Сквозь сумрак

Тёплое, сладкое чувство домашнего уюта окончательно накрыло Гарри с головой, когда они с Гермионой устроились в самом укромном уголке гостиной старост. Они выпросили у домовых эльфов огромный чайник с ароматным бергамотовым чаем и тарелку ещё тёплых, пахнущих корицей и мёдом булочек. Староста мальчиков-семикурсников засел в своей комнате за учебниками, так что их никто не мог потревожить — что было благословением после того, как они всего полчаса назад сбежали из шумной гостиной Гриффиндора, удовлетворив первое, самое настойчивое любопытство однокурсников. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине, Гарри налил чай в две кружки и устроился поудобнее в глубоком кресле. Гермиона сидела напротив, укутавшись в мягкий плед, и в её глазах, наконец-то, ушло напряжение последних часов. – Так, – начал Гарри, протягивая ей кружку и прищуриваясь с игривой серьёзностью. – Пришло время исповеди. Что происходит между тобой и профессором Бьюкененом? Я начал что-то подозревать ещё в прошлом семестре, но списал на твоё рвение к учёбе и его преподавательскую снисходительность к лучшей ученице. Но сегодня… сегодня я видел, как ты на него смотришь. И, что важнее, как он смотрит на тебя. Губы Гермионы растянулись в мгновенной, смущённой улыбке, которую она тут же попыталась скрыть, поджав их в возмущённую тонкую линию. – Абсолютно ничего такого не происходит! – воскликнула она, но её голос звучал скорее убеждающе, чем убедительно. – Да брось, Гермиона, – мягко подначил Гарри, забавно поигрывая бровями. – Я помню, как ты сияла, когда встречалась с Виктором Крамом. И помню этот особенный свет в твоих глазах прошлым летом, когда у вас с Роном только-только всё начиналось. Так что если он тебе нравится… почему бы и нет? После всего, что мы пережили, ты заслуживаешь быть счастливой. Без оглядки. Девушка отхлебнула чаю, словно ища в нём поддержки, и поставила кружку на столик. Потом обхватила руками колени, подтянув их к себе, и её взгляд ушёл куда-то вглубь пляшущих в камине огней. – Всё не так просто, Гарри, – тихо произнесла она. – Николас… профессор Бьюкенен… он замечательный человек. Умный, принципиальный, с потрясающим чувством юмора, когда захочет. И опытный, он столько всего видел… Но он – профессор. А я всего лишь его студентка. Десять лет разницы – это не двадцать, конечно, но всё же. И есть этические границы, школьные правила… – Но он тебе нравится? – настаивал Гарри, пытаясь поймать её взгляд, который упорно избегал встречи. – Вот прямо… нравится-нравится? Тишина затянулась. Гермиона покусывала губу, а по её щекам расползался предательский румянец. – Мы танцевали с ним на празднике Слизнорта в День всех влюблённых, – наконец выпалила она, мгновенно пряча лицо в облаке каштановых кудрей. – О-о-о-о-у, – протянул Гарри, и его лицо озарилось широкой, понимающей ухмылкой. Он потирал ладони, как расчётливый гоблин, нашедший клад. – И? Дальше-то что? – А потом… мы случайно встретились на Астрономической башне. Я вышла подышать, а он… он был уже там. – И-и-и? – Гарри привстал с кресла, всем видом показывая, что пропустить ни одной детали он не намерен. – И… он не стал снимать с меня баллы за нарушение комендантского часа, хотя имел полное право. Гарри расхохотался так искренне и громко, что едва не поперхнулся чаем. Гермиона покраснела ещё сильнее, будто её щёки решили посоревноваться с пламенем в камине. – О, боги! – выдохнул он, вытирая слезу. – Гермиона Грейнджер, для которой правила и устав — священная книга жизни! И профессор, который закрывает на это глаза! Это… это уже больше, чем симпатия. Это, я бы сказал, явный признак глубокой личной заинтересованности! — задыхаясь от смеха, проблеял Поттер, скатываясь с кресла. – Гарри! – возмутилась она, скрестив руки на груди, но углы её губ непроизвольно задрожали, и через секунду она сама рассмеялась — звонко, счастливо, по-настоящему. Они смеялись до слёз, до боли в животах, пока не почувствовали, как давно им не было так легко. В этом смехе было облегчение — от того, что они снова вместе, что могут быть просто собой, без груза прошлого и ожиданий будущего. Гарри осознал, как безумно скучал по этому — по простым вечерам с лучшими друзьями, где обсуждают не планы по спасению мира, а глупые подростковые драмы. И даже Гермиона, всегда такая собранная и взрослая, казалось, таяла в этой атмосфере, сбрасывая с плеч груз ответственности старосты и одной из самых умных ведьм своего поколения. – Гарри, – сказала она, когда смех поутих, и в её голосе прозвучала неприкрытая, щемящая нежность. – Я так по тебе скучала. – И я по тебе, Герм, – ответил он с тёплой грустью, глядя в её знакомые карие глаза. Он протянул руку через пространство между креслами и положил свою ладонь поверх её руки, лежавшей на подлокотнике. Его