Сквозь сумрак

— Том, мне нужна твоя помощь, — тихо произнес Гарри, и тут же ощутил, как пространство за его спиной сгущается, наполняясь мертвенным холодом. Воздух в гостиной застыл, будто в ожидании. — Вы звали меня, Повелитель? Смерть предстала перед ним в облике, ставшем уже привычным, — Тома Реддла. Но сегодня в этом совершенном лице было что-то еще более отстраненное и пугающее. Кожа казалась не просто бледной, а фарфорово-безжизненной, а глаза — не темными, а пустыми, как оконные стекла заброшенного дома в безлунную ночь. Мелькнула навязчивая мысль: у того человека, каким был Том, глаза были другого цвета — голубые, почти синие, цвета грозового неба перед ливнем. Гарри резко тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Сейчас не время. — Да. Я хочу знать, можешь ли ты… устранить одного вампира. Он угрожает моим близким, и я хочу… — Гарри запнулся. Обращаясь к Тому, он действовал на отчаянном порыве, не дав себе времени обдумать саму суть просьбы. А теперь слова повисли в ледяном воздухе, обнажая их истинный смысл. Он просил лишить жизни. Пусть и не совсем живое, но все же — сознательное существо. «Они не совсем живые, — прошептал внутри рациональный, почти бесчувственный голос. — Они ходячие мертвецы.» «Нет, — тут же воспротивилась другая часть его сознания. Перед мысленным взором, словно кадры из старой пленки, проплыли лица Калленов: мудрые глаза Карлайла, лукавая улыбка Элис, сдержанная сила Джаспера. — Они чувствуют, мыслят, любят. Они живут свою жизнь, пусть и вечную. Даже такой монстр, как Джеймс… даже он когда-то был человеком. Значит ли это, что у него больше нет права на существование?» «А ты собираешься это право у него отнять», — безжалостно заключил внутренний голос, и на этот раз Гарри не нашлось, что ему возразить. В горле встал ком. — Да? — Том нарушил тягостное молчание, и его безразличный тон прозвучал громче любого упрека. Гарри встретился с ним взглядом — взглядом человека, уже сделавшего выбор, но не сумевшего с ним смириться. — Убей его, — слова сорвались с губ едва слышным шепотом, полным отчаяния и горечи. Гарри сглотнул, заставляя голос звучать тверже. — Я хочу, чтобы ты убил Джеймса. Он сам слышал фальшь в этих словах, звучавших как приговор самому себе. Лицо Тома — нет, не Тома, Смерти — дрогнуло. Уголки губ приподнялись, образуя не улыбку, а медленную, хищную гримасу удовлетворения. Казалось, даже холод в комнате стал чуть менее пронзительным, уступив место тихому, леденящему душу торжеству. — Что я слышу… Мой Повелитель просит меня лишить кого-то жизни, — голос Смерти был мягок, как шелест савана, но каждое слово вонзалось в сознание Гарри, словно отточенный клинок. — Кажется, совсем недавно вы метались в ужасе и отчаянии, когда вам пришлось принять душу той, кому она уже не принадлежала… А теперь сами просите забрать такую же жизнь. Как забавно проследить эту перемену. — Джеймс — не «та же» жизнь! — выпалил Гарри, чувствуя, как по щекам разливается жар ярости и стыда. — Он — вампир. Убийца. Маньяк, который уничтожил сотни невинных и теперь охотится на беззащитную девушку! Разве ты не видишь разницы? — Для меня они все равны, — Смерть пожал плечами с таким видом, будто обсуждал погоду. — Люди, смертные, «бессмертные»… Все они лишь суетятся в тщетной попытке отсрочить неизбежное. В конечном счете, пыль и прах. Все одинаковы. Гарри уставился на него, ошеломленный. Он, переживший войну, видевший самопожертвование родителей, Сириуса, Люпина, Дамблдора, и жестокость Волдеморта, Белатриссы, Пожирателей… Он никогда не мог поставить их на одну доску. Но для этого существа, стоящего перед ним, не было ни добра, ни зла. Только — факт. — И… я? — спросил он почти машинально, и тут же пожалел. Ему не нужно было быть для Смерти особенным. Но внезапное, обжигающее осознание накрыло его с головой: тот, кто стоял перед ним, не был человеком. Никогда им не был. Это была древняя, безличная сила, закон мироздания, мыслящий категориями, недоступными человеческому пониманию. Смерть не ведает жестокости или милосердия. Она просто… забирает. Убийц и святых. Насильников и детей. Одиноких стариков и матерей, прижимающих к груди младенцев. Всех. От этого осознания стало физически трудно дышать, будто ледяная бездна разверзлась у него под ногами. Он больше не хотел знать ответа. Том лишь едва заметно склонил голову, и в его пустых глазах мелькнула тень чего-то, что можно было принять за насмешку. Он знал. Он всегда знал. — Ладно, — Гарри с силой выдохнул, заставляя леденящий ужас отступить перед холодной решимостью. — Я понял. Но я не беру свои слова назад. Я хочу, чтобы Джеймс был мертв. — И чем же вы готовы заплатить за эту услугу, мой Повелитель? — Заплатить? — Гарри моргнул, сбитый с толку. — Разумеется. Что вы предлагаете в обмен на жизнь этого вампира? Или, быть может, на сохранение жизни той смертной? «Все, что угодно», — немедленно отозвалось в нем, старое, истерзанное чувство вины и долга, готовность бросить себя на плаху. Но он сжал зубы. Опыт, оплаченный слишком дорогой ценой, научил его осторожности. — А что тебе нужно? — спросил он после паузы, и голос его звучал хрипло. Том усмехнулся — коротко, беззвучно. Ему, казалось, нравилась эта игра. — Вы мне нравитесь. Признаться, я ожидал немедленного «всего, что пожелаешь». Опыт, пусть и горький, все же идет вам на пользу. Однако… Мне от вас ничего не нужно. По крайней мере, пока. Гарри непонимающе уставился на него. — Но даже если бы у вас было то, чего я желаю, я не в силах оборвать ничью жизнь. Особенно жизнь так называемого «бессмертного», коим является и ваш вампир. Все они… заключили со мной сделку. Нарушить ее условия я не могу. — Но ты же — сама Смерть! — в голосе Гарри прорвалось отчаяние. — Разве не ты решаешь, когда прийти? — Вовсе нет. Я лишь исполняю предопределенное. Если суждено умереть — я забираю. Если суждено умереть и вернуться — я являюсь с предложением. Даже я порой не в силах преступить законы, на которых зиждется само бытие. — Значит… если Джеймс доберется до Беллы… ты сможешь предложить ей сделку? — в голосе Гарри вспыхнула слабая надежда, и он тут же подавил ее. — Хотя… нет. Даже если она выживет сейчас, через десяток лет ее все равно не станет. А душа… душа будет потеряна навсегда. — Предложить сделку я бы мог, — кивнул Том. — И вы могли бы. Но примет ли она ее — большой вопрос. В конце концов, вы, смертные, владеете самой ценной и самой опасной валютой — свободой выбора. — Так что же мне делать? — прошептал Гарри, чувствуя, как беспомощность снова сковывает его. — Как я уже сказал: выбирать. Действовать в соответствии со своим решением. — И прежде чем Гарри успел что-либо сказать, холод рассеялся, а пространство, где стояла Смерть, стало пустым. Гарри еще с минуту стоял неподвижно, вперив взгляд в то место, где только что было пустота, теперь вновь заполненная обычным воздухом. Тишина в доме давила на уши. Но Том был прав. Даже если Смерть бессильна помочь, он — нет. Он все еще мог сражаться. И в глубине сознания, словно первый луч солнца сквозь грозовую тучу, начал проступать контур плана. Он резко развернулся и почти бегом взлетел по лестнице, ворвавшись в свою комнату. Из глубин гардероба был извлечен старый, потертый, но верный рюкзак с бездонным расширением. Наиболее опасные и мрачные фолианты из библиотеки Блэков все еще хранились там. Где-то среди них мельком промелькнуло описание ритуала… Ритуала, который мог стать щитом. «Кровавые практики…», «Запрещенное волхование…», «Искусства Теней…», где же она?» — мысленно лихорадочно перебирал Гарри названия, погружаясь в рюкзак почти по плечи. Его пальцы наконец нащупали шероховатый переплет нужного тома, и волна облегчения едва успела докатиться до сознания, как ее перебил резкий, отрывистый звук снизу. Не стук. Не попытка постучаться. Это был удар — тяжелый, яростный, сотрясавший стены. Кто-то пытался выломать дверь. Гарри резко выпрямился, и сердце в его груди тут же начало колотиться с бешеной скоростью, гулко отдаваясь в висках. Один из них нашел его. Хотя он и предполагал, что Джеймс сосредоточится на Белле, а не на нем. Громкий, сухой треск, похожий на выстрел, подтвердил его худшие опасения — дверь не выдержала. Гарри молниеносным движением взмахнул палочкой, отправляя в рюкзак самое необходимое, и уже собрался было трансгрессировать, как за окном промелькнула тень. Искаженное безумной ненавистью лицо Джеймса на миг замерло в темноте, прилипнув к стеклу, будто отвратительная ночная бабочка. «Спокойно. Он не может войти», — судорожно напомнил себе Гарри, сжимая палочку так, что костяшки пальцев побелели. — Гарри! — голос вампира был похож на скрежет металла по стеклу. — Тебя ведь так зовут, да? — Джеймс, — отозвался Поттер, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он накинул рюкзак на плечо, принимая устойчивую стойку. — Любопытный у тебя дом, — вампир скривил губы в пародии на улыбку. — Дверь поддалась, а вот переступить порог… не выходит. Если Каллены так хотят тебя защитить, почему оставили одного? Почему не взяли с собой, как ту девчонку? — его лицо исказилось фальшивой, сладковатой гримасой сочувствия, и Гарри почувствовал, как по жилам разливается горячий, ядовитый гнев. — Похоже, ты для них не так уж и важен. — Или они просто знают, что я могу постоять за себя, — сквозь зубы произнес Гарри. В следующее мгновение окно взорвалось. Удар Джеймса был столь стремительным, что стекло рассыпалось на тысячи острых осколков, летящих внутрь, словно заряды картечи. Но щит, возникший по мановению палочки Гарри, принял удар на себя, заставив стеклянные брызги разлететься в стороны с тихим, злым звоном. — Как интересно, — растянул губы Джеймс, наблюдая, как очередная его попытка проникнуть внутрь разбивается о невидимую преграду. Сомнений не оставалось — его «добыча» была не такой простой, как казалось. — Тебе сюда не попасть. Вампир глубоко, с наслаждением втянул носом воздух, и его глаза зажглись алчным, голодным огнем. — Наконец-то… Я учуял. Твой запах. Какая… искрящаяся кровь. Давно мне не доводилось пробовать ничего подобного… Гарри бросил взгляд на свои руки и увидел пару глубоких порезов на запястьях, из которых сочились темные капли. Осколки. — Она не для тебя, — бросил он и, не дожидаясь ответа, резко повернулся на месте, позволив привычной темноте аппарации поглотить его. Оставаться здесь больше не имело смысла.

