдвард на мгновение замер, и хотя улыбка не сошла с его лица, Гарри почувствовал лёгкое напряжение, словно он невольно нажал на какую-то скрытую пружину. Но потом лицо вампира вновь стало безмятежным. — Они замечательные, правда, — продолжил Гарри, вспоминая не только Рона и Гермиону, но и всех тех, кто прошёл с ним через огонь и воду. — Друзей у меня было много, но и врагов я нажил изрядно. А уж в какие переделки мы попадали за семь лет… и не сосчитать. — Я бы с удовольствием послушал, — искренне сказал Эдвард. — А я бы с удовольствием как-нибудь рассказал, — ответил Гарри, и в его глазах вспыхнул озорной огонёк. — Не сегодня. — Почему не сегодня? — спросил Эдвард, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти детская досада. — Потому что всё зависит от тебя, — загадочно улыбнулся Гарри и, прежде чем Эдвард успел что-то ответить, уткнулся в учебник — в класс вошла мисс Гофф. «Всё зависит от тебя». Эти слова застряли в сознании Эдварда. Что Гарри имел в виду? Ждал взаимной откровенности о его, Эдварда, жизни? Или всё ещё не доверял настолько, чтобы раскрывать свои тайны? Он понимал, что они знакомы недолго, но ему казалось, что между ними уже возникло что-то вроде негласного доверия. Если Гарри не готов — он не будет давить. Но если дело в нём самом… Может, стоило сделать первый шаг? Гарри ведь тоже ни слова не говорил о своих странных способностях, и Эдвард понимал почему. У каждого свои секреты. Пока мисс Гофф объясняла новую тему, Эдвард тихо, почти шёпотом, начал: — У меня не так много друзей, как ты, возможно, уже заметил. Гарри повернул к нему голову, убедившись, что это обращено к нему, и снова сделал вид, что слушает учительницу, но всё его внимание было теперь приковано к соседу. — До переезда сюда мы жили на Аляске, — продолжил Эдвард, и его голос звучал непривычно мягко, почти ностальгически. — Не скажу, что у меня там была большая компания, но осталось несколько… близких людей. Таня, Ирина, Кейт, Кармен и Элеазар. Мы хорошо общались, вся наша семья. Мы с ними… похожи. Поэтому и находили общий язык. «Другие вампиры», — моментально сообразил Гарри, удивлённый этой неожиданной откровенностью. — Таня, Ирина и Кейт — сёстры. Больше всех я общался с Таней, она старшая. Мы проводили много времени вместе, хотя я и знал… — Эдвард вдруг запнулся, будто едва не выдав что-то лишнее. — Она была в тебя влюблена? — тихо спросил Гарри, поймав его затруднение. Эдвард посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом, а потом кивнул. — Да. И это была моя вина. Мне не следовало давать ей надежду. Хотя я, казалось, делал всё, чтобы этого не произошло… — Ты не можешь отвечать за чувства других, Эдвард, — вдруг твёрдо сказал Гарри, поворачиваясь к нему всем корпусом. Его зелёные глаза смотрели прямо и серьёзно. — То, что она чувствовала, — это её выбор, её отношение к тебе. Мы не всегда властны над своими чувствами, но и ты над её чувствами не властен. Не вини себя. Эдвард замер, удивленный – он не ожидал такой прямой, почти жёсткой поддержки. Слова Гарри сняли с души какую-то невидимую тяжесть, которую он нёс все эти годы. Ему стало невероятно тепло и… спокойно. — Но даже если… — Monsieur Black, Monsieur Cullen, est-ce qu'on vous dérange? (Мсье Блэк, мсье Каллен, мы вам не мешаем?) — строгий голос мисс Гофф разрезал тишину класса. Все обернулись на них. — Excusez-moi, Madame Goff, ça ne se reproduira plus, (Простите, мадам Гофф, такого больше не повторится.) — быстро извинился Гарри, краснея. — Раз уж вам так хочется поговорить, может, вы зачитаете нам стихотворение, о котором мы говорим? — учительница подняла бровь. Гарри мельком глянул в учебник и, поняв, о чём речь, покачал головой. — Боюсь, я далёк от