пальцы мягко сжали её пальцы. – Обещай, что больше не будешь пропадать так надолго без весточки. Я сходила с ума от беспокойства, когда ты заявил, что бросаешь школу и уезжаешь куда-то в Америку! Мы даже не знали, где тебя искать! – Обещаю, – серьёзно кивнул Гарри. – Раз в месяц — письмо, каминный звонок или, на худой конец, надоедливая мышиная почта. Если тишина затянется дольше — можешь начинать глобальные поиски с привлечением всех ресурсов Министерства. – Договорились, – удовлетворённо кивнула Гермиона. Они снова погрузились в комфортное молчание, наблюдая, как тени от огня пляшут на стенах. За окном выл ветер, но здесь, в этой маленькой крепости тепла и дружбы, было абсолютно безопасно. – Он мне действительно нравится, Гарри, – прошептала Гермиона так тихо, что он почти не расслышал. – Очень. Гарри повернулся к ней. Их взгляды встретились — его, зелёный и ободряюще-удивлённый, и её, тёплый, как августовский закат, полный невысказанной нежности и лёгкой печали. В глазах Гермионы, будто на экране, замелькали живые, яркие картины. Если бы Гарри владел легилименцией, он увидел бы их все во всей полноте. …Солнечный луч, разрезающий пыльный воздух в классе ЗОТИ. Украдкой брошенный взгляд из-под опущенных ресниц на профиль мужчины у доски — плавную линию щеки, тёмные ресницы, ямочку на подбородке, появляющуюся, когда он улыбается. И мгновение паники, когда его голубые глаза внезапно ловят её карие — она отводит взгляд, сгорая от смущения, будто пойманная на месте преступления. …Библиотека. Гора книг в её руках такая высокая, что загораживает обзор. Она натыкается на что-то твёрдое и тёплое. Книги грозятся рассыпаться, но сильные, уверенные руки ловят половину стопки. – Мисс Грейнджер, – звучит насмешливый, но добрый голос, – неужели в Хогвартсе до сих пор не преподают Левикорпус? Позвольте. Он несёт её книги до самого стола, не прибегая к помощи палочки, и раскладывает их с аккуратностью архивариуса. Его пальцы на миг касаются её пальцев. …Канун Рождества. Пустые, эхом отдающие коридоры. Она идёт, уткнувшись в свежий номер «Теоретической магии», и врезается в него на повороте у гриффиндорской башни. Журнал с шлепком падает на пол. Его рука рефлекторно хватает её за спину, прижимая к себе, чтобы удержать от падения. На секунду его пальцы запутываются в её распущенных волосах. Она вдыхает его запах — свежий, как осенний лес после дождя, с нотками чего-то древесного и тёплого. И отскакивает, как ошпаренная, лицо пылает огнём. Лепечет что-то невнятное и убегает, забыв и про журнал, и про достоинство. …И получает его обратно после первого занятия в новом семестре, когда класс уже пуст. Их пальцы снова соприкасаются. Завязывается разговор — сначала о статье, потом о её планах после школы. Он предлагает помочь с рекомендацией для Отдела магического правопорядка. В её глазах — смесь благодарности и смущения. Она не говорит «да», но и не говорит «нет». …Празднично украшенный зал Слизнорта. Она в элегантном чёрном платье с открытыми плечами, пришла со старостой мальчиков как с другом. Она ловит на себе его взгляд — быстрый, скользящий по линии её шеи, запястья. Видит, как его челюсть слегка напрягается, когда какой-то семикурсник-когтевранец прижимает её к себе во время танца. Видит, сколько сил ему стоит сохранять безучастную профессорскую маску. И решается. На белый танец. Подходит сама. Сердце колотится где-то в горле. Он замирает на секунду, поражённый. Затем галантно кланяется и принимает её руку. Музыка. Его рука на её талии, её рука на его плече. Мир сужается до точки их соприкосновения. Она слышит только стук собственного сердца. – Я так вас смущаю, что вы даже смотреть на меня не можете? – его шёпот обжигает её ухо. – Вряд ли я пригласила бы человека, который мне неприятен, профессор, – вырывается у неё, быстрее мысли. Он мягко притягивает её чуть ближе. – Значит, всё же смущаю… Потому что я ваш профессор? Потому что я старше? – Я такого не говорила, – она бросает на него быстрый взгляд из-под ресниц, и в уголках её губ играет таинственная, едва уловимая улыбка. Они кружатся, и она тонет в этом ощущении — безопасности, силы, исходящей от него. И в страшной, щемящей грусти от того, что танец скоро закончится. …Астрономическая башня. Ледяной ветер, вырывающий слёзы из глаз. И пустота внутри, ещё более холодная, чем февральская ночь. Она только что была так близко к тому, чего хочет. И теперь это «хочу» горит в ней болезненным, одиноким огнём. Тяжёлое, тёплое пальто ложится ей на плечи. Он стоит рядом, не глядя на неё, будто просто вышел полюбоваться звёздами. – Уже давно за полночь, мисс Грейнджер. Она молчит. Не может вымолвить ни слова. – Простите меня за ту глупость на балу, – говорит он наконец, поворачиваясь к ней. – Я хотел… разрядить обстановку. Получилось