***

Очнувшись, Гарри обнаружил себя на знакомой поляне — той самой, что он недавно превратил в подобие лунного ландшафта. Аппарация в панике редко бывала точной. Место было все еще слишком близко к Форксу. Нужно двигаться дальше. Сначала — найти Беллу. Мысль позвонить Калленам показалась единственно разумной. Еще одно вращение, и он оказался на плоской, ветреной крыше одного из зданий в Порт-Анджелесе. Предрассветный холодный ветер безжалостно хлестал его по лицу, и Гарри понял, что все еще в одной футболке. Из рюкзака были извлечены поношенные, но целые ботинки, толстый свитер и легкая куртка. «Спасибо моей вечной небрежности», — мелькнуло в голове, пока он натягивал одежду. Мобильник нашелся в кармане джинс. Эдвард не отвечал — «абонент вне зоны действия сети». Гарри тихо выругался. Белла… Гудки шли, но трубку не брали. И лишь с пятой попытки на том конце кто-то ответил. — Гарри? — женский голос звучал натянуто и тревожно. — Элис? Это ты? — Да. Гарри, что случилось? Ты в порядке? — Я… да, жив-здоров. Где вы? Белла с тобой? — Она спит. Мы в Финиксе, в отеле на Десятом шоссе. — Хорошо. Ждите, я скоро буду. — Что? Гарри, подожди… — но он уже положил трубку. Теперь была зацепка. Контракт с Смертью давал ему возможность отыскать любое бессмертное существо… но он никогда не пробовал. С Беллой это бы не сработало, она была смертна. Но Элис… Он знал, что она рядом с Беллой. Нужно было сосредоточиться. Гарри сел на холодную бетонную крышу, закрыл глаза и попытался отбросить все лишнее. Шум города внизу, холод, тревогу… Он вызвал в памяти образ Элис: ее маленькое, оживленное лицо, лисью улыбку, сверкающие янтарные глаза, тот особый, неуловимый аромат, что витал вокруг Калленов. Одновременно он пытался удержать в мыслях смутное представление о Финиксе, аэропорте, где он был однажды проездом… И вдруг все исчезло. Он провалился в абсолютную, беззвучную тьму. Но это была не просто темнота. В ней, словно далекие звезды в космической пустоте, начали зажигаться огоньки. Один, другой, третий… Десятки, сотни. Они были разными: одни — яркими и яростными, будто белые карлики, другие — тусклыми и холодными, как потухающие угли. Но все они горели силой. Нечеловеческой, древней, застойной силой. Это были души бессмертных. Гарри все еще физически чувствовал бетон под собой и ветер на коже, но его восприятие раздвоилось. Он завис на грани, заякоренный в своем теле, но его сознание парило в этом странном, беззвездном пространстве. Душа, которую он искал, была где-то там, вдалеке. Он двинулся к ней — не ногами, а силой воли, в мире, где не было ни верха, ни низа. Он скользил мимо чужих огней, отталкивая их, отфильтровывая, искал именно ту — знакомую, резвую, теплую даже в этом ледяном море. Минуты, а может, и часы спустя он увидел ее. Не яркую вспышку, а быстрый, игривый блик, похожий на отражение солнца в воде. И кольцо на его пальце отозвалось — не болью, а глубоким, вибрационным зовом, тянущим его вперед. Не раздумывая, он рванулся навстречу. Тьма рассеялась, сменившись полумраком гостиничного номера. Гарри едва успел сделать шаг, как перед ним возникла стена из холодного мрамора. Джаспер Хейл заслонил собой пространство, его тело было изогнуто в готовности к атаке, а низкое рычание, похожее на звук высоковольтного провода под напряжением, исходило из его груди. За ним, съежившись на диване, сидела Элис, вцепившись рукой в ткань свитера над сердцем, лицо ее было искажено гримасой не боли, а глубокого, первобытного ужаса. Гарри мгновенно вскинул руки вверх, ладонями вперед. — Джаспер! Это я, Гарри! — Гарри? — Хейл не расслаблялся, его взгляд сканировал мальчика с головы до ног, выискивая угрозу. Очевидно, о его «особых способностях» ему еще не рассказали. — Да, это я! — Что ты сделал? — в голосе Джаспера звучала не просто угроза, а леденящее недоумение. — Я?.. — растерялся Гарри. Но тут Элис сделала слабый выдох, и ее лицо начало разглаживаться. — Я… я в порядке, — она произнесла это тихо, больше для себя, и медленно опустила руку. — Что это было? — Элис, ты в порядке? — Гарри шагнул к ней, но Джаспер снова преградил ему путь, став между ними непреодолимым барьером. — Да… уже прошло, — она поднялась и мягко прикоснулась к руке мужа, заставляя его напряженную стойку немного смягчиться. — Черт, это было странно. — Это, наверное, из-за меня, — до Гарри наконец дошло. Он почувствовал, как по щекам разливается жар стыда. — Я искал вас… Прости, Элис, я не хотел причинить тебе боль! — Это была не боль, — задумчиво произнесла она, все еще слегка покачиваясь. — Это было… холодно. Пусто. Будто я на мгновение перестала существовать, а потом меня вырвали из ниоткуда обратно. — Прости, — повторил Гарри, чувствуя себя полным идиотом. — Хорошо, — Элис глубоко вдохнула, и ее обычная, лукавая улыбка медленно вернулась на место. — Просто не делай так больше, ладно? — Клянусь, — серьезно кивнул он. Джаспер наконец оторвал взгляд от Гарри, чтобы убедиться, что с Элис все действительно в порядке. В его глазах на мгновение мелькнула бездна нежности, прежде чем они снова стали острыми и оценивающими. — И все же, — произнес он, возвращаясь к Гарри, — как ты это сделал? Как ты нас нашел? — О, любимый, разве я тебе не говорила? — Элис лукаво подмигнула, восстанавливая душевное равновесие с поразительной скоростью. — Гарри у нас волшебник. В прямом смысле слова. Джаспер медленно поднял бровь. — Волшебник? Что за… Ты ранен? — его нос дрогнул, улавливая запах. Гарри посмотрел на свои руки и вспомнил про порезы. — А, да… Совсем забыл. Он скинул куртку, закатал рукава свитера, краем глаза отмечая, как взгляд Джаспера прилип к его запястьям с почти хищной концентрацией. — Вулнера Санентур. Кончик палочки коснулся кожи, и порезы начали стягиваться, оставляя после себя лишь тонкие розовые полоски, которые вскоре и те исчезли. Следующим движением Гарри очистил воздух в комнате от запаха крови, и только тогда встретился взглядом с Джаспером. На лице вампира застыло чистейшее, неподдельное изумление. — За свою долгую жизнь я повидал многое, — произнес он на выдохе, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме настороженности. — Но такого… никогда. — Откуда эти порезы, Гарри? — спросила Элис, ее веселье мгновенно сменилось деловой серьезностью. — Джеймс нашел мой дом. В комнате на миг повисла тишина. — И ты ушел от него? Живым? — уточнил Джаспер, и в его вопросе сквозило недоверие. — Мой дом защищен старой магией. Он не смог войти, но дверь выломал и окно разбил, — Гарри махнул рукой в сторону уже заживших ран. — После этого я аппарировал. Думаю, упустив меня, он теперь со всей яростью обрушится на Беллу. Элис кивнула, ее глаза стали далекими, будто она на секунду заглянула в невидимые для других возможности. — Кстати, где она? — В соседнем номере, спит, — ответила Элис, возвращаясь в настоящее. — Мы не стали ее будить. — Тогда мне нужно как можно скорее провести защитный ритуал, — заявил Гарри, снова чувствуя прилив целеустремленности. — Гарри, ты не обязан этого делать, — мягко, но твердо перебила его Элис, положив прохладную ладонь ему на плечо. — Это наша борьба. Позволь нам разобраться. — Но я могу помочь, — настаивал он. Помощь была его проклятием и спасением одновременно. — И ты поможешь, — кивнула Элис, и в ее глазах мелькнуло понимание. — Оставаясь в безопасности рядом с нами. Эдвард, Карлайл и Эммет справятся с Джеймсом. А потом и с Викторией. — А Лоран? — Он предупредил нас. Он не вмешивается. Уже направляется к клану Денали на Аляску. Гарри нахмурился, обдумывая ее слова. Логика была железной, но его инстинкты кричали, что нельзя просто сидеть и ждать. — Ладно, — наконец сдался он. — Но Беллу я все равно защищу. Как и планировал. — Это разумно, — улыбнулась Элис. — Она в соседнем номере, 214. — Тогда я подготовлю все здесь, если вы не против. — Конечно, нет. Гарри кивнул и устроился в кресле у небольшого столика. Из бездонных глубин рюкзака были извлечены несколько мрачных томов в потертых переплетах из библиотеки Блэков. Он включил настольную лампу, отбрасывающую теплый желтый круг света на страницы, и погрузился в поиски. «Призрак» — так назывался ритуал. Он наткнулся на него случайно, еще когда от скуки перебирал книги в доме на Гриммо, а эта конкретная хранилась в старой тумбочке Сириуса, что придавало ей особый, горьковатый привкус. Оглавления в подобных фолиантах были роскошью, поэтому Гарри пришлось листать с самого начала, скользя взглядом по выцветшим чернилам и сложным гравюрам. Первые разделы, посвященные некромантии и проклятиям, он пролистал быстро. Добравшись до части о защитах, замедлился. Текст был написан на архаичном английском, временами переходящем в латынь, и каждая фраза требовала расшифровки. Через некоторое время Элис неслышно подошла к столу. — Можно? — она кивнула на второй, менее внушительный том. Гарри, не отрываясь от своего чтения, кивнул. — Гарри, это… руны? — спросила она, осторожно переворачивая плотные, шершавые страницы. Он поднял голову и рассеянно кивнул. — Древнескандинавские. Гальдраставы. — И ты все это понимаешь? — в голосе Джаспера, наблюдавшего за ними из темноты, снова прозвучало удивление. — Не без помощи, — Гарри постучал пальцем по неприметному амулету на правом ухе. — Этот артефакт… он позволяет понимать суть написанного, а не просто слова. Главное — намерение автора, скрытое за символами. Вскоре искомый ритуал был найден. Пятнадцать минут ушло на то, чтобы перевести описание и переписать ключевые моменты на клочок пергамента. Выяснилось, что все необходимое у него есть: серебряный нож для зелий сгодится за ритуальный клинок, а медный котелок первого курса, до сих пор валявшийся на дне рюкзака, — за чашу. Суть «Призрака» заключалась в том, чтобы сделать человека невидимым не для глаз, а для самого внимания. Подобно тени на периферии зрения, охраняемый существовал, но не привлекал к себе внимания, пока не делал что-то нарочитое. Даже острый нюх Джеймса должен был обмануться. Но плата была высокой: защита требовала постоянного притока магии, черпая ее прямо из мага. Гарри предстояло найти способ создать стабильный, но не истощающий канал связи между собой и Беллой. — Тебе нужно поспать, — мягко сказала Элис, заметив, как он подавил очередной зевок. — Я справлюсь. — Возможно, я и не вижу твоего будущего в деталях, но я абсолютно уверена: стоит тебе коснуться подушки, и ты провалишься на десять часов, — заявила она. — Я сниму тебе номер. — Она права, ты на пределе, — к нему подошел Джаспер. Его присутствие всегда ощущалось физически — как тихое поле напряжения. — Нервы, — слабо улыбнулся Гарри и вдруг почувствовал, как тяжелая, бархатистая волна спокойствия накрывает его с головой, гася тревогу и остроту усталости. Это было похоже на теплое одеяло в промозглый день. — Эй, нечестно использовать свои суперспособности! — Всего лишь немного помогаю твоему телу вспомнить, что ему нужен отдых, — ответил Джаспер, и в уголках его губ дрогнуло что-то, почти похожее на улыбку. Под воздействием этого искусственного, но блаженного умиротворения Гарри снова зевнул и взялся за вторую книгу. Хотя Элис и убедила его не бросаться в лобовую атаку, сидеть сложа руки он не собирался. Он почти не сомневался, что Джеймс не полезет открыто против двух вампиров. Но «почти» — не гарантия. А если лезть, то нужно быть готовым. Времени учить новые специализированные заклинания не было. Зато можно было усилить себя. И тут на помощь приходила грубая, первобытная сила скандинавской магии. — От Эдварда есть новости? — спросил он внезапно. В абсолютной тишине комнаты Джаспер, без сомнения, услышал, как его сердце сделало лихорадочный скачок. Гарри старался дышать ровно, но контроль над пульсом был потерян. Хейл покачал головой. — Не стоит за него волноваться. Он вампир. Старый, сильный и невероятно быстрый. Мы крепче, чем кажемся. К тому же, с ним Карлайл и Эммет, — при этих словах в голосе Джаспера мелькнула тень тепла. — Эмметт только и ждет, чтобы помериться с кем-нибудь силой. «И все же бессмертного можно убить», — промелькнуло в голове у Гарри. Он знал это лучше многих. Фениксовое перо в палочке было немым тому свидетельством. — Хотя я тебя понимаю, — вдруг добавил Джаспер, и его взгляд стал отстраненным. — Даже зная, на что они способны… мы все равно беспокоимся за них, потому что их… Дверь бесшумно открылась, и в комнату впорхнула Элис, держа в руках ключ-карту. Она ничего не сказала, просто встретилась взглядом с Джаспером. И на его обычно суровом лице расцвела такая безоговорочная, беззащитная нежность, что Гарри стало почти неловко наблюдать. «Любим», — закончил мысль про себя Гарри. — Гарри, я заказала завтрак в номер и сняла тебе комнату рядом, 216, — Элис протянула ему пластиковую карту. — Тебе нужен отдых. — Спасибо, — он принял ключ, чувствуя, как благодарность смешивается с досадой от необходимости откладывать дела. Минут через десять в номер принесли поднос с едой. И только когда он вдохнул запах кофе и горячих тостов, Гарри осознал, что последний раз ел кажется в прошлой жизни. Голод навалился на него внезапно и тотально. — Отдохни, — повторил Джаспер, видя, как Гарри, проглотив последний кусок, снова тянется к книге по скандинавской магии. — Если будут новости от Эдварда, я тебя разбужу. На этот раз Гарри лишь кивнул, слишком уставший, чтобы спорить. Его номер оказался таким же безликим и тихим, как и все гостиничные номера в мире. Он сбросил рюкзак на диван, опустился рядом и устало провел руками по лицу. Джаспер был прав. Тело требовало перезарядки. Но после еды к нему вернулась толика энергии, и мысль отложить изучение ставов до утра показалась предательством. Книга Блэков по исландской магии была древней. Переплет из потрескавшейся кожи, страницы, пожелтевшие от времени, но удивительно прочные. Ей могло быть двести, а то и триста лет. Гарри представил, как она лежала на полке в чертогах Блэков, и ее, возможно, касались руки его бабки Друэллы или Белатриссы. По спине пробежала холодная мурашка. Но привередничать было глупо. Он листал страницы, ища знакомые закладки — пометки, оставленные им в те редкие дни, когда у него было время на теоретические изыскания. Нашел. И снова погрузился в чтение. Древнескандинавская магия была иной. Не такой структурированной, как заклинательная магия Хогвартса, более интуитивной, дикой и… кровной. Руны были не просто буквами, а квинтэссенцией понятий, каждая со своей душой и силой. В перевернутом виде их значение могло стать противоположным. Они взаимодействовали, конфликтовали, сплетались в песни силы — гальдраставы. Требовалось не просто знание, а чувствование. Гарри не был готов их создавать. Использовать готовые связки из книги? Возможно, но ни одна идеально не подходила. Его интересовало нечто более прямое и опасное. Исландская графическая магия. Гальдраставы и агисхьяльмы — «шлемы ужаса». Их не произносили, их рисовали — на дереве, металле, коже… или на теле. В книге утверждалось, что такие знаки, нанесенные кровью и верой, могли даровать победу в бою, вселить страх во врагов, отвести смерть. Но предупреждения были мрачными: эти символы питались магией носителя, высасывая ее, как вампиры — кровь. Нанесенные на кожу, они становились частью тебя, усиливаясь многократно, но и требуя постоянной платы. Стереть их было сложно. Гарри не собирался делать их постоянными. Но как запасной козырь, как последний аргумент… Они могли пригодиться. Он отмечал взглядом наиболее многообещающие символы, но информация была отрывочной, почти шифрованной. «Шлем Ужаса должен быть сделан из свинца. Когда ожидаешь прихода врагов, отпечатай его у себя на лбу. И ты победишь». Под другим рисунком было написано: «Заклинание должно быть написано твоей кровью безымянным пальцем правой руки, и оно сделает тебя бесстрашным перед твоими врагами, кем бы они ни были». Автор словно предполагал, что читатель уже прошел некий тайный курс и знает, о чем речь. Как наносить? Все ли ставы требовали крови? Как они взаимодействовали друг с другом? Вопросы роем кружились в уставшей голове. Гарри с тихим стоном откинулся на спинку дивана и закрыл глаза, чувствуя, как за ними пульсирует усталость. — Ты в порядке? — голос Джаспера прозвучал прямо рядом с ним, заставив вздрогнуть. Гарри открыл глаза и увидел вампира, стоящего так близко, что мог разглядеть незаметные шрамы на его мраморной коже. — Да, просто… исландская магия требует наличия докторской степени по лингвистике и ясновидению одновременно, — горько пошутил он. — Ты должен был заснуть час назад. — Не мог, — виновато ответил Гарри, но по глазам Джаспера понял, что тому ясна истинная причина: он даже не пытался. Вампир пришел не просто так. — Есть новости? — выдохнул Гарри, и надежда болезненным спазмом сжала его сердце. Джаспер кивнул, и его поза, всегда напоминавшая о стойке солдата, стала чуть жестче. — Викторию заметили возле дома Свон. Она кружила, как стервятник. Чарли в порядке — с ним сейчас Розали и Эсме, они его не отпустят из виду. Но Виктория… ей удалось ускользнуть. Она движется на север, к канадской границе. Он сделал небольшую паузу, позволяя Гарри переварить информацию, а сам продолжил, и его голос стал на полтона ниже, окрасившись холодной угрозой: — Что касается Джеймса… Твой дом пах им, как поле после битвы. Они взяли его след. Он ушел на восток. Я уже дал знать, что ты в безопасности с нами. Теперь их задача — не дать ему изменить курс. Они сосредоточатся на нем и вытеснят его в ловушку. — Хорошо, — выдохнул Гарри, и это был выдох не облегчения, а осознания неизбежности. Легкий трепет прошел по его коже. — Значит, теперь его путь лежит прямо к нам. Он знает, где Белла. — Вероятность стремится к ста процентам, — подтвердил Джаспер. Мягкая прядь медовых кудрей, выбившаяся из его безупречной прически, упала на лоб, и этот единственный небрежный штрих на фоне каменной выдержки казался почти нереальным. Мысль ударила, как ток. Вся усталость мгновенно испарилась, сожженная адреналином. — Значит, сейчас! Мне нужно провести ритуал для Беллы сейчас же! — Гарри вскочил с дивана, его движения были резкими, заряженными лихорадочной энергией. Он уже мысленно перебирал ингредиенты в рюкзаке. Но прежде чем он успел сделать и шага, перед ним возник Джаспер. Не как смутная тень, а как внезапная, непреодолимая стена из мрамора и стали. Он появился бесшумно, мгновенно, заполнив собой все пространство. Не угрожающе, но с абсолютной, неоспоримой настойчивостью. — Нет, Гарри, — его голос был тихим, но в нем звучала сталь командира, не привыкшего к неподчинению. — Это значит, что тебе сейчас же нужно поспать. Ты устал. Желтые глаза вампира, обычно напоминавшие жидкое золото, в полумраке комнаты казались темнее, глубже. В них не было гипноза в буквальном смысле, но была такая непоколебимая, почти осязаемая уверенность, что ей хотелось подчиниться. Это был его дар — не просто чувствовать эмоции, но и окутывать ими других, проецировать спокойствие, как теплый плащ. — Но… — начал было Гарри. Джаспер положил прохладную, невероятно твердую руку ему на плечо. Это был не жест агрессии, а скорее якорь, призванный удержать от падения. И тогда это накрыло его. Не волшебство, а тяжелая, бархатистая волна умиротворения. Она пришла не извне, а словно поднялась из самых глубин его собственного измученного тела, нашептывая, что битва может подождать, что мир и сон — это и есть сейчас самое важное. Напряжение, стянувшее мышцы в тугой узел, начало растворяться. Веки налились свинцом и неотвратимо поползли вниз. Мир сузился до мягкого желтого света лампы и неумолимых, спокойных глаз перед ним. — Не… хочу спать, — пробормотал он, но слова потеряли всякую силу, превратившись в едва слышный выдох. Сопротивляться было все равно, что пытаться устоять против океанского прилива. Воля утекала сквозь пальцы, унося с собой тревоги и планы. Последнее, что он осознал, прежде чем сознание поглотила черная, бездонная пустота, — это чувство блаженного, всепоглощающего облегчения. Джаспер поймал его, прежде чем колени Гарри полностью подкосились. Он сделал это с пугающей, сверхчеловеческой легкостью, будто подхватывал не взрослого юношу, а ребенка. На мгновение он задержался, изучая бледное, осунувшееся лицо с темными полумесяцами под глазами. В тишине комнаты был слышен лишь ровный, теперь глубокий вздох заснувшего волшебника. «Удивительные создания, люди, — подумал Джаспер, беззвучно перенося Гарри на кровать и накрывая его покрывалом. Его движения были точными и бережными. — Такие хрупкие. Их можно сломать одним неосторожным движением. Их жизни — миг по нашим меркам». Он поправил покрывало, его бесстрастное лицо на миг смягчилось. «И все же… в этой хрупкости заключена сила, способная сдвигать горы. Ради тех, кого они любят». Он отступил в тень, сливаясь с полумраком комнаты, оставив Гарри погруженным в исцеляющие объятия сна, в которых тот так отчаянно нуждался перед грядущей бурей.