творчества де Ламартина. Думаю, Эдвард справится с этим куда лучше. Ему оно… ближе, — с хитрой, почти бесовской улыбкой сказал Гарри, бросая взгляд на соседа. — Хорошо, почему бы и нет? — неожиданно согласилась мисс Гофф. — Но не думайте, что вы так легко отделались, мсье Блэк. — Monsieur Cullen, vous pouvez commencer. (Мсье Каллен, можете приступать.) Эдвард кивнул, встал и, даже не взглянув в книгу, начал читать. Его голос, низкий и бархатный, наполнил класс. Он читал на безупречном французском, с такой проникновенной интонацией, что казалось, это говорит сам поэт, нашедший голос спустя столетия. – “Как часто, бросив взор с утесистой вершины, Сажусь задумчивый в тени древес густой…” Гарри слушал, заворожённый. Он не смог бы прочесть так никогда. И эти строки… они удивительно подходили Эдварду. Внутренне Гарри потирал лапки — его маленькая шалость удалась! А Эдвард читал и думал. Почему Гарри выбрал именно это стихотворение? «Одиночество» де Ламартина, написанное после потери возлюбленной… Что он хотел сказать? Может, это была просто случайность? «Он стоит посреди мира, слышит его шум, но остаётся в стороне, неподвижный, словно мёртвый внутри… Его мысли уносятся за солнце, без которого он не может существовать…» Эдвард читал и вдруг понял. Понял с леденящей ясностью. Эти строки были не о потере любви. Они были о нём. О его вечном существовании на краю жизни, о том, как он наблюдает за миром, но не может быть его частью. О его внутренней, вечной зиме. – “…Прекрасен мир! Но восхищенью В иссохшем сердце места нет!.. По чуждой мне земле скитаюсь сирой тенью, И мертвого согреть бессилен солнца свет…” На этой строчке голос Эдварда дрогнул, всего на долю секунды, но Гарри, ждавший именно этого момента, едва сдержал торжествующую улыбку, прикрыв рот ладонью. Весь класс, включая мисс Гофф, слушал, затаив дыхание. Эдвард стоял — живое воплощение поэтической меланхолии, прекрасное и печальное. Но Гарри в этот момент думал только об одном: понял ли Эдвард намёк? Запинка говорила, что да. Но догадается ли он, что Гарри знает его тайну? И что ему, по большому счёту, всё равно? Гарри устал от секретов. Устал прятать магию, как в детстве, когда все считали его ненормальным. В Хогвартсе он привык быть собой, и эта необходимость постоянно притворяться, особенно перед теми, кто уже видел его «странности», становилась невыносимой. Закон Раппапорт запрещал раскрываться перед Беллой, но Эдвард… Эдвард был другим. Он был частью магического мира, пусть и в своей, особой форме. И какая-то часть Гарри (большая, честно говоря) отчаянно надеялась, что Эдвард не отвернётся, а, может, даже станет тем, с кем не нужно будет носить маску. Эдвард закончил чтение и плавно вернулся на место. В классе на мгновение воцарилась абсолютная тишина, а потом Гарри, не сдерживаясь, громко захлопал. Его поддержали другие — раздались искренние, восторженные аплодисменты. Гарри, сияя, повернулся к Эдварду. — Я в тебе не ошибся, — прошептал он так, чтобы слышал только вампир. — Прекрасно, мсье Каллен, — похвалила мисс Гофф, и в её глазах светилось неподдельное восхищение. — Вам непременно стоит записаться в наш театральный кружок! — Благодарю, мисс Гофф, но театр — не совсем моё, — вежливо, но твёрдо ответил Эдвард. — Подумайте всё же. Мы будем ждать вас в следующем году! — не сдавалась учительница. — Конечно, — кивнул Эдвард. Мисс Гофф продолжила урок, а Гарри старался быть тише воды, но учительница, зорко следившая за нарушителями спокойствия, призвала его к доске для перевода того самого стихотворения. Гарри справился безупречно, но, конечно, без той проникновенности, что была у Эдварда, и аплодисментов не получил. Зато отсидел оставшуюся часть урока без приключений. Когда