неловко. Она смотрит на него, и её сердце сжимается. – Я не виню вас, профессор. Как можно винить кого-то в том, что ты влюблена? – Не вините? Тогда… позвольте загладить вину. – Он делает шаг вперёд и кланяется, протягивая руку. – Вы позволите пригласить вас на танец? – Но… здесь нет музыки, – лепечет она, совершенно сбитая с толку. Он улыбается, достаёт палочку. Несколько взмахов — и у дальней стены материализуется скрипка. Ещё один взмах — и тишину ночи разрывает нежная, меланхоличная мелодия. – Если это было единственным препятствием… – он делает ещё один шаг, и его пальцы накрывают её холодную руку, лежащую на перилах. Она позволяет ему притянуть себя. На этот раз нет правил, нет зрителей. Есть только ночь, музыка ветра и скрипки и он. Его рука на её талии, её рука в его руке. Они движутся медленно, не в такт, просто находясь рядом. – Вы замёрзли. Ваши руки ледяные. Она пытается отодвинуть руки, но он не отпускает. – Я не это имел в виду, – тихо говорит он и сжимает её пальцы чуть сильнее, пытаясь согреть своим теплом. – Остановите меня, если я переступаю черту. Она молчит. И он притягивает её ближе. Мерлин, какая она хрупкая. И какая смелая. Расстояние между ними тает. Она чувствует исходящий от него жар — будто внутри него горит солнце. И делает последний, решающий, крошечный шаг навстречу, прижимаясь грудью к его груди, позволяя этому теплу растопить холод внутри. – Я не хочу останавливаться, – её шёпот тонет в музыке, но он слышит. И его рука на её спине отвечает без слов, прижимая её ещё крепче. Теперь он не отпустит. Не после того, как она позволила ему эту маленькую, украденную у правил слабость… …Спустя несколько дней после танцев — библиотека почти пуста. За окном уже темно. Гермиона зарылась в один из дальних столов запретного отдела, окружённая фолиантами по теории межвидовой магической дипломатии (предлог для сложного эссе, который она сама себе и придумала, лишь бы чем-то занять ум). Но мысли, как предатели, возвращались к тому, как его пальцы согревали её руки, и к тому чувству абсолютной безопасности в его объятиях. Тень упала на пергамент. Она вздрогнула, даже не услышав шагов. – Мисс Грейнджер. Вы либо готовитесь к экзамену, которого нет в расписании, либо сознательно пытаетесь поставить рекорд по количеству прочитанных книг в неделю. Профессор Бьюкенен стоял рядом, его голос был тихим, чтобы не нарушать библиотечную тишину, но в нём звучала та самая знакомая, тёплая усмешка. В руках он держал тонкий, изящно переплетённый том. – Профессор! Я… просто углубляю материал, – сказала она, слишком быстро, чувствуя, как тепло разливается по щекам. – «Углубляете»? – Он мягко провёл пальцем по корешку одной из кип на столе. – Это скорее похоже на попытку прокопать тоннель до самого сердца предмета. Вполне в вашем стиле. Он сделал паузу, его взгляд скользнул по её усталому, но одухотворённому лицу. – Вы пропустили ужин. Мадам Пинс сказала, что вы здесь с самого обеда. Она опустила глаза, пойманная. – Я не была голодна. – Голоден бывает не только желудок, мисс Грейнджер. Иногда голодает ум, жаждет новых знаний. А иногда… просто душа. – Он произнёс это так тихо, что ей показалось, она могла это вообразить. – Что питает вашу сегодня? Она не нашлась, что ответить. Он отодвинул стопку книг и поставил перед ней тот самый тонкий том. – Это не по вашей сегодняшней теме. Это скорее… паллиатив для перегруженного сознания. Трактат о магической лингвистике эльфов XIV века. Не практично, не для экзамена. Просто невероятно красиво и сложно. Как шахматная партия, запечатлённая в словах. Гермиона взяла книгу. Кожа переплёта была тёплой, будто он держал её в руках всю дорогу сюда. – Почему вы принесли это мне? – спросила она, поднимая на него глаза. Он на мгновение задумался, опершись о спинку соседнего стула. Его поза была непринуждённой, но в глазах — та же напряжённая внимательность, что и на Астрономической башне. – Потому что я видел, как вы сегодня пялились в одну страницу на лекции по ЗОТИ целых десять минут. И это была не та страница, которую я объяснял. Потому что после той ночи… – Он сделал едва заметную паузу, давая словам нужный вес. – …мне показалось, что вам может понадобиться не очередной учебник, а напоминание. – О чём? – прошептала она. – О том, что магия — это не только законы и правила. Это ещё и красота. И тайна. И то, что заставляет сердце биться чаще от самого процесса познания. Вы, кажется, начали об этом забывать, увязнув в долгах и ожиданиях. – Он посмотрел на её руки, сжимающие книгу. – И, возможно, я хотел найти предлог, чтобы проверить… всё ли в порядке. После нашего… несанкционированного урока астрономии. «Всё ли в порядке». Такие простые слова. Но в его устах они значили: «Я думал о тебе. Я волновался. Ты для меня не просто студентка». – Всё в