***

Гарри проснулся от чувства, будто его заживо похоронили в раскаленной каменной гробнице. Воздух в номере был густым, спертым, пропитанным дремотной духотой аризонского полдня. Он лежал на широкой кровати, укутанный плотным покрывалом, которое словно впитало в себя всю жару мира. Каждая клетка его тела протестовала против этой удушающей тяжести. Майский полдень в Аризоне был не просто жарким. Он был пьяным и опьяняющим, лишающим воли. Солнечный свет, даже едва просачивавшийся сквозь плотно задернутые шторы, казался физически плотным, желтым и вязким, как мед. Гарри сбросил покрывало, и прохладный воздух коснулся его влажной от пота кожи, заставив вздрогнуть. Сознание медленно возвращалось из пучины беспамятства. Последнее, что он помнил — пляшущие перед глазами древние руны, текст, плывущий в тумане усталости, и затем… Джаспер. Его спокойные, неумолимые глаза. «Черт возьми, — беззвучно выругался Гарри, садясь на кровать и ощущая, как голова слегка кружится. — Значит, его дар — не просто чувствовать эмоции». Он мысленно добавил эту способность в растущий список причин, по которым вампиры были чертовски опасны. Часы на стене показывали без двадцати два. Шесть часов мертвого сна. Его разум все еще был затянут паутиной, а кожа липкой от высохшего пота. Он почти машинально скинул мокрую одежду и шагнул под ледяные струи душа. Вода обрушилась на него, словно шквал, смывая липкий налет кошмаров и дремоты, заставляя сердце биться чаще, прогоняя остатки навязанного спокойствия. Он стоял, уперевшись ладонями в кафель, позволяя холоду проникать до самых костей, пока дрожь не стала естественной, а не наведенной. Вытеревшись грубым полотенцем, он намотал его на бедра и вышел в номер. В глубинах бездонного рюкзака, после недолгих поисков, нашлись запасные джинсы и темная футболка с длинным рукавом. Одежда пахла пылью и магией, но была чистой. Тишина в номере была звенящей. Никто не постучал, не позвонил. Гарри высушил волосы легким движением палочки, и звук заклинания показался неприлично громким в этой гробовой тишине. Время текло, как густой сироп, но каждое его мгновение было на счету. Мысль о Белле, беззащитной и невидимой даже для друзей из-за его же ритуала, жгла изнутри сильнее аризонского солнца. Он не мог ждать. Пока есть время — нужно усиливать себя. Книги и палочка лежали там, где он их оставил — на маленьком столике, в луже желтого света от лампы. Вопрос о гальдраставах повис в воздухе, нерешенный и зловещий. Гарри решил действовать старым проверенным способом — методом проб и ошибок. Кровь? Слишком рискованно, слишком… окончательно. Обычные чернила казались кощунством перед лицом древней силы. Палочка. Она всегда была его продолжением. Ей он доверял. Гарри сел, впился взглядом в сложный, переплетающийся узор в книге — «Агисхьяльм Силы», Шлем Ужаса, дарующий мощь медведя. Линии плавали перед глазами, сливаясь и распадаясь. Он вздохнул, коротко и резко, как перед прыжком в ледяную воду, и направил кончик бузинной палочки на внутреннюю сторону своего левого предплечья. — Vestigium relinquere, — прошептал он, и из кончика палочки потекла не световая, а темная, густая тень. Она ложилась на кожу, не обжигая, а впитываясь, оставляя после себя след, похожий на татуировку из жидкого обсидиана. Ощущение было странным — не боль, а глубокое, вибрационное тепло, будто под кожей просыпалась и растягивалась неведомая мышца. Он сосредоточился, вкладывая в движение палочки всю ясность намерения, всю свою волю к защите, к победе. Не заклинание в привычном смысле, а молитву, приказ, сконцентрированную решимость. И когда последняя линия замкнулась, он прошипел слова активации, звучавшие как гортанный выкрик викинга: «Да повелел Один так — да будет так!» Ни вспышки, ни гула. Тишина. Гарри нахмурился, ощущая лишь легкое пульсирование на коже. Неудача? Прежде чем стереть, нужно проверить. Его взгляд упал на массивную металлическую ножку журнального столика. Он обхватил ее пальцами — и дыхание застряло в горле. Вес не просто исчез. Он не существовал. Столик послушно поднялся в воздух, как пушинка. Гарри сжал пальцы, и под ними металл податливо сплющился, оставив на поверхности четкие отпечатки. Он услышал собственный смех — короткий, отрывистый, полный дикого, почти детского изумления. На миг он снова стал тем мальчишкой, который впервые увидел, как палочка в его руке зажигает свет. Но радость умерла, не успев расцвести. Воспоминания врезались в сознание острыми осколками: красные глаза, оскал, обещание боли. Он осторожно поставил стол на место, вернув ему форму легким взмахом палочки. Теперь он знал — это работает. И ему понадобится больше. На выносливость. На скорость. На неуязвимость. Он работал быстро, методично, нанося темные узоры на предплечья, запястья, на кожу под футболкой на животе и груди. Каждый новый став отзывался в теле новым ощущением: жидкой сталью в жилах, пружинистостью в сухожилиях, тихим гулом готовности. Когда последний символ был закончен, Гарри поднялся. И мир качнулся. Он сделал шаг, и комната пронеслась мимо с пугающей, неестественной скоростью. Он едва успел схватиться за спинку кресла, чтобы не врезаться в стену. Его тело было теперь чужим, перегруженным скрытой мощью, которую мозг еще не научился контролировать. К этому нужно было привыкнуть. Но времени на привыкание не было.