прозвенел звонок, Гарри, собрав вещи, с удивлением обнаружил, что Эдвард шагает рядом с ним по коридору в сторону столовой. — Ну и шоу ты устроил, — усмехнулся Гарри. — Шоу? — переспросил Эдвард с наигранным непониманием. — Я вовсе не… — Да брось! Ты видел их лица? Все слушали, раскрыв рты. И смотрели на тебя, как на… ну, я не знаю, на падающую звезду. — Я… не обратил внимания, — честно признался Эдвард. В тот момент его мысли были заняты другим. — Не каждый день услышишь де Ламартина в оригинале, да ещё в таком исполнении! Без акцента, наизусть! — восторженно сказал Гарри, и его лицо озарила широкая, беззаботная улыбка. — Уверен, к завтрашнему дню эту историю будет знать вся школа. — Благодаря тебе, — парировал Эдвард, напоминая, кто подложил ему эту свинью. Они заняли место в очереди в столовой. — Эти аплодисменты — целиком твоя заслуга. Я совершенно непричастен к тому, что ты ослепляешь и поражаешь людей! Эдвард смущённо опустил взгляд. — Ослепляю? — Да ладно тебе, — фыркнул Гарри. — Будто ты сам не знаешь, какое впечатление производишь. Эдвард на секунду задумался, а потом, уже набирая еду на поднос, тихо спросил: — И тебя я тоже ослепляю? Гарри запнулся, пойманный врасплох. Кровь бросилась в щёки. — Ну… бывает, — сдавленно выдавил он, отчаянно желая, чтобы пол разверзся под ним. К счастью, Эдвард не стал развивать тему и просто продолжил собирать обед. Расплатившись, Гарри направился к своему привычному столику (Белла и её подруги ещё не пришли) и снова с удивлением обнаружил, что Эдвард идёт за ним. — Не возражаешь? — уточнил Эдвард, встретив его вопросительный взгляд. — Нет, конечно, нет. Просто… обычно ты сидишь с семьёй. — Ну, а сегодня я хочу посидеть с другом. Думаю, они не обидятся, — спокойно сказал Эдвард, и Гарри замер с картошкой фри на полпути ко рту. Он не ослышался? — Другом? — переспросил он, и в его голосе прозвучала не неуверенность, а скорее удивление и какая-то смутная надежда. Эдвард уловил этот тон и на секунду заволновался, не перегнул ли он палку. Но потом увидел, как в зелёных глазах Гарри мелькнуло что-то тёплое, и решил, что рискнуть стоит. Это был едва ли не момент истины, и он не должен был все испортить. Пожалуйста, только не сейчас. В случае с Беллой это не работало, так пусть сработает с Гарри! — Гарри Блэк, — начал он с подчёркнутой, почти комичной официальностью, — я ни словом, ни действием не хотел вас обидеть и со всей серьёзностью сообщаю вам, что был бы рад называть вас своим другом, если вы не имеете возражений против этой дружбы. — К концу этой замысловатой речи улыбка все же скользнула по губам вампира, и Гарри, наконец, отмер. Гарри сначала просто смотрел на него широко раскрытыми глазами, а потом рассмеялся. Звонкий, радостный смех, от которого на них обернулись за соседними столиками. — Боже, Эдвард, ты меня напугал! Из какой ты эпохи? — сквозь смех проговорил Гарри, но потом лицо его стало серьёзным, и он посмотрел Эдварду прямо в глаза. — Да. Я тоже был бы рад быть твоим другом. Но есть кое-что… кое-что, что может этому помешать. — Он имел в виду не тайну Эдварда, а свою собственную. — Так что, когда ты будешь готов оставить тайны позади… мы поговорим об этом ещё раз. — Он мягко улыбнулся, и в этой улыбке не было упрёка, а лишь понимание и терпение. Прежде чем Эдвард успел что-то ответить, Гарри заметил входящую в столовую Беллу и помахал ей, приглашая присоединиться. — Привет, Гарри, Эдвард, — девушка села рядом, её глаза блестели от любопытства. — Что за история с французским, о которой все говорят? Гарри снова прыснул со смеху, и на этот раз его смех был таким заразительным, что к нему невольно присоединился даже Эдвард, качая головой с видом мнимого отчаяния.