порядке, – сказала она, и на этот раз её голос звучал твёрже. – Даже больше, чем в порядке. Он кивнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок от едва уловимой улыбки. – Рад это слышать. Тогда я не буду вам мешать. – Он сделал шаг назад, будто собираясь уйти. – Профессор? – Да, мисс Грейнджер? Дерзость, рождённая тем танцем под звёзды, подтолкнула её. – В этом трактате… есть спорный момент в переводе с древнеэльфийского на рунический алфавит гоблинов. Я… я могла бы обсудить его с вами, когда закончу предварительный анализ? Если у вас найдётся время. Не как профессор со студенткой. А как… два специалиста. Он замер. Молчание повисло между ними, густое и значимое. Он смотрел на неё, и в его синих глазах что-то вспыхнуло — одобрение, вызов, та самая искра интеллектуального и личного равенства, которого она так жаждала. – Я считаю, это можно устроить, – наконец произнёс он. Его голос приобрёл новый, тёплый оттенок. – Моя кабинетная дверь в башне Когтеврана… она распознаёт не только статус. Иногда она открывается перед теми, кто пришёл за настоящим разговором. Принесите свою теорию. И, пожалуйста, – он слегка наклонился, – захватите с собой бутерброд. Даже энциклопедические умы должны подпитываться. Он повернулся и пошёл прочь, его полуприлегающая мантия, скроенная на манер аврорской, слегка развевалась за ним. Гермиона не сводила с него глаз, пальцы впивались в тёплый переплёт подаренной книги. Это было не просто разрешение прийти. Это было приглашение. В его мир. На его территорию. Не для консультации, а для «настоящего разговора». Она прижала книгу к груди и, наконец, позволила себе широкую, безудержную улыбку, которую никто не видел. Холод библиотеки отступил, сменённый теплом, исходившим из самого её сердца. У неё теперь была не просто тайна. У неё было почти-свидание… Гарри тихо кашлянул, мягко возвращая Гермиону из сладкого плена воспоминаний в настоящий момент. Он понимал эту игру разума — как приятно жить в тех мгновениях, где всё было просто и ясно, где надежда ещё не успела обжечься о реальность. И как больно потом возвращаться. Девушка взглянула на него затуманенным, непонимающим взглядом, будто только что вернулась из далёкого путешествия. – Если ты хочешь быть с ним, то борись за это, – сказал Гарри мягко, но твёрдо. – Особенно если, судя по всему, он тоже этого хочет. Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от чего-то из-за «что, если». – Я не знаю, Гарри! – в голосе Гермионы снова зазвучала паника. Она вырвала руку из-под его ладони и вскочила, начиная метаться по комнате. – А что, если я ошибаюсь? Что, если для него это просто мимолётное увлечение? Или, наоборот, он окажется слишком серьёзным, а я… я не готова к семье, к детям, к очагу у камина! Я хочу карьеру, исследования, я хочу менять мир, путешествовать, учиться! Я не смогу сидеть дома и печь пироги, пока он будет ловить темных волшебников! Я задохнусь! Слёзы снова навернулись на её глаза. Гарри встал и подошёл к ней, нежно обняв за плечи. – Тш-ш-ш, тише, всё хорошо, – он гладил её по спине, чувствуя, как она дрожит. Она держала всё в себе слишком долго, и теперь дамбу прорвало. – Никто не говорит о пирогах и детях прямо сейчас. Речь о том, чтобы дать шанс чувствам. Поговорить с ним. Открыться. Ты же сама всегда говорила, что самый прямой путь к истине — честный диалог. Вы оба — умные, взрослые люди. Вы найдёте решение, которое устроит обоих. Но для этого кому-то нужно сделать первый шаг. Иначе вы так и будете танцевать вокруг друг друга, а потом просто разойдётесь, и будете жалеть об упущенных возможностях всю жизнь. Он продолжал гладить её по волосам, и её рыдания потихоньку стихали. И вдруг Гарри с иронией осознал, что все его мудрые слова — это точное описание его собственного тупика с Эдвардом. Только там были другие страхи, другие границы, но суть была та же: два человека, боящихся сделать шаг навстречу из-за призраков прошлого и страха будущего. Чёрт, какой же это был хороший совет… самому себе. – Гарри? – прошептала Гермиона, отрываясь от его плеча. Её глаза были красными, но в них уже светилась знакомая решимость. – М-м? – Когда ты успел стать таким мудрым? – она слабо улыбнулась, вытирая последнюю слезу с щеки. Гарри тихо рассмеялся, с трудом удержавшись от желания взъерошить её пышные кудри. – И когда ты превратил наши кресла в диван?