***

В коридоре отеля было темно и безлюдно. Тусклый свет бра отбрасывал на стены длинные, искаженные тени. Гарри двинулся к номеру Калленов, намеренно сдерживая шаг, боясь, что его новая скорость сорвет с петель одну из дверей. Но тело слушалось, хоть и напряженно, как перетянутая тетива лука. Элис открыла дверь еще до того, как он постучал. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по нему. — Выглядишь… собраннее, — произнесла она, пропуская его внутрь. — Чувствую себя так же, — кивнул он, его голос звучал чуть хрипло. Он перевел взгляд на Джаспера, стоящего у окна, как каменный страж. — Спасибо. Но больше так не делай. Уголок губ вампира дрогнул в едва уловимой, почти человеческой улыбке. — Белла? — спросил Гарри, не видя девушку. — В душе. Скоро выйдет. Ты голоден? Вопрос прозвучал так обыденно, что на мгновение выбил Гарри из колеи. Он машинально пожал плечами. — Не знаю. А ты? Элис в ответ лишь многозначительно улыбнулась, и в этом оскале промелькнула тень той сущности, что скрывалась под человеческой маской. — Тебе бы поесть, — мягко настаивала она. — Неизвестно, когда в следующий раз представится возможность. — Мы уезжаем? — Пока нет. Гарри бросил рюкзак у ног и опустился в кресло. И тут же ощутил на себе взгляд Джаспера — не просто взгляд, а сканирующий луч, ощупывающий каждую клеточку. — Что-то изменилось, — констатировал вампир, его брови слегка сдвинулись. Гарри внутренне напрягся. «Ищейка?» — Что именно? — его собственный голос прозвучал слишком резко. — Не запах. Ощущение. Давление. Ты стал… плотнее. Что ты сделал? Облегчение, сладкое и горькое одновременно, волной прокатилось по Гарри. Он расслабил плечи и позволил себе короткую, усталую усмешку. — Новые чары. Поможешь протестировать? Джаспер медленно повернул к нему голову. Удивление, если оно и было, осталось скрытым за маской невозмутимости. — Конечно. Что требуется? Гарри встал, чувствуя, как за спиной будто расправляются невидимые крылья могущества. Элис притихла на диване, ее глаза горели любопытством — такого будущего она точно не видела. — Попробуй меня ударить, — предложил Гарри, и его слова повисли в воздухе абсурдным вызовом. — Ты умрешь, — без всяких эмоций констатировал Джаспер. — Тогда я ударю тебя, — с непонятным вампирам энтузиазмом предложил Поттер. — Ты сломаешь себе руку. Отчаяние и раздражение, копившиеся все это время, на миг вырвались наружу. — Да нет же! Я не идиот! Я усилил себя! — он резко закатал рукава, обнажая темные, переплетенные узоры на коже. Они казались живыми, чуть пульсирующими в такт его сердцу. Элис ахнула, ее рука инстинктивно потянулась к ним, но остановилась в сантиметре. — Может, есть способ безопаснее? — предложила она, но в ее голосе уже звучал азарт. Джаспер задумался, и его взгляд упал на хлипкий журнальный столик. — Армрестлинг. Безопаснее удара. Гарри придвинул столик, но Джаспер покачал головой. — Разобьется. Взмах палочки — и дерево с хрустом перестроилось, превратившись в плоскую каменную плиту, прочно вросшую в пол. Гарри жестом пригласил вампира. Их руки сцепились над камнем — бледная, холодная мраморность против живой, загорелой кожи, испещренной черными линиями. На этот раз в позе Джаспера появилась тень настоящего интереса. — На счет три, — сказал Гарри. — Раз. Два. Три! Мускулы на руке вампира даже не дрогнули, но Гарри почувствовал, как в его собственных жилах вспыхнул пожар. Он надавил изо всех сил, и рука Джаспера — всего на пару сантиметров — подалась! В янтарных глазах вампира вспыхнуло искреннее изумление. А затем — ответное давление. Не яростное, а контролируемое, неумолимое, как движение ледника. Рука Гарри, несмотря на всю магическую мощь, медленно, с сухим скрежетом костяшек, пошла вниз и с глухим стуком ударилась о камень. — Неплохо, — произнес Джаспер, отпуская его руку. В его голосе прозвучало уважение. Гарри отдернул онемевшую кисть, потирая ее. — Все равно недостаточно, — пробормотал он себе под нос, но в тишине комнаты слова прозвучали набатом. — Гарри, что ты такое говоришь! — воскликнула Элис. — Ты — человек! Ты только что оказал сопротивление вампиру! Такого в природе не может быть! — Спасибо, Элис, — он устало улыбнулся. — Но против ищейки… против его скорости, его опыта… этого может не хватить. Это как дать ребенку меч — сила есть, а умения нет. — Тебе не нужно сражаться с ним один на один! — голос Элис стал тверже. — Это наша борьба. Ты не должен нести этот груз в одиночку. Гарри не ответил. Он просто смотрел на свои руки, на эти черные отметины, купленные ценой неизвестности. Он нес этот груз всю жизнь. Ничего не изменилось.

***

Когда появилась Белла, а следом и еда, атмосфера на мгновение стала почти нормальной. Аромат пасты на миг затмил запах страха. Белла округлила глаза, увидев Гарри, и ее взгляд стал вопросительным. — У меня к тебе очень, очень много вопросов, — сказала она, садясь. — Поверь, не у тебя одной, — с легкой улыбкой отозвалась Элис. — Я все расскажу, — пообещал Гарри, и в его голосе прозвучала такая усталая искренность, что в нее нельзя было не поверить. — Когда все это закончится. Обед прошел в тягостном молчании, которое нарушил Джаспер. — А для Беллы? — спросил он, кивнув на руки Гарри. — Можно сделать такое же? Гарри покачал головой, и его лицо стало мрачным. — Эти символы питаются магией. Моей магией. Они вытягивают ее, как корни воду. Для обычного человека… они станут высасывать жизненную силу. Это смерть в муках. — А для тебя это… безопасно? — тихо спросила Элис, ее взгляд стал пристальным. Гарри замер на секунду, потом медленно кивнул. — Главное — вовремя стереть. Не дать им высосать все до капли. — Что за символы? О чем вы все говорите? — не выдержала Белла, ее взгляд метался между Гарри и невозмутимыми лицами вампиров. Поттер молча закатал рукав футболки, обнажив предплечье. На смуглой коне, будто выжженные тенью, переплетались сложные, угловатые узоры. Они казались живыми — чуть пульсировали в такт его сердцебиению. — Руны. Древняя магия. Они временно усиливают тело: дают силу, скорость, выносливость, — его объяснение было скупым, как военный рапорт. — Ого… — Белла протянула руку, но не посмела прикоснуться. — И они… правда работают? Гарри лишь кивнул, опустив рукав. Действовали ли они? Да. Было ли ему от этого спокойнее? Нет. Каждый символ был напоминанием о том, насколько он не готов, насколько все это шатко и опасно. — Вообще-то, у меня есть кое-что и для тебя, — сказал он, переводя взгляд на ее руки. — Защитный ритуал. Я долго думал, как создать стабильный канал для магии… но, кажется, решение буквально на поверхности. — Он указал взглядом на несколько тонких браслетов, поблескивавших на ее запястье. — Гарри, — мягко, но настойчиво вмешалась Элис, присев на корточки рядом с его креслом. Ее желтые глаза были полны не праздного любопытства, а глубокой озабоченности. — Прости, я мало смыслю в твоей магии. Но разве такой щит не должен тянуться из постоянного источника? Из тебя? Это же… огромная нагрузка. — Если это хоть как-то тебе навредит — я против, — тут же, почти резко, заявила Белла. В ее голосе звучало не просто беспокойство, а решимость. Она уже чувствовала себя обузой и не собиралась становиться еще и причиной чьих-то страданий. Их забота, такая искренняя и непривычная, обожгла Гарри изнутри. Не гневом, а чем-то более сложным — смесью стыда и раздражения. «Опять. Всегда опять. Они видят только хрупкость, а не силу». — Послушайте, мне это не навредит, — он произнес это чуть резче, чем планировал, и постарался смягчить интонацию. — Я… не самый слабый маг, если вы об этом. Держать активными несколько рун и один защитный канал — я справлюсь. — Мы и не думали тебя обидеть, Гарри, — поспешила сказать Элис, и в ее взгляде читалось искреннее сожаление. — Мы просто волнуемся. Ты важен для Эдварда. И ты стал важен для нас. Мы не хотим терять тебя из-за… неосторожности. Обе девушки смотрели на него — один взгляд ясный и прозрачный, как горный ручей, другой — темный и полный упрямого страха. Оба — безоговорочно верящие в его слова и одновременно боящиеся за него. Гарри отвел глаза и встретил взгляд Джаспера. Тот не сказал ни слова, лишь стоял у окна, заложив руки за спину. Его лицо было каменной маской, но в глубине янтарных глаз Гарри прочитал молчаливое, тяжелое согласие с женой. Не сомнение в его силах — а суровую оценку риска. Гарри сжал челюсти. Давимый со всех сторон этой тихой, настойчивой заботой, он чувствовал, как по жилам разливается знакомое, едкое чувство — желание доказать, крикнуть, заставить их увидеть в нем не ребенка, а воина, который уже прошел через ад и вернулся. — Я ценю вашу заботу, — наконец выдохнул он, и эти слова дались ему с трудом. — Поверьте. Но я справлюсь. Это не бравада. Это факт. Когда тарелки были пусты, а напряжение в воздухе немного осело, Гарри приступил к делу. Он коротко, без лишних подробностей, объяснил суть «Призрака» — ритуала, который сделает Беллу невидимой не для глаз, а для самого внимания, для охотничьего инстинкта. И спросил ее согласия. Формальность? Да. Но после всего, через что она прошла, она имела право знать и выбирать. Белла сомневалась, но Гарри был непреклонен: «Только до тех пор, пока его не поймают. Это временная мера». Его уверенность, холодная и железная, в конце концов, победила. Она кивнула — маленький, почти невидимый жест обреченности и доверия. — Ритуал требует крови, — предупредил Гарри, вставая. — Нам лучше уйти. Они расположились на полу ее номера. Ковер был мягким и безликим, свет от бра — приглушенным, создавая интимную, почти священную атмосферу. Белла сидела, скрестив ноги, и в ее глазах снова вспыхнуло беспокойство. — Послушай… — она начала, глядя на его руки, которые уже раскладывали странные инструменты из рюкзака. — Может, не стоит? Ты и так рискуешь из-за меня. Джеймс охотится за мной. Почему ты… почему ты все это на себя берешь? — Потому что я могу, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая резкость, которую он так старался скрыть. Усталость, накопившееся раздражение от постоянных сомнений, от необходимости снова и снова доказывать, что он не просто случайный парень — все это прорвалось наружу одним коротким, отрывистым предложением. Он тут же пожалел, увидев, как она отшатнулась, будто от удара. Но сожаление утонуло в волне горечи. «Они тебя не знают, — прошипел внутри знакомый, язвительный голос. — Не знают о Той Ночи, о крестражах, о Лесе. Не знают, на что ты уже был способен. Для них ты просто странный парень с палочкой». Белла замолчала. Не обидевшись — поняв. Она отвернулась, и дальнейшие приготовления прошли в гулкой, давящей тишине, нарушаемой лишь легким звоном металла. Гарри вытащил из бездонных глубин рюкзака потускневший медный котелок — наследие школьных лет, и серебряный нож для зелий с рукоятью из черного дерева. Потом попросил один из ее браслетов — простой, кожаный, пахнущий ее духами и страхом. Мысль о том, что он сейчас будет использовать магию крови, несколько лет назад вызвала бы у него приступ тошноты. В Британии это было табу, синоним самого темного зла. Но здесь, в «свободной» Америке… здесь к ней относились как к опасному, но доступному инструменту. Запрещали лишь самые изуверские практики. И, как ни странно, в этой трезвой, почти циничной прагматичности было что-то разумное. Зло — не в методе, а в намерении. А его намерение было чистым. Он в это верил. Должен был верить. Движения его были точными, выверенными. Он соединил два браслета невидимой нитью Протеевых чар, создав между ними эхо-связь. Потом взял серебряный нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете. — Дай руку. Белла протянула ладонь, не глядя. Ее пальцы дрожали. Гарри взял ее руку — она была невероятно горячей по сравнению с его прохладной кожей — и быстрым, точным движением сделал неглубокий разрез поперек ладони. Она ахнула, больше от неожиданности, чем от боли, и тут же почувствовала, как к горлу подступает комок тошноты. Алая кровь тут же выступила из раны и ровной струйкой потекла в медную чашу, трансфигурированную из котелка. Звук был мягким, гипнотическим — кап-кап-кап. Гарри начал нашептывать слова ритуала на забытом языке, его голос стал низким, монотонным, сливаясь с тиканьем настенных часов в соседней комнате. Воздух вокруг них сгустился, наполнился запахом меди, озона и чего-то древнего, пыльного. Когда в чаше собралось достаточно темной, почти черной в этом свете жидкости, Гарри обмакнул в нее указательный палец. Кровь была теплой и липкой. Он встретился взглядом с Беллой. Ее глаза были широко распахнуты, в них читался животный, первобытный страх перед непонятным, перед магией, которая пахла железом и болью. Не отводя взгляда, он медленно, с невозмутимой сосредоточенностью хирурга, нарисовал сложный, спиралевидный узор у нее на лбу. Кровь ложилась ровными линиями, будто сама знала путь. Под его пальцем кожа казалась бумажной, а жизнь под ней — такой хрупкой. Он закончил рисунок, и последнее слово ритуала сорвалось с его губ как выдох. Ничего не взорвалось, не вспыхнуло. Но что-то щелкнуло. Чаша опустела, а узор на лбу Беллы на миг слабо померк, будто впитался внутрь. Все кончено. Молча, с той же леденящей эффективностью, Гарри надел один браслет ей на запястье, а второй — на свое. Легким прикосновением палочки залечил порез на ее ладони, оставив лишь тонкую розовую полоску. Затем смоченным в воде краем рукава аккуратно стер кровавый рисунок с ее кожи. От него не осталось и следа. — Ты стер его? — Рисунок стер, а магия осталась, — пояснил Гарри. — Не снимай этот браслет, иначе защита перестанет действовать. — Спасибо, — прошептала она, и в ее глазах читалась не только благодарность, но и трепет перед тем, что он только что совершил. — Не за что, — буркнул он, уже собирая инструменты. Спасибо было ему не нужно. Нужно было, чтобы это сработало.