***

Эдвард гнал машину по ночному шоссе, чувствуя себя так, будто его разорвали на части и собрали заново из новых, незнакомых элементов. В нём бушевал ураган из противоречий — ликование и ужас, облегчение и леденящий страх. Белла знает. Белла знает, что он вампир. Эти три слова отдавались в его сознании гулким, необратимым эхом, меняя всё. Когда он бросился в тот грязный переулок, спасая её от подонков, он и представить не мог, чем обернётся этот вечер. Теперь он благодарил судьбу и тут же проклинал её за такую жестокую игру. Проклинал за то, что Белла оказалась в опасности. Благодарил за то, что она осталась жива и… всё поняла. Когда она начала задавать вопросы, выкладывая свои догадки с пугающей точностью, остановить её было уже невозможно. Он собирался лишь читать её мысли, наблюдать со стороны, но она добила его прямо в машине, тихо сказав: «Я знаю. Ты — вампир». И в её тёмных, глубоких глазах не было ни капли страха. Только любопытство, решимость и что-то ещё, что заставляло его неживое сердце сжиматься. “Неправильно, Белла! — кричал внутри него голос разума. – Так не должно быть! Ты должна бежать, кричать, бояться!” Она рассказала, откуда узнала. Ирония судьбы оказалась горькой: потомок Эфраима Блэка нарушил древний договор, который его предок поклялся соблюдать. Мысль о том, что теперь он, Эдвард, имеет формальное право стереть с лица земли всё маленькое племя на побережье, промелькнула холодной, чужой тенью и тут же растворилась. Его мир теперь вращался вокруг одной хрупкой, безрассудной девушки. «Мне всё равно», — сказала она. И эти слова парализовали его. Почему она отослала подруг, вместо того чтобы спасаться вместе с ними? Почему она села в его машину, к самому опасному для неё хищнику? Она притягивала опасность как магнитом, была самым беззащитным существом на свете и при этом шла навстречу угрозе с открытым сердцем. И он был благодарен за это её безумие. Благодарен до боли. Её запах, сладкий и невыносимо живой, наполнял салон. Он почти привык к нему, научился отстраняться, но отрицать было бесполезно — его тело по-прежнему рвалось к ней с первобытной, запретной жаждой. Его рот наполнялся ядом при одной мысли о том, как тонка кожа на её шее. А потом она призналась, что скучала по нему. Что ей тоже было плохо. Что она беспокоилась. Это был конец. Край пропасти. Эдварда переполняли смущение, ликование и всепоглощающий ужас — ужас от того, что его самые безумные, потаённые мечты вдруг оказались так близко к реальности. Теперь он понимал, почему ей было всё равно, что он монстр. Именно поэтому для него самого рухнули все правила, все понятия о «правильно» и «неправильно». Все приоритеты смешались в пыль, и над этим хаосом возвысился один-единственный, хрупкий маяк — Белла Свон. Она тоже переживала за него. Её чувства, конечно, не могли сравниться с его всепоглощающей, сокрушительной любовью — такая сила раздавила бы её. Но этого было достаточно. Достаточно, чтобы она сидела рядом с ним, рискуя жизнью. И делала это с такой лёгкостью, с такой тихой радостью, что у него перехватывало дыхание. И этого же было достаточно, чтобы причинить ей невыносимую боль, если он поступит «правильно» и навсегда исчезнет из её жизни. Существовало ли хоть одно действие, которое не ранило бы её? Хоть что-нибудь? Он как раз думал о том, что должен бежать, уехать из Форкса навсегда, когда она спросила, увидит ли его завтра. И он, чувствуя, что ступает на раскалённые угли собственного ада и при этом наслаждаясь каждым шагом, пообещал. Пообещал, даже не зная, сможет ли сдержать слово. Всё это было чудовищно, неправильно, грешно. Но как такие ошибки могли дарить ему такое ослепительное, пьянящее счастье? Он долго кружил по пустынным улицам, пытаясь осмыслить случившееся. Мысли о Белле смешивались с невероятным облегчением: она знала. Больше не нужно было притворяться, скрываться, бояться разоблачения. Она знала самое страшное — и это не имело для неё значения. Этот факт, опасный и прекрасный одновременно, приносил ему странное, мучительное успокоение. Он думал о взаимности. Конечно, её чувства не могли быть такими же яростными, всепоглощающими, как его собственные. Его любовь была ураганом, её — тихим ручьём. Но даже этого ручейка было достаточно, чтобы утолить жажду его вечной пустыни. И достаточно, чтобы разбудить в нём чудовище. Где заканчивалось его, Эдварда, желание — прикоснуться, обнять, защитить — и где начиналась простая, животная жажда хищника? Хотел ли он сам провести губами по её шее, ощутить биение жизни под тонкой кожей, или это была лишь прелюдия к тому, чтобы вонзить клыки, упиться теплотой и солёной сладостью? Он не знал. Граница была стёрта, и в этой путанице таилась самая страшная опасность — опасность для неё. Погружённый в эти мрачные мысли, он почти на автопилоте подъехал к дому. На ступеньках крыльца сидела Элис, и первым его побуждением было подумать, что она уже всё видела и теперь ждёт, чтобы расспросить о Белле, этой удивительной девушке, которая не боялась. Но атмосфера была неправильной. Слишком тихой, слишком напряжённой. Выходя из машины, он уловил обрывок её мысли, пролетевший, как ледяная стрела: «На Уэйлана Форджа напали кочевники».