***

[The Scientist - Coldplay] Гарри вернулся в Форкс в смятенном настроении. С одной стороны, он был рад повидать всех своих друзей (почти всех, наконец, потому что ему так и не хватило духа и моральных сил, чтобы встретиться с Роном и заглянуть к семейству Уизли, но он пообещал себе, что обязательно сделает это на летних каникулах), поговорить по душам с Гермионой и побывать все равно что дома, но с другой стороны – в разговоре с подругой Гарри понял, что вскрыл и свои нарывы, которые столь умело до этого игнорировал. Что происходило между ним и Эдвардом? Гарри не знал ни одного человека, с которым у него могли быть такие же непонятные и запутанные отношения, которые даже отношениями-то назвать было странно. Почему они не могли просто стать друзьями? У всех людей есть свои тайны, у него самого их была целая куча, так почему он не мог так же просто и спокойно относиться к тайнам другого? С той же Беллой это не доставляло проблем. Так почему с Эдвардом все было иначе? Только ли потому, что они оба с недоверием и осторожностью относились к людям и были так этим схожи? Нет, тут явно было что-то еще. Гарри вспомнил свое давешнее мысленное сравнение Эдварда с Реддлом, и по спине его пробежались мурашки. В тот момент он действительно думал, что Каллен может оказаться таким же дьяволом, как и Том, умело прячущимся среди людей, совращающим их умы и сердца. Но видит Мерлин, он ошибался. И никогда прежде не был рад ошибиться так сильно. Но проблема все равно стояла между ними незримой, но весьма ощутимой стеной. Сложно было объяснить, что именно между ними было «не так», но каждый раз, находясь рядом с Эдвардом, Гарри чувствовал, что, несмотря на все его желание быть рядом, что-то отталкивает их друг от друга. Недосказанность. Его тайны. Их тайны. Они словно повисли над ними дамокловым мечом, зависшим над их головами. Гарри мысленно рассмеялся своим суждениям. Их тайны были прозрачнее некуда. Вот что их останавливало. Он знал о сущности Калленов. Эдвард, вероятно, догадывался о его. Но ни один из них не сделал ни шагу навстречу другому, чтобы прояснить эти недомолвки между ними. Ведь что значит правда, если они узнали ее не друг от друга? О каком доверии тут могла идти речь? Пора было перерубить конский волос, удерживающий тот проклятый дамоклов меч. И было уже не столь важно, упадет ли он на их головы или пролетит мимо. Гарри был готов рискнуть, чтобы перестать, наконец, блуждать в потемках в неведении. Дома, поставив, наконец, разрядившийся за выходные телефон на зарядку, Поттер обнаружил несколько пропущенных звонков и смс от Беллы. Свон интересовалась, все ли у него в порядке и почему он так внезапно сорвался в Великобританию, прямо посреди учебной недели – Гарри на это только улыбнулся и написал ей, что все в порядке, и он позвонит ей позже. Следующие несколько сообщений заставили его дыхание замереть, а сердце – биться чуть чаще. Они были от Эдварда. Он звонил ему несколько раз, когда его телефон уже был вне зоны доступа, а первая смс от него пришла вчера ночью. «С тобой все в порядке?» 02:27 АМ «Белла сказала, ты улетел в Великобританию, так что я надеюсь, что у тебя все в порядке» 05:16 АМ «На самом деле, я хотел знать, не связано ли это со мной» 06:34 АМ «Прости» 06:37 АМ «Я сожалею, что не ответил тебе» 11:44 АМ Гарри взглянул на часы. Без двадцати шесть вечера воскресенья. Эдвард думал, что он сбежал. Что он, обидевшись, просто стёр Форкс из своей жизни. Мысль была одновременно щемящей и смешной, но в ней таилось что-то такое, от чего по коже побежал тёплый, тревожный трепет. Значит, он для Эдварда что-то значил. Достаточно, чтобы волноваться. Гарри позволил себе короткую, сбивчивую улыбку. Но открывало ли это дверь? Решится ли сам Эдвард разрушить стену? Он не знал. Гарри долго смотрел на экран, подбирая слова. Все они казались плоскими, фальшивыми, будто алфавит забыл своё истинное значение. Он чувствовал себя нелепо. Да, пожалуй, только приглашая Чжоу Чанг на Святочный бал, он испытывал подобный ступор. Но тогда он хотя бы мог выговорить заученную фразу. Может, стоит просто позвонить? Просто позвонить Эдварду и сказать все, что хочет? Это было бы сотню раз проще, чем пытаться написать что-то толковое. И в тысячу раз сложнее. Но пальцы Гарри уже отыскали его в довольно коротком списке контактов и нажали на вызов. Черт. Он совершенно не знал, что ему говорить. Гудки пробивались сквозь тишину комнаты, каждый звучал как удар крошечного молоточка по нервам. Гарри в отчаянии молился, чтобы Эдвард не взял трубку, и тут же лихорадочно сочинял речь. Молитвы, видимо, опоздали. Трубку сняли на втором гудке. — Гарри? — голос Эдварда в динамике был неожиданным: бархатистым, глубоким, с лёгким металлическим резонансом, так гармонично и звучно переливающимся в динамике. — Ты там? Где ты? Ты ещё в Англии? В этом голосе, обычно таком безупречно-ровном, слышалось напряжение, едва прикрытое слоем спокойствия. И это странным образом успокоило самого Гарри, вливая в него струю решимости. — Эдвард, — его собственный голос прозвучал ровно, будто сердце в груди не колотилось, как пойманная птица. — Гарри, — Каллен выдохнул, и в этом выдохе — по проводам, через мили — Гарри почувствовал облегчение, тяжёлое