***

Когда они вернулись, Элис сидела, уставившись в пустоту, карандаш судорожно скользил по бумаге. Джаспер стоял рядом, его обычно невозмутимое лицо было искажено беспокойством. Воздух в комнате сгустился, стал тяжелым, как перед грозой. — Что-то изменилось, — прошептала Элис, и ее голос звучал так, будто доносился из глубокого колодца. — Я вижу… комнату. Просторную. Деревянный пол. Зеркала… зеркала на всех стенах. И поручень… золотистый, по периметру. — Где? — голос Джаспера был тихим, но в нем билась сталь. — Не знаю… что-то мешает… туман. Он там. Сидит в темноте. Ждет. — Эдвард говорил, видения не всегда точны, — робко вставила Белла. Джаспер резко повернулся к ней, и его взгляд был подобен удару кинжала. — Элис видит выбранный путь. Если путь меняется — меняется и видение. — И курс, который выбрал ищейка, приведет его… в балетную студию? — поняла Белла, заглядывая в набросок Каллен. — Ты была там? — напряженно спросила Элис, очнувшись от видения. Белла побледнела. — Я… я занималась там в детстве. Там есть такая арка… на углу 48-й и Кактусовой улиц. Телефонный звонок прозвучал как выстрел. Элис схватила трубку. — Карлайл! — Голос Элис был ровным, как лезвие, без тени паники или радости. В нем звучала только холодная, кристальная ясность. — Я знаю, где он. Она замолчала, слушая что-то на другом конце, а затем начала говорить быстро, отрывисто, описывая зеркала, деревянные поручни, пустоту зала. Каждое ее слово висело в воздухе острым осколком. — Что бы ни заставило его сесть на самолет… он направляется именно туда. В эти комнаты. Затем она просто слушала, и тишина в номере стала звенящей. Гарри видел, как ее пальцы бессознательно сжимают трубку, оставляя на пластике тонкие трещинки. Целая вечность длилась эта минута. Потом она резко выдохнула: — Белла! Тебя! Свон, которая до этого казалась статуей из напряженных мускулов и страха, буквально сорвалась с места. Она почти выхватила телефон из рук Элис. Гарри поймал обрывок мягкого, знакомого тембра — Эдвард. Что-то внутри него сжалось, тупой и нелепой болью. Белла, прижимая трубку к уху, как к спасательному кругу, ушла в дальний угол комнаты, отворачиваясь к стене плечом. Ее шепот был неслышен, но по тому, как она судорожно вцепилась в шнур, было понятно всё. Гарри перевел взгляд на Элис. — Какие новости? — его собственный голос прозвучал хрипло. — Ищейка в воздухе. Летит сюда. Эдвард, Карлайл и Эмметт садятся на ближайший рейс следом, — она говорила четко, по-военному. — План прост: Эдвард забирает Беллу и увозит ее подальше. Мы с Джаспером остаемся, чтобы встретить гостя и… завершить охоту. «Эдвард заберет Беллу». Фраза отозвалась в голове Гарри неожиданно громким, глухим эхом. Не ревностью — нет. Скорее, чувством леденящей отстраненности, как будто его снова оттеснили на обочину чужой, давно расписанной истории. Он был здесь лишним, временным щитом, который вот-вот уберут, потому что прибыл настоящий защитник. «Мерлин, какая разница, — тут же яростно одернул он себя, чувствуя, как по щекам разливается жар стыда. — Ты можешь найти их где угодно, если что. Ты здесь не для этого. Ты здесь, чтобы остановить убийцу». — Я думаю, тебе стоит уйти с ними, — тихо, но настойчиво сказала Элис. Ее взгляд был не читающим мысли, а просто проницательным. Видящим слишком много. — Мы справимся. — Нет, — ответил Гарри сразу, без раздумий. Его голос не дрогнул. — Ни за что. В этот момент Белла положила трубку. На ее лице не было ни облегчения, ни счастья. Только решимость, закаленная страхом. — Я никуда не поеду, — заявила она, и ее тихий голос вдруг прозвучал с силой набата. — Пока он охотится за мной. Здесь моя мама! Я звонила ей, оставила сообщения… а если она решит вернуться раньше? Если он поймет, где ее искать? — Белла, — Элис подошла к ней и взяла ее руки в свои. Ее прикосновение должно было быть ледяным, но, кажется, именно сейчас оно было единственным, что могло удержать девушку от распада. — Мы остаемся. Розали и Эсме уже следят за Чарли. Мы не выпустим твою маму из виду. Мы справимся со всем. Доверься нам. Гарри видел борьбу на лице Беллы — страх за близких, недоверие, желание все контролировать. Он понимал это. Понимал до мурашек. В его груди отозвалось эхом это знакомое, сжигающее чувство ответственности, которое тянуло на дно. Наступила тягостная пауза. Гарри отвернулся к окну, уставившись на безликие фасады соседних зданий. За его спиной Каллены обменивались тихими, отрывистыми фразами — не словами, а скорее набором шипящих согласных и имен, понятных только им. Белла нервно ходила по комнате, ее шаги отдавались в тишине глухими ударами. Потом, без лишних слов, Джаспер вышел. Дверь закрылась за ним почти беззвучно. — Вы что-то решили? — наконец спросил Гарри, не отрываясь от окна. — Да, — ответила Элис. — Здесь оставаться нельзя. Слишком предсказуемо. Побудем немного в городе, затем двинемся в аэропорт. Нужно сменить локацию. Гарри резко обернулся, готовый возразить, что прятаться — не лучшая тактика, но в этот момент зазвонил телефон. Резкий, пронзительный трель в тихой комнате прозвучал как сирена. Элис взглянула на определитель номера, и ее безупречное лицо на миг исказилось неподдельным удивлением. Она этого не предвидела. — Это… мама, — прошептала Белла, и в ее глазах мелькнула паника. Она схватила трубку. — Алло? — Белла? Белла, где ты? — даже через всю комнату Гарри услышал высокий, дрожащий от беспокойства женский голос. — Мам, все в порядке, все хорошо, — голос Беллы стал мягким, успокаивающим, но ее пальцы побелели, сжимая пластик. — Слушай, дай мне минуту, я все объясню… Она отвернулась и, прикрыв трубку ладонью, быстрыми шагами вышла в коридор. Дверь притворилась, оставив в номере гробовую тишину. Гарри снова уставился в окно, но теперь уже ничего не видел. Он слышал лишь смутный гул ее голоса за дверью — сдавленный, полный лжи, которую приходится говорить самым дорогим людям, чтобы их спасти. Когда она вернулась, казалось, она постарела на десять лет. — Мама… она волнуется. Чует неладное. Хочет прервать поездку и вернуться в Финикс завтра же утром, — Белла произнесла это ровным, безжизненным тоном, будто зачитывала диагноз. — Кажется, я ее убедила не спешить. Кажется… И в этот самый момент дверь открылась, и в комнату вернулся Джаспер. Он вошел бесшумно, но с его появлением в воздухе что-то изменилось. На Гарри, словно теплое, тяжелое одеяло, накатила волна спокойствия. Не его собственного — наведенного, искусственного, но оттого не менее действенного. Это был не гипноз, а просто… отключение тревоги. Джаспер встретился с ним взглядом, и в его янтарных глазах читалось четкое послание: «Хватит. Дальше — дело профессионалов. Ты свое уже сделал». Гарри почувствовал, как челюсти сами собой разжимаются, а плечи опускаются. Он ненавидел это чувство — быть успокоенным, как нервная лошадь. Но в этой тихой, поглощающей волне была и доля правды. Он выдохнул. Битва еще не началась, но ощущение, что его уже отстранили от нее, было непреложным.