***

Гарри с самого утра пребывал в приподнятом, почти воздушном настроении. Вчерашний разговор с Эдвардом — это тёплое, неловкое признание в дружбе, эти смешные смайлики, общее веселье за обедом — оставило в душе мягкое, светлое послевкусие. Впервые за долгое время он чувствовал, что здесь, в этом сыром, туманном городке, может появиться что-то настоящее. Не просто союз по необходимости, а настоящая связь. Потому он, потакая себе, позволил зависнуть в душе под струями почти обжигающе горячей воды, напевая какую-то дурацкую песенку, подхваченную вчера в супермаркете. Сам испёк блинчиков, которые вышли на удивление удачными, и даже налил себе сироп в виде улыбающейся рожицы. Он дописал вчерашнее письмо Гермионе, и оно вышло в два раза длиннее обычного, полное незначительных, но важных для него деталей. Даже Рону черкнул несколько строк — не обвиняя, а просто как старый друг, скучающий по былому. В воздухе витало ощущение нового начала. На улице было прохладно, после нескольких тёплых дней в Форкс вернулся привычный туман, окутывающий всё молочно-белой дымкой. Дыхание превращалось в маленькие облачка. Стоило, пожалуй, вернуться за свитером, но Гарри, окрылённый своим хорошим расположением духа, лишь застегнул куртку покрепче и зашагал быстрее, надеясь, что движение согреет. Он почти бежал по школьной парковке, срезая путь ко второму корпусу, когда его взгляд машинально скользнул по рядам машин — и намертво зацепился за знакомую серебристую «Вольво». И всё внутри него резко остановилось. Он замер, будто наткнулся на невидимую стену. Сердце, только что бьющееся ровно и спокойно, сделало один тяжёлый, глухой удар, а потом словно провалилось куда-то вниз, оставив в грудной клетке ледяную пустоту. Из машины выходила Белла. На её плечах был накинут светлый пиджак — пиджак Эдварда, тот самый, в котором он был вчера. Он болтался на ней, слишком большой, явно чужой, и в этом была какая-то непозволительная интимность. А сам Эдвард стоял рядом. Его рука лежала у неё на плече — небрежно, но властно, с таким естественным правом собственности, от которого у Гарри похолодело в животе. Он наклонился к ней, что-то сказал на ухо, и в ответ её лицо озарила такая тёплая, смущённо-счастливая улыбка, которую Гарри видел у неё лишь пару раз за всё время знакомства. Они выглядели… как единое целое. Как картинка из чужого, идеального мира, куда ему нет доступа. Гарри стоял, вжавшись в тень школьного здания, и не мог пошевелиться. Его мозг лихорадочно пытался обработать увиденное, выдавая обрывки: “Они вместе. Она в его куртке. Он смотрит на неё так…” Он догадывался, что тут происходит. Всё было написано на их лицах, в каждом жесте, в том, как их тела тянулись друг к другу, даже не соприкасаясь. Это была та самая история, которая зрела в воздухе с первого дня, когда застенчивая новенькая пересекла взгляд с прекрасным, недоступным вампиром. Но у Гарри не было ни одного, ни единого грёбаного предположения, почему его сердце, это предательское, глупое сердце, только что такое лёгкое и полное надежд, теперь сжалось в ледяной, болезненный комок, и так ощутимо переворачивалось в груди.