и настоящее. — Где ты? Когда вернёшься? Мы… можем поговорить? Гарри помолчал, смакуя важность этого молчания, этого шага вперёд. — Через полчаса. На поляне, — его голос внезапно осип от понимания: Эдвард тоже переживает. О нём. — В лесу, — добавил он почти шёпотом и, не дав себе передумать, сбросил вызов. Слишком боялся наговорить лишнего. Рано. Он откинулся на спинку дивана, громко выдохнув и тихо, нервно рассмеявшись. Чёрт возьми, приглашать на танец было куда проще! Он прикрыл глаза, тихо выругавшись. Полчаса. Что за идиотская спешка? Добраться до той поляны пешком — минут двадцать, не меньше. Хотя… конечно, он мог бы аппарировать. Раз уж собирался раскрывать перед Калленом все карты, то пара нарушений Статута о секретности в безлюдном лесу — уже мелочь. Более того, Гарри был почти уверен, что часть его колоды Эдвард уже давно подсмотрел. Но сколько времени потребуется ему? С вампирской скоростью — мгновение, если он дома или рядом. А если нет? Если у него другие планы, он в Сиэтле или просто… не понял, о какой именно поляне речь? Их в окрестных лесах не одна. «О, Поттер, ты законченный идиот, — мысленно простонал он. — Не можешь даже банальную встречу назначить, как нормальный человек». Первый порыв — перезвонить, уточнить, объяснить — был таким сильным, что рука уже потянулась к телефону. Но он замер. Это выглядело бы ещё более жалко и неуверенно. Нет. Если Эдвард не сможет прийти или не поймёт, он сам перезвонит. Или напишет. Телефон молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Значит, придёт. Должен прийти. Гарри отчаянно цеплялся за эту надежду, как за спасательный круг. Часы на экране безжалостно показывали: до встречи двадцать пять минут. Время стремительно таяло. Гарри рванулся в комнату, охваченный внезапной паникой сборов. Что надеть? Его гардероб, внезапно, казался воплощением полной непригодности. Он перебирал одну вещь за другой: эта слишком потёртая, эта — слишком старая, а в этой он чувствовал себя мешковатым подростком. Бессмысленная суета злила его ещё больше. Эдвард всегда выглядел безупречно, будто сошёл со страниц журнала, а он тут трясётся над футболками, как первокурсник перед первым свиданием. «Да чёрт со всем этим!» — в сердцах выдохнул он, сдаваясь под натиском бегущих минут. Схватив первую попавшуюся чёрную футболку и кожаную куртку, Гарри наскоро натянул их и почти вылетел из дома, хлопнув дверью. Лес в этот час был царством зелёного полумрака и тишины, нарушаемой лишь шепотом листвы под напором ветра с океана. Воздух пах сырой землёй, хвоей и чем-то древним, древесным. Гарри шёл быстро, почти бежал по знакомой тропе, пытаясь движением загнать обратно разбегающиеся мысли. Сердце колотилось уже не от волнения, а от скорости, и это было хорошо. Он пожалел, что назначил встречу на той самой поляне, лишь когда увидел её. Он забыл, в каком состоянии оставил её в ночь своего срыва. Картина была безрадостной: молодые деревца вывернуты с корнем, земля изрыта, будто её вспахали крошечные бомбы, на стволах сосен зияли чёрные, опалённые шрамы. Поляна напоминала поле после битвы с невидимым врагом. Гарри почувствовал тяжёлый, кислый комок вины в горле. Хорошо, что здесь больше никого не было. Эдвард уже ждал. Он стоял в центре опустошения, спиной к Гарри, рассматривая один из обугленных стволов. Его фигура, всегда такая безупречная и неприступная, казалась сейчас частью этого пейзажа — одинокий, бледный монумент среди хаоса. Он был абсолютно неподвижен, но в этой неподвижности чувствовалась колоссальная, сдержанная энергия, как в сжатой пружине. — Гарри… — Эдвард обернулся. Не резко, а плавно, словно движение это далось ему с трудом. Его янтарные глаза в этот сумеречный час казались почти чёрными, бездонными. — Уйдём отсюда, — выпалил Гарри, не в силах больше выносить вид своих разрушений под его пристальным взглядом. Эдвард молча кивнул. Они углубились в чащу, туда, где лес становился старше и гуще, а свет темнеющего с каждой минутой неба едва пробивался сквозь переплетение крон. Наконец Гарри остановился у гигантского поваленного кедра, покрытого мхом, мягким, как бархатный плащ. Место было уединённым, почти священным в своей тишине. Гарри облокотился на тёплое, шершавое дерево, чувствуя, как слова снова застревают комом в горле. Он посмотрел на Эдварда, и, должно быть, в его взгляде было что-то такое — потерянное, ожидающее, — что заставило вампира заговорить первым. — Гарри, прости меня, — начал Эдвард, и его голос прозвучал непривычно тихо, почти надтреснуто. Он сделал шаг вперёд, но между ними всё ещё оставалась дистанция в несколько футов — безопасная, привычная. — Мне следовало… я должен был ответить тебе сразу. Не заставлять тебя ждать. Я надеюсь, ты дашь мне шанс объясниться. Взгляд Гарри упал на мох у своих ног, такой