***

Аэропорт Финикса был не просто огромным — он был чудовищем из стекла, бетона и натянутого, как струна, человеческого напряжения. Они въехали туда в тот самый час, когда день, измученный жарой, начинал истекать золотом и багрянцем. Солнце, садящееся где-то за бесконечными взлетными полосами, окрашивало все в прощальные, тревожные тона, а Гарри казалось, что этот день, начавшийся в холодных предрассветных сумерках Форкса, тянется уже вечность. Эдвард должен был прилететь в аэропорт в четыре — гигантское сооружение, где эхо шагов растворялось под сводами, а светящиеся табло мерцали, как нервы мегаполиса. Белла, сидевшая рядом с ним, молча теребила край свитера, ее дыхание было частым и поверхностным. Настоящая паника, казалось, ушла, сменившись ледяным, отстраненным оцепенением. Защитный ритуал работал: вампиры, Элис и Джаспер, обсуждавшие что-то тихо у багажной ленты, почти не обращали на нее внимания. И Гарри поймал себя на том, что если не следить за ней сознательно, мысль о ее присутствии легко ускользает, как капля воды в море. Она была здесь и одновременно — уже нет. Призрак, ждущий своего спасения. Джаспер загнал их арендованную машину в лабиринт многоуровневого гаража, на четвертый этаж, пахнущий бензином, пылью и страхом. Лифт, плавно и бесшумно опустивший их вниз, казался капсулой, выныривающей из тишины в бурлящий ад зала прилета. Холл терминала встретил их ледяным воздухом кондиционеров и гулкой какофонией сотен голосов, объявлений и грохота багажных тележек. Элис и Джаспер замерли у огромного табло с вылетами, их глаза быстро скользили по бегущим строкам. «Нью-Йорк… Атланта… Чикаго…» — перечисляла Элис полушепотом, оценивая маршруты для бегства. Их спокойствие было профессиональным, отточенным, и от этого становилось еще тревожнее. Гарри отошел чуть в сторону, к табло прилетов. Цифры и названия городов мелькали, как в гипнотическом калейдоскопе. «Рейс AS 331, Сиэтл… Задерживается». Его взгляд выхватил нужную строчку: рейс из Сиэтла, на котором летел Эдвард. До посадки — 40 минут. Он уже собрался отойти, как цифры перед его глазами плавно изменились, сократив время прибытия на десять минут. Сердце Гарри не то чтобы забилось чаще — оно просто резко и отчетливо напомнило о себе. Глухой удар под грудной костью. Он с нетерпением ждал этой встречи. Ожидал так, что это удивляло его самого. С момента их последней, скомканной и полной недоговоренностей встречи прошло всего несколько дней. Но ему казалось, что прошли недели. Месяцы. Целая вечность одиночества и странной, непривычной тоски, которую он не мог и не хотел назвать по имени. А теперь… а теперь Эдвард прилетит, и они с Беллой исчезнут. Снова. На черт знает сколько времени. И эта мысль была как лезвие льда — острое и обжигающе-холодное. Он резко развернулся, гневно прогнав от себя эту слабость. Не время. Никогда не время. Вернувшись к Калленам, он сообщил голосом, лишенным всяких эмоций: — Самолет прилетает через тридцать минут. Джаспер кивнул, его взгляд на мгновение задержался на лице Гарри, просканировав, оценив. — Хорошо. Тогда найдем место и подождем. Здесь, на виду, — сказал он, и его слова звучали не как предложение, а как приказ. Они нуждались в контроле над пространством, в обзоре. Любое место для ожидания становилось временной крепостью. Они кивнули. Внезапно женщина с чемоданом на колесиках направилась к свободному креслу рядом с ними. — Извините, это место занято, — автоматически сказал Гарри, указывая на пустое пространство рядом с собой. Женщина что-то буркнула и откатила чемодан прочь. И тут мир взорвался. Ледяная молния ударила Гарри в самое сердце. Он замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Его взгляд, полный нарастающего, животного ужаса, медленно пополз к вампирам. И в их окаменевших лицах он увидел то же самое осознание. Черт. Черт, черт, ЧЕРТ! — Белла?! — его крик сорвался с губ хриплым шепотом. Они вскочили, сбивая с ног кресла. Ее не было. Ни в кафетерии, где пахло кофе и сдобой. Ни в туалете с едким запахом дезинфекции. Ни у машины, одиноко стоявшей в полутьме гаража. — Это моя вина, — прошептал Гарри, и слова обожгли ему губы, как кислота. — Мой ритуал… я сделал ее невидимой. Даже для нас. — Ты хотел как лучше, — Джаспер положил руку ему на плечо, и в этот раз его дар, поток спокойствия, наткнулся на стену панического, всепоглощающего отчаяния. — Мы найдем ее. И будем надеяться, что для ищейки она так же незаметна. — Она пойдет в студию, — сказала Элис, ее глаза были пусты, устремлены внутрь. — Это логично. — Это безумие — идти навстречу убийце! — возразил Джаспер, но в его голосе уже звучала горечь понимания. — Нет, Джаспер, она права, — голос Гарри прозвучал глухо, будто из-под земли. — Она хочет защитить своих. И не хочет, чтобы из-за нее пострадали вы. Воспоминания нахлынули черным, удушающим валом. Май. Запретный лес. Шепот Камня. Тени тех, кого он любил. И его собственный шаг навстречу смерти. Не такой уж и большой шаг, в конце концов. — Я понимаю ее, — просто сказал он. И затем, глядя им в глаза: — Я найду ее быстрее. Он не перемещался. Он проваливался. Тьма, что поглощала его при каждом прыжке, на этот раз не рассеялась. Она осталась — густая, абсолютная, лишенная времени и направления. Он не чувствовал своего тела, только осознание, скользящее в безвоздушной пустоте за миром. Но пустота эта была обманчива. В ней, словно в обратном негативе ночного неба, горели точки света. Не звезды. Души. Бессмертные, вечные, застрявшие между жизнью и не-жизнью. Они сверкали холодным, застойным сиянием — одни тускло, как угли, другие ослепительно и яростно, как белые карлики. Это зрелище было одновременно пугающим и прекрасным. Карта загробного мира, на которой он был единственным живым странником. Беллы на этой карте не было. Ее душа, смертная и хрупкая, не отбрасывала свечения в эту вечную ночь. Он не мог найти ее здесь. Но он мог найти охотника. И тогда он увидел его. Среди равномерно мерцающих огней вспыхнул один — не просто яркий, а ядовитый. Алый, пульсирующий гневной, ненасытной энергией. Маяк, зовущий не к спасению, а к погибели. Душа Джеймса. Она горела в этой тьме одиноко, как сигнальный костер на пустынном берегу, такой же отталкивающий и притягательный. В солнечной Аризоне, видимо, мало кто из его братьев решался бросить вызов дню. Гарри не раздумывал. Он устремился не телом — волей, яростью, отчаянием. Его сознание впилось в это алое сияние, как коготь. Он не просто взял курс. Он схватил эту душу, мысленно вцепившись в нее с такой свирепой силой, словно хотел выдрать ее с корнем из вампирской груди, разорвать на части прямо здесь, в этой запредельной тьме. Пусть почувствует. Пусть хоть на миг познает тот ужас пустоты, который он несет другим. Он мчался к этому свету, и пространство вокруг него искажалось, сжималось. Ощущение было невыносимым — падение в бездну, в центре которой горел враг. И пока он летел, сквозь нарастающий гул несуществующего ветра в его сознании прорезалась простая, неоспоримая мысль: Элис была права. Проклятьем или благословением он был, но ее дар не ошибся. Путь был выбран. И он вел прямиком к балетную студию.

***

Золотой закатный свет, пронизывающий высокие арочные окна, заливал балетную студию сиропом из пыли и теней. Деревянный пол блестел, как темный лед. Бесконечные зеркала отражали пустоту, множа ее до бесконечности. И в центре этой красивой, безжизненной ловушки стоял он. — Как любопытно, — голос Джеймса был мягким, почти ласковым, и от этого становилось только страшнее. Он стоял, прислонившись к станку, воплощение расслабленной, кошачьей грации. — Кажется, я приглашал только Беллу. Предупреждал, что будет с ее мамочкой, если она приведет подмогу. — Она сдержала слово. Здесь только я, — сказал Гарри, и его собственный голос прозвучал чужим, плоским. — Давай разберемся сами. Ты и я. Ищейка рассмеялся. Звук был легким, веселым, и он звонко отразился в зеркалах, создавая хор насмешек. — А ты мне нравишься, Гарри. Забавный. Сначала я не планировал убивать тебя… но теперь идея кажется все более привлекательной. Кто ты такой? На поле я счел тебя никем. Не чувствовал запаха. Но ты… ты умеешь удивлять. Он оттолкнулся от станка и пошел к Гарри. Каждый его шаг был бесшумным, плавным, хищным. Гарри чувствовал, как каждая мышца в его теле натягивается, как тетива. Молчание было его ответом. — Не возражаешь, если я оставлю Эдварду небольшой подарок? — Джеймс манерным жестом указал на маленькую цифровую камеру на подоконнике. Его красный глаз-объектив был направлен прямо на них. — Он должен увидеть все в деталях. Охота — для него. Ты ведь тоже ему дорог, не так ли? Меньше, чем Белла, конечно. Но достаточно. — Для него? — Гарри заставил себя дышать ровно. — Неужели ты думал, мне интересна эта заурядная девочка? — Джеймс приблизился, его лицо было добродушным, почти симпатичным. Ложь, за которой скрывалась бездна. — Она просто оказалась не в том месте и не в то время. А вот реакция Эдварда… о, это было прекрасно. На миг Гарри почувствовал странное облегчение. Значит, это не о Белле. Это игра, пытка для Эдварда. Но облегчение тут же сменилось новой волной леденящего ужаса. Значит, его смерть тоже станет частью этой пытки. — Тогда оставь ее в покое. Она тебе не нужна. — Но мне нужно дразнить Эдварда его игрушками. А теперь их у меня будет две. И тут что-то в Гарри щелкнуло. Страх, тревога, неуверенность — все это куда-то ушло. Осталась только холодная, ясная пустота. Пустота, которая знала, что делать. — Даже не надейся, — прошипел Гарри, и его голос прозвучал чужим, низким, полным обещания насилия. Он двинулся. Не шагнул — сорвался с места. Магия ставов рванула в мышцах, и его кулак, сжатый в камень, вонзился в грудь вампира с таким грохотом, будто на полной скорости столкнулись два автомобиля. Джеймс взлетел, как пустая консервная банка, и отшвырнуло его метров на десять. Но падения не было. Он перевернулся в воздухе с неестественной, кошачьей грацией и приземлился на носки, как гимнаст, завершающий сложнейший элемент. На его безупречном лице не осталось и тени насмешки. Там были изумление, мимолетный шок, а затем… восхищение. Дикое, первобытное, голодное восхищение. Охотник, наконец-то нашедший дичь, которая умеет кусаться. — КТО ТЫ ТАКОЙ?! — рык вампира потряс воздух, зазвенели уцелевшие стекла. Он присел, и вся его человеческая оболочка исчезла, обнажив хищную сущность. Он был клубком напряженных мышц, готовым к смертельному прыжку. Его улыбка превратилась в оскал, обнажающий ряд ослепительно-белых, бритвенно-острых клыков. Джеймс прыгнул. Это было не движение, а исчезновение и мгновенное появление перед Гарри. Поттер инстинктивно рванулся в сторону, к запасному выходу. Его тело отозвалось с резкостью, от которой свело живот. Он не умел драться — годы войны научили его колдовать, а не бить кулаками. Он умел выживать. Выживать, как в детстве, уворачиваясь от ударов Дадли и его дружков по темным переулкам Литтл Уингинга. Уворачиваться, падать, откатываться, подниматься и снова бежать. Но вампир был не толстым хулиганом. Удар, похожий на удар стального тарана, пришелся ему в бок. Гарри услышал приглушенный хруст и взвыл от невыносимой, слепящей белой боли. Он взлетел в воздух, беспомощно перекувырнулся и с оглушительным грохотом врезался в зеркальную стену. Стекло затрещало, покрывшись паутиной трещин, но выдержало, удержав его на миг в объятиях собственного искаженного, страдальческого отражения. Едва он успел вдохнуть, как Джеймс был уже там. Гарри, не раздумывая, трансгрессировал — недалеко, всего на пару метров вверх, на деревянные балки под потолком. Он повис на них, задыхаясь, чувствуя, как по ребрам расползается горячая, липкая волна агонии. — Мне все БОЛЬШЕ нравится наша игра, Гарри! — крикнул снизу Джеймс, его глаза сверкали в полумраке, как раскаленные угольки. — Какие еще фокусы в твоем репертуаре? — Всего один! — выкрикнул Гарри, спрыгнув вниз и трансгрессируя прямо за спину вампира в том же движении. Он впился пальцами в ткань его рубашки, и мир схлопнулся. Это была не просто телепортация. Он нырнул в щель между мирами, в ледяную, безвоздушную пустоту за гранью реальности, и увлек Джеймса за собой. Там, в абсолютном Ничто, где не было ни времени, ни пространства, он мотал тело вампира, как тряпичную куклу. Он чувствовал, как та древняя, порочная душа кричит в немом ужасе перед лицом небытия. Он выныривал и снова нырял, используя Джеймса как живой таран, врезаясь в стены, в балетные станки, в бесконечные зеркала. Грохот, звон бьющегося стекла, его собственное бешеное, паническое сердцебиение — все смешалось в оглушительную симфонию разрушения. И он опьянел. Впервые в жизни он чувствовал себя не жертвой, не пешкой в чужой игре. Он чувствовал себя богом. Богом ярости. Богом расплаты. Каждый удар, каждый сокрушительный удар телом вампира о твердь рождал в нем дикое, темное ликование. Но эта власть была наркотиком, выжигающим душу. Шестой прыжок дался мучительно, с хрустом, будто рвутся невидимые связки его собственной магии. Он просто вынырнул и швырнул вампира в самую дальнюю стену. Тот врезался в нее с такой силой, что огромное зеркало разлетелось на десятки тысяч осколков, обрушившись на пол серебряным ливнем. Гарри прислонился к уцелевшей стене, его грудь вздымалась, из горла вырывались хриплые всхлипы. Он молился, чтобы это путешествие по изнанке бытия убило тварь. Убило навсегда. Но ему не повезло. Из-под груды сверкающих осколков донесся звук. Не стон. Смех. Безумный, захлебывающийся, истерический смех, полный такого же экстаза, какой только что испытывал Гарри. Джеймс поднялся, сбрасывая с себя осколки стекла. Его одежда висела клочьями, по идеальной коже струились тонкие трещины, как по старому фарфору. Но в его алых глазах горел нечеловеческий, ликующий огонь. — И все-таки ты смог меня удив… АХ! Джеймс не договорил. Он исчез. Гарри, отупелый от боли и истощения, среагировал на долю секунды позже. Удар ногой, похожий на выстрел из пушки, пришелся ему в грудь и отшвырнул через весь зал. На этот раз зеркало не выдержало. Его тело пробило хрупкую поверхность, и он рухнул в пещеру из острых, блестящих осколков. Он инстинктивно закрыл лицо руками, и стекло звонко заскрежетало по его коже, не оставляя царапин. «Ставы держатся», — промелькнула единственная ясная мысль в хаосе боли. Он попытался встать на колени, и мир заплясал перед глазами. Ребра горели белым огнем, с каждым вдохом в груди что-то хрустело и кололо. А потом Джеймс был снова рядом. Он прижал Гарри к острым остаткам зеркальной стены, одной рукой вцепившись в его горло. Воздух перекрыло. В ушах зазвенело. Гарри схватился за его запястье, но его пальцы, еще минуту назад сокрушавшие металл, теперь скользили по холодной, неживой коже, как по граниту. Боль откликнулась огненным кинжалом в шее и по всему телу. Гальдраставы горели на его коже, требуя магии и платя за нее пульсирующей болью. Но их мощь была грубой, негибкой. Против столетней скорости и рефлексов это был молоток, когда нужен был скальпель. Он сжал бузинную палочку. «Вернись к тому, что знаешь. К тому, в чем ты силен». — Ступефай! — взревел он, уткнув палочку прямо в грудь вампира. Алый луч рванулся к Джеймсу. Тот не стал уворачиваться — он поймал заклинание грудью. Луч ударил, завибрировал и рассыпался в сноп искр, будто наткнувшись на невидимый, абсолютно непробиваемый щит. Джеймс лишь усмехнулся, стряхивая с пальцев остатки энергии. Этого хватило, чтобы переместиться чуть дальше от него. — Щекотно! Покажи еще! Сердце Гарри упало. Но огонь… Вампиры боялись огня. Он знал это еще из школьного курса. — Инсендио! — палочка описала широкую дугу. Из ее кончика вырвался не просто сноп пламени, а настоящий шквал, волна жидкого огня, которая должна была накрыть вампира целиком. И Джеймс среагировал. Он не стал поглощать или отражать. Он увернулся — с такой немыслимой скоростью, что исчез с места, оставив после себя лишь размытое пятно. Огненная волна ударила в зеркало, оплавив его в причудливые, стеклянные сосульки. Гарри тут же перенесся в другой угол, пытаясь поймать его в перекрестье. — Инсендио! — снова, и снова. Он создавал огненные ловушки, стены, кольца. Каждый раз Джеймс ускользал, его смех звенел в зале, как колокольчик. Он, казалось, даже не боялся — он играл. Играл с огнем, зная, что тот не достанет его. Мысль об Адском пламени — темном, всепожирающем проклятии — промелькнула в сознании Гарри, как черная змея. Он видел его в действии. Оно бы сожрало Джеймса за секунды. Но он также видел, как оно пожирает все на своем пути, не разбирая друзей и врагов, как вырывается из-под контроля. За окном — жилой квартал Финикса. Спальные корпуса, где люди смотрят телевизор, укладывают детей. Нет. Он не станет Волдемортом, даже чтобы убить монстра. Боль и отчаяние скрутили его в тугой узел. Что еще? Что может пробить эту нечеловеческую защиту? Стиснув зубы, он сосредоточился на самом темном, но точном из того, что знал. — Круцио! — прошипел он, вкладывая в слово всю свою ярость и боль. Багровый луч ударил Джеймса в грудь. Впервые на лице вампира дрогнула маска. Он не закричал, но его тело на миг свело судорогой, мышцы напряглись, как тросы. На его коже вздулись тонкие, алые прожилки. Он замер, его глаза расширились от шока. Работает! Но лишь на секунду. Проклятие было мощным, но оно было рассчитано на нервную систему, на способность чувствовать боль. У вампира не было живых нервов в привычном понимании. Был лишь древний, застойный инстинкт самосохранения. Джеймс встряхнулся, как бы сбрасывая с себя невидимые путы. Прожилки исчезли. — О-о-о… — он выдохнул, и в его голосе звучало странное уважение. — Вот это… было не щекотно. Это было интересно. Но, увы, недостаточно. Отчаяние стало ледяным. Время кончалось. Он должен был закончить это. Сейчас. Слова сорвались с его губ беззвучным шепотом, но магия в них была настоящей. Он чувствовал, как из него вырывается что-то темное, холодное, последний клочок его собственной души. Боль от свежих переломов была тупой, навязчивой гудящей нотой, под которую отчаянно метались мысли. «Огня он боится. Но его скорость… Я не могу накрыть его полностью. Нужно его остановить. Заставить замереть». И тут в голове, словно скользкая, холодная рыбка, всплыло воспоминание. Класс Защиты. Умение, которое он ненавидел, которым брезговал, которое было клеймом на его душе. Империус. Оно было таким… простым. Слишком простым. Всего одно слово. Слово, которое перерезало волю, как ножницами — шелковую ленту. Он знал, как это делается. Чувствовал ту ужасную, сладкую пустоту, когда заклинание накладывают на тебя. И теперь, глядя в насмешливые алые глаза Джеймса, он знал, что сможет. Его рука с палочкой поднялась почти сама собой. Голос прозвучал хрипло, но без колебаний: — Империо. Не было ни зеленой вспышки, ни жуткого луча. Просто… тишина. Не физическая, а внутренняя. Заклинание легло на Джеймса, как невидимая паутина высочайшего шелка. Гарри почувствовал это — странное, отвратительное соединение. Он ощутил на мгновение холодную, древнюю, извилистую реку вампирского сознания. Полную хищных инстинктов, жажды, скуки и извращенной радости от игры. И — о чудо — оно сработало. Джеймс замер. Совершенно. Его насмешливый оскал застыл. Мышцы расслабились. Он стоял, как прекрасная, жуткая мраморная статуя, глаза остекленели, уставившись в пустоту. Полная покорность. Абсолютная власть. «Теперь, — пронеслось в голове Гарри. — Сейчас. Пока он не двигается. Инсендио. Полная мощность. Сожги его дотла. Это единственный шанс». Его палочка дрогнула, нацеливаясь прямо в грудь вампира. Слова заклинания уже вертелись на языке. Он видел в мысленных глазах, как огонь охватывает бледную кожу, как она чернеет и трескается, слышал нечеловеческий вопль… И не мог. Пальцы свело судорогой. Горло сжалось. Перед глазами встали не красные глаза Джеймса, а другие глаза. Зеленые, как его собственные, полные любви и самопожертвования. Голос Снейпа: «Посмотри на меня…». Он уже убивал. Но убить вот так? Это была не самозащита в горячке боя. Это было бы хладнокровное убийство. Пусть и чудовища. Пусть и для спасения других. Он отдавал приказ, а заклинание выполняло казнь. Он становился не солдатом, а палачом. «Но он убьет Беллу! Убьет Эдварда! Он чудовище!» — кричал в нем голос разума, полный ярости и страха. «А ты станешь убийцей. Снова. Уже сознательно, — отвечал тихий, неумолимый голос, звучавший как голос Дамблдора. — Ты пересечешь черту, с которой нет возврата. И на этот раз не будет оправдания «войной» или «незнанием». Эти пару секунд колебания растянулись в вечность. Его рука дрожала. Воля, державшая проклятие, дала микроскопическую трещину. И этого хватило. Ледяная река вампирского сознания взбурлила. Древняя, чудовищная воля, спавшая под шелковыми нитями заклятья, рванулась, как зверь из капкана. Гарри почувствовал, как связь рвется с болезненным щелчком где-то в глубине мозга. Стеклянный блеск исчез из глаз Джеймса. Их вновь заполнило живое, безумное веселье и… новое, жгучее желание, смешанное с яростью. — ВАУ! — он сделал глубокий, театральный вдох, будто только что вынырнул из воды. — Вот это ДА! Ты… ты вошел в мою голову! Это было… невыразимо! Никто и никогда… — Он тряхнул головой, и его улыбка стала опасной, как лезвие бритвы. — Но, видимо, тебе не хватило духу довести дело до конца. Жаль. Теперь моя очередь. Он двинулся вперед, и это уже не была игра. Это была стремительная, безжалостная атака. Гарри отпрыгнул, трансгрессировал, но выдохся. Боль и пустота после сломанного Империуса делали его медленным. Удар пришелся по ребрам, и Гарри услышал новый, отвратительный хруст. Он отлетел, врезался в остатки зеркала, и мир поплыл. Джеймс был уже над ним, его рука занесена для решающего удара. В его глазах — торжество и легкая досада, что игра закончилась так скоро. И тогда, глядя в эти алые глаза, Гарри заставил себя. Не через ярость. Через усилие. Через преодоление всего, во что он верил. Он сгреб в кулак остатки своей магии, свою боль, свой страх за других, свою ненависть к этому существу и… свою готовность заплатить за это любую цену, даже цену своей души. Палочка в его руке, зажатая между телом и полом, дернулась. Не было времени на слова. Не было сил на сложное заклинание. Был только один финал. Один абсолют. Последний аргумент, перед которым бессильны скорость, сила и даже древняя воля. Он выдохнул в пол, в пыль и кровь, одно-единственное слово, пропитанное отчаянием и решением: — Авада… — хрип, больше похожий на стон. Зеленый свет, яркий и безжалостный, как вспышка ядерного взрыва, заполнил зал. Он ударил Джеймса прямо в грудь. И… ничего. Не «почти ничего». Совсем ничего. Зеленое сияние окутало вампира, заиграло на его коже, проникло внутрь — и растворилось. Будто его выпили. Будто сама концепция смерти, которую несло в себе заклинание, не имела власти над тем, кто уже давно перешел ее грань и застрял по ту сторону. Джеймс замер. Он посмотрел на свою грудь, потом на Гарри. Его лицо исказилось не болью, а глубочайшим, потрясающим изумлением. А затем — безудержным, истерическим восторгом. — И все-таки ты смог меня удивить, Гарри. Признайся, скажи мне, кто ты такой? Твое сердце бьется, я отчетливо его слышу, но обычные люди не способны на такое.