глубокий и манящий, что на мгновение ему захотелось упасть в него и позволить зелёной пушистой мгле поглотить себя вместе со всеми проблемами. — Я думал, ты… уехал навсегда, — голос Эдварда сорвался, в нём проскочила крошечная, едва уловимая трещина, и Гарри понял невысказанное. «Я думал, я потерял тебя, даже не успев ничего обрести». Он поднял голову. Лицо Эдварда, обычно являющее собой образец мраморного самообладания, сейчас было другим. На нём не играли мускулы, кожа оставалась гладкой и бледной, но всё — всё — читалось в его глазах. Они были обнажены до боли. В них плескался целый океан: страх, сожаление, робкая надежда и та самая, знакомая Гарри по собственному отражению, тяжесть одинокого сердца. Интересно, если бы Эдвард знал, как обнажена его душа сейчас, позволил бы он Гарри увидеть ее? Возможно, Гарри отражал ту же уязвимость, потому что Эдвард на секунду прикрыл веки, а когда открыл их снова, бездна в глазах была прикрыта, но не исчезла — просто отодвинута, как шторка. — Я ездил к друзьям, — наконец произнёс Гарри, нарушая тягучую паузу. — Значит, ты не уезжаешь из Форкса? — Пока нет. Странно. Весь этот разговор, сотканный из полунамёков и оборванных фраз, этот лес, погружённый в изумрудный сумрак, они двое — маг и вампир — застывшие в зелёной, дышащей тишине. Почему простые вещи должны быть такими сложными? — Нам не стоит дружить, Гарри. Гарри почти фыркнул. Ну конечно. Как я и думал. — Но я не могу иначе, — продолжил Эдвард, и слова вырвались у него с такой силой, будто он долго и мучительно сдерживал их. — Это… выше моих сил. Гарри поднял на него глаза, застигнутый врасплох этой внезапной искренностью. Эдвард выглядел не просто серьёзным — он выглядел испуганным. Собственной откровенностью, силой своих чувств, возможной реакцией Гарри. Вероятно, за свою долгую жизнь он нечасто произносил подобное. Гарри жестом пригласил его сесть на бревно. Эдвард сократил дистанцию двумя бесшумными шагами, но остался стоять, теперь возвышаясь над Гарри, смотрящим на него снизу вверх. — Я не отказываюсь от своих слов, — проговорил Эдвард, и каждая фраза давалась ему как будто с усилием. Его губы сжались в тонкую, жёсткую линию. — Я по-прежнему хочу быть твоим другом. Но это… непросто. Это может быть опасно. Для тебя. «А я и не сомневался», — промелькнуло в голове у Гарри, но вместо сарказма он почувствовал лишь волну тёплой признательности за эту заботу. — И всё же я здесь, — сказал Гарри, поднимаясь, чтобы быть с ним на одном уровне. Всё равно Эдвард был выше, и теперь Гарри смотрел ему прямо в подбородок. Он поднял взгляд. Глаза Эдварда в этот миг были цвета старого чёрного янтаря, в их глубине тлели лишь редкие, раскалённые искры. — И я не собираюсь уходить. — Ты… ты знаешь, — это было не столько утверждение, сколько мольба о подтверждении, сорвавшаяся с губ Эдварда шёпотом, полным надежды и ужаса. Гарри кивнул. Медленно, давая понять, что в этом нет сомнений. Его взгляд скользнул по бледному, почти сияющему в полумраке лицу. Кожа Эдварда под таким пристальным вниманием казалась не просто бледной, а фарфоровой, идеально гладкой, холодной и вечной, как скульптура. Гарри поймал себя на диком, навязчивом желании коснуться её — проверить, действительно ли она так холодна, как выглядит, почувствовать под пальцами изгиб челюсти, линию скулы. — Тогда… почему? — голос Эдварда дрогнул, его рот искривила гримаса непонимания и почти физической боли. — Почему ты всё ещё здесь, рядом со мной? Гарри глубоко вздохнул, отгоняя наваждение. — Я видел чудовищ пострашнее, Эдвард. Настоящих. И они никогда не сомневались, причинять ли боль. Их взгляды встретились и сцепились. Слова Гарри упали в тишину леса, как камни в гладкую воду, и Эдвард замер, впитывая их смысл всем своим существом. Казалось, даже лес затаил дыхание. — Я не боюсь тебя, — продолжил Гарри, и его голос приобрёл ту несокрушимую, закалённую в огне уверенность, которую не мог подделать. — Потому что знаю — ты не причинишь мне вреда. — Откуда такая уверенность? — это был уже не вопрос, а стон, полный отчаянного желания поверить. — Твои глаза, — тихо сказал Гарри, не отводя взгляда. — Они говорят. И глаза твоей семьи. Они… не красные. Шок, медленный и глубокий, как толчок подземного пласта, прошёл по Эдварду. Его тело, всегда безупречно контролируемое, на мгновение дрогнуло. Казалось, он забыл, как дышать, хотя и не нуждался в этом. Гарри видел, как в его глазах бушует буря — столетия страха, изоляции и внезапной, ослепительной надежды. — Кто ты? — выдохнул Эдвард. Это был уже не вызов, а ключ, поворачивающийся в скрипучем, заржавевшем замке. Но Гарри не хотелось спешить. Этот момент — момент раскрытия — был слишком важен, слишком сладок в своей напряжённости. — Думаю, ты уже догадался, — уголки губ Гарри дрогнули в намёке на улыбку. — Ты же видел последствия моего… плохого настроения. На поляне. — Я не знаю, что я видел, — честно признался Эдвард. Он отступил на полшага, и пространство между ними стало звенеть от невысказанного. — Это было необъяснимо. — Объяснимо, — возразил Гарри мягко. — Вот, смотри. Он поднял правую руку, ладонью вверх. Без палочки, одним лишь движением воли и чётким, отточенным в уме пасом. На его раскрытой ладони, прямо над линией жизни, вспыхнуло пламя. Не просто огонёк. Маленькое, совершенное солнце. Оно было живым — тёплым, ярким, пульсирующим золотым и оранжевым светом. Оно отбрасывало на лицо Гарри, на стволы деревьев, на бледную кожу Эдварда дрожащие, танцующие тени. Воздух вокруг наполнился лёгким запахом костра и тепла. Гарри с облегчением отметил, что заклинание сработало идеально. А потом он посмотрел на Эдварда. И замер. На лице вампира не было ни страха, ни отвращения. Было чистейшее, незамутнённое благоговение. Его глаза, широко раскрытые, впитывали свет, отражая каждую искру, каждый изгиб пламени. Они сияли, как два тёмных янтаря, в которые попала капля жидкого золота. Его губы чуть приоткрылись. Он не дышал, но казалось, всё его существо замерло в немом, потрясённом восторге. Он смотрел на огонь, как человек, всю жизнь проживший во тьме, впервые увидел рассвет. Как на чудо. Как на невозможное, ставшее возможным. Гарри медленно пошевелил пальцами. Пламя послушно изогнулось, затанцевало, рассыпав сноп искр, которые угасли, не долетев до земли. Затем он сжал ладонь в кулак. Свет погас, оставив после себя лишь лёгкое послесвечение на сетчатке и тёплую, приятную тяжесть в руке. — Видишь? — сказал Гарри, и в его голосе звучала не угроза, а тихое, торжествующее признание равенства. — Я тоже могу быть для тебя опасен. — Что… что это было? — голос Эдварда был едва слышным шёпотом, полным благоговейного трепета. Он всё ещё смотрел на сжатую ладонь Гарри, будто ожидая, что свет прорвётся сквозь пальцы. Его собственная рука поднялась — медленно, почти нерешительно. Холодные, твёрдые, как мрамор, пальцы осторожно коснулись кулака Гарри. Прикосновение было лёгким, но от него по всей руке Поттера пробежал электрический разряд — не страх, а чистая, обжигающая реальность этого контакта. Эдвард сделал последний, крошечный шаг, сократив дистанцию до ничтожной. Теперь Гарри чувствовал исходящий от него холод, смешанный с едва уловимым, древесным ароматом. — Магия, — просто сказал Гарри, пожимая плечами, но улыбка, которая тронула его губы, была полна понимания значимости этого слова. — Значит, ты… — Эдвард не сводил с него глаз, ища в его зелёных глазах подтверждение невозможного. — Волшебник, — кивнул Гарри. — Маг, чародей. Суть не в названии. — Гарри… — Эдвард произнёс его имя так, будто впервые познавал его вкус, его истинное значение. В этом одном слове было облегчение от павшей тяжести, потрясение от открывшейся бездны и что-то новое, хрупкое и тёплое — начало доверия. Его пальцы слегка разжали кулак Гарри, не отпуская, а словно пытаясь удержать это чудо, эту реальность. — У меня нет заблуждений по поводу твоей природы. Их не было, когда ты только предложил мне свою дружбу, нет их и сейчас. Я знаю, кто ты. — Я думал… я был уверен, ты отдалился из-за моих секретов, — прошептал Эдвард, и в его голосе звучало горькое прозрение. Он всё понял с точностью до наоборот. — Нас разделяла не правда, Эдвард, — Гарри покачал головой, и его улыбка стала грустной, понимающей. — Нас разделяло молчание. Если бы ты не был готов его разбить, мы бы не стояли здесь сейчас. Я бы хранил твою тайну до гроба, но мы никогда… никогда не стали бы близки. Вампир смотрел на него, и в его тёмных глазах происходило чудо преображения. Медленно, как первые лучи солнца, растопляющие ночной лёд, из глубины стала подниматься надежда. И — Гарри не мог ошибаться — его глаза действительно становились светлее. Угольная чернота отступала, уступая место тёплому, золотисто-медовому сиянию. В них горел тот самый внутренний свет, который Гарри видел у других Калленов. — Значит… теперь мы можем? — голос Эдварда дрогнул, в нём звучала робкая, почти детская надежда, которую он, казалось, уже похоронил в себе сто лет назад. Гарри снова покачал головой, и на его губах появилась задумчивая, чуть ироничная улыбка. Он думал о Гермионе, о Роне, о Белле. Да, это была дружба. Чистая, ясная, как горный ручей. Но то, что вибрировало в воздухе между ним и этим бледным, бессмертным существом, было иным. Более острым. Более опасным. Более живым. Это было не просто притяжение, а признание: я вижу тебя. Весь. И я здесь. — Вряд ли, — наконец сказал Гарри, глядя прямо в эти меняющиеся, прекрасные глаза. — То, что между нами… это вряд ли можно назвать просто дружбой. Но мы можем попытаться… найти для этого своё название.