– вампир подлетел к нему в мгновение ока, а Гарри слишком поздно среагировал на его выпад. Джеймс пинком швырнул его в зеркальную стенку, и в этот раз она разбилась под его телом, осыпая его острыми осколками. Гарри рефлекторно закрыл голову руками, но ни один из них не оцарапал его. Палочка отлетела куда-то при падении. Он пытался встать, думая, не треснули ли у него ребра, когда вампир снова пригвоздил его к стене, и почувствовал, как по его щекам текут слезы — не от боли, а от осознания того, что он только что сделал. И того, что даже это не сработало. Не так, как должно было. Гарри стоял, прижатый к стене. Внутри него была пустота. Холодная, абсолютная пустота. Он выстрелил всем своим арсеналом — от огня до самого темного из проклятий. И ничего не сработало. Ни заклинания боя, ни заклинания контроля, ни заклинание смерти. Его магия, весь его мир, его сила — все оказалось бессильно против этого чудовища. Именно в этот миг полной, сокрушительной беспомощности мысль пришла к нему. Не как озарение, а как тихий, ледяной приговор, вынесенный самому себе. Он не может его победить. Не может убить. Не может даже как следует ранить. Но он может его остановить. — Ну что, может, расскажешь? — голос вампира был ласковым, почти любопытным. Он отломал длинный, зловеще сверкающий осколок зеркала и медленно, с преувеличенной нежностью, провел им по левому запястью Гарри. — Хотя… знаешь, думаю, Белла расскажет куда больше. Она, наверное, уже у самого входа. Чувствую, как ее страх витает в воздухе… Ох… Черт. Нет. Боль пришла запоздало — обжигающая, режущая, предательская. Гарри посмотрел вниз. Темный, сложный узор гальдрастава на его запястье был теперь перечеркнут ярко-алой, пульсирующей линией. Знак нарушен. Магическая цепь разорвана. Сила, дарившая крепость его телу, иссякла, утекла вместе с каплями крови, падающими на битое стекло. Теперь он был снова просто человеком. Хрупким. Сломанным. Следующий удар сломает ему кости. Следующий — разорвет плоть. — Белла не придет, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, и каждое слово обжигало разорванную внутренность. — Она… с Эдвардом. Они уже над Атлантикой. Джеймс шумно, с блаженством втянул воздух, и его зрачки расширились, превратившись в две черные, бездонные пропасти в море алого. Сладкий, металлический, искрящийся аромат крови Гарри наполнил комнату, заглушив запах пыли и страха. — О, как мило, что ты так рьяно их защищаешь, — прошептал он, и его губы растянулись в блаженной, почти чувственной улыбке. — Но ты лжешь. Я слышу твое сердце. Оно бьется так громко… так громко и быстро. Она близко. Очень близко, не так ли? И вот тогда Гарри понял. Окончательно и бесповоротно. Каллены не успеют. Его ставов не хватит. Его хитрости, его магия — все это было лишь фоном для древнего, беспощадного хищника. Он проиграл. Не в бою — в самой его сути. Он был бурей, а Джеймс — утесом, о который разбиваются все волны. Безысходность, черная и бездонная, как та пустота между мирами, поднялась из его нутра и сдавила горло ледяной рукой. Отчаяние стало физическим, душащим комом. Его руки бессильно опустились. А потом левая рука, та самая, с перерезанным, предавшим его ставом, медленно, словно против своей воли, поднялась и вцепилась в шею Джеймса. Не чтобы задушить — силы не было. Чтобы удержать. Приблизить. Гарри встретился с ним взглядом. В его собственных глазах, он знал, отражалась та самая пропасть. Вампир лишь рассмеялся на это, зная, что Гарри не сможет переломать ему шею. — Ты же не думаешь, что я поверю в это? — прошипел Джеймс, но в его голосе впервые зазвучала тень… неуверенности? Он сжал запястье Гарри, и кости захрустели под нечеловеческим давлением. — Теперь я тоже лгу? — серьезно спросил Гарри, разжигая огонь на своей второй руке. Тон его стал тише, несмотря на то, что глаза по-прежнему метали молнии. Смех Джеймса резко оборвался, и Гарри мог поклясться, что увидел тень страха на глубине его глаз. Гарри не ответил. Он просто сосредоточился. Отключил боль. Отключил страх. Вслушался в шум собственной крови в ушах, в гул отступающего сознания. Вспомнил тепло фениксового огня, сжигающего грехи. Не тепло — жар. Ярость стихии, подчиняющейся воле. — Ты все еще слышишь мое сердце? — голос Гарри был тихим, надорванным, и от этого становилось в тысячу раз страшнее. Каждое слово было ледяной иглой. — Я слышал, ваша порода… отлично горит. Хочешь проверить лично? Прямо здесь, прямо сейчас? И он почувствовал власть. Не над огнем. Над ситуацией. Над страхом. Над собственной неминуемой гибелью. Он стоял на краю пропасти, но этот край был вымощен его волей. И он знал — знал с леденящей душу ясностью — что может утянуть за собой в пламя все, что угодно. И единственной причиной, по которой он все еще не попытался его сжечь, было знание, что он может не успеть сжечь его, а Джеймс вполне мог сломать ему шею всего одним движением руки. А потом взяться за Беллу. Ищейка попытался отпрянуть, но Гарри держал его с силой обреченного, для которого боль больше не имеет значения. — Я предлагаю тебе сделку, Джеймс. — СДЕЛКУ? — ищейка захохотал, но смех был надтреснутым, нервным, лишенным прежней уверенности. — Я сломаю тебе шею быстрее, чем ты выдумаешь следующую хитрость! — До сих пор не сломал, — перебил его Гарри, и его глаза, отражающие голубое пламя, сверкали безумием. — Кто знает… может, в тот самый миг, когда ты будешь ее ломать… я подожгу нас обоих? И этот зал? И все, что в нем есть? Стоит ли тебе эта девчонка… такого костра? Джеймс замер. Его алые глаза сузились до щелочек, выискивая в лице Гарри ложь, слабость, блеф. Он не нашел ничего. Только безумную, абсолютную, самоубийственную искренность. — И что же ты можешь предложить? — наконец процедил он, и в его тоне, впервые за весь вечер, появилась осторожная, хищная жадность. Гарри горько, искаженно усмехнулся. История, черт побери, повторялась. Трагифарс, в котором он всегда играл одну и ту же роль — роль разменной монеты. Расплата за все, за что он не должен был платить. Гарри горько усмехнулся такой шутке судьбы. Или это была лишь ошибка, из которой он не вынес урок? Май. Запретный лес. Шепот Воскрешающего камня: «Позови нас, и мы пойдем с тобой». Финикс. Балетная студия. Шепот отчаяния в его собственной душе: «Позови смерть… и она придет за тобой». — Мою жизнь в обмен на жизнь Беллы, — сказал Гарри, и слова прозвучали так четко, так спокойно, что будто не его голосом. — Мою кровь в обмен на ее. Это все, что у меня есть. И все, что тебе нужно. Тишина, повисшая после этих слов, была тяжелее любого удара. В ней отчетливо слышалось биение его собственного сердца — гулкий, навязчивый стук в висках. И в этой тишине родилась горькая, почти ироничная мысль: Мальчик-Который-Выжил пришел умереть. История, замкнувшаяся в идеальный, порочный круг. Он выжил, чтобы снова и снова подставлять шею под удар. Только на этот раз не будет Фоукса, не будет материнской защиты. Только холодный расчет и цена, которую он готов заплатить. В памяти на миг всплыли другие голоса — не смех, а гогот, дикий и торжествующих. Пожиратели Смерти в старом поместье Малфоев. Но нет. Реальность была тише и страшнее. Джеймс не засмеялся сразу. Он замер, изучая Гарри с головы до ног, будто пытаясь разглядеть подвох в каждой клеточке его избитого тела. А потом смех все же вырвался — но это был не веселый хохот, а низкое, раскатистое, безумное ржание, полное такого изумления и восторга, что от него по спине пробежали ледяные мурашки. Он смеялся так, будто услышал лучшую шутку за все свои долгие века. Но смех оборвался так же внезапно, как и начался, когда он увидел лицо Гарри. Ни тени сомнения. Ни страха. Только усталая, абсолютная решимость. И в алых глазах вампира что-то вспыхнуло — не смех, а острый, хищный интерес, холодный, как лезвие ножа. Они сверкнули в последних лучах заходящего солнца, проникающих сквозь разбитые окна, и в этом блеске было что-то нечеловечески древнее и опасное. — Следует воздать вам должное, — произнес Джеймс, и его голос стал тише, задумчивее. — Люди не перестают меня удивлять. Вы, такие хрупкие, такие мимолетные… а у некоторых из вас начисто отсутствует инстинкт самосохранения. Или эгоизм. Но позволь спросить… почему? — Он сделал шаг ближе, не угрожающе, а как ученый, приближающийся к редкому экспонату. — Ты ведь даже не любишь ее. Нет, я бы почувствовал это. Эдварда она выдала с головой — каждый ее вздох, каждый взгляд кричал о нем. А ты… ты смотришь на нее как на задачу. Как на долг. Он замолчал, его взгляд, пронзительный и аналитический, скользил по лицу Гарри, выискивая малейшую трещину. И вдруг его брови поползли вверх. Щелчок понимания был почти слышен. — О… — выдохнул он, растягивая звук. — О-о-о… — Его губы медленно растянулись в улыбку, широкую и непомерно довольную, обнажая идеальный ряд ослепительно-белых, смертоносных клыков. — Так вот в чем дело! Конечно! Как я мог не догадаться сразу? Все дороги ведут к нему. Эдвард. Не Белла. Никогда не Белла. Ты здесь из-за него. «Твою мать», — пронеслось в голове у Гарри, ледяной волной стыда и ярости. Он пытался сохранить лицо каменной маской, но чувствовал, как предательское тепло разливается по щекам, а сердце, будто сорвавшись с цепи, начинает молотить так, что, казалось, его стук эхом отдается по всему опустевшему залу. Каждый удар кричал правду громче любых слов. — Чем вас всех так притягивает этот мальчишка? — с искренним, почти философским любопытством спросил Джеймс, покачивая головой. — Но, должен отдать ему должное, за его счет я славно повеселился. И повеселюсь еще. — Так ты принимаешь мое предложение или нет? — выпалил Гарри, ненавидя этот разговор, ненавидя то, как вампир копается в самых больных, самых спрятанных уголках его души. Ему уже осточертело это цирковое представление. — Зачем мне это? — Джеймс развел руками с преувеличенным недоумением. — Я… — Затем, что моя кровь даст тебе СИЛУ! — перебил его Гарри, и голос его сорвался на крик, хриплый, полный накопленного отчаяния и бешенства. Он больше не мог это держать в себе. — Ты все хотел знать, кто я?! Так вот я — волшебник! Маг! В моих жилах течет не просто кровь, а магия! Та самая, за которой ваша проклятая порода охотилась веками! Ради которой вампиры вырезали целые деревни! Зачем тебе кровь какой-то девчонки, если моя сделает тебя быстрее, сильнее и в тысячу раз опаснее любого из твоих сородичей?! Ты видел, на что я способен! Скажи мне, Джеймс, разве я лгу?! Последняя фраза вырвалась оглушительным воплем, от которого задрожали оставшиеся на стенах осколки стекла. И вместе с криком из него будто вышла часть того чудовищного напряжения, что копилось все эти бесконечные дни. На миг стало даже легче — пусто, но легче. Джеймс не ответил сразу. Он замер, втянув воздух, и его ноздри дрогнули. Казалось, он не просто слушал, а пробовал слова на вкус, выискивая в них сладость правды. И нашел. Его глаза загорелись новым светом — уже не любопытством, а алчной, всепоглощающей жадностью. Жадностью старого скряги, нашедшего сундук с золотом. — А знаешь что?.. Хорошо! — он осклабился так, что лицо его стало похоже на маску праздника. — Я принимаю твое предложение! Я и подумать не мог, что на этой охоте мне перепадет такой куш! Волшебная кровь… ну надо же! — Он засмеялся коротко, нервно. — Я тебе верю. Странно, но верю. Я не поверил кое-кому… о, очень давно. Сотню лет назад. Он говорил о таких, как ты. А я счел его сумасшедшим стариком. Но теперь… теперь я понимаю. Он не лгал. И ты… ты тоже не лжешь. Он подошел вплотную, и его голос стал сладким, вкрадчивым, как шепот искусителя. — Я выпью тебя до дна, Гарри. Медленно. По капле. Буду наблюдать, как свет угасает в твоих глазах. Но не ради силы, понимаешь? Нет. Ради Эдварда. Чтобы он знал. Чтобы он наверняка знал, что кто-то отдал за него свою жизнь, свою волшебную, драгоценную жизнь. И он будет страдать. О, как он будет страдать! А его драгоценная, скучная Белла будет рядом, будет пытаться его утешить… — Он закрыл глаза, наслаждаясь картиной. — Я бы многое отдал, чтобы увидеть выражение его лица в тот миг. Гарри болезненно скривился, сжимая челюсти. Но он не отступил. Он отпустил пламя на своей руке — оно погасло с тихим шипением — и вместо этого стальной хваткой вцепился в свободное запястье Джеймса. Кожа под его пальцами была гладкой и холодной, как морской камень. Вампир выглядел слегка удивленным, но тут же сжал в ответ запястье Гарри с такой силой, что кости затрещали. — Ты же не думал, что я просто поверю тебе на слово? — скривил губы Гарри в подобие улыбки. Несмотря на боль, в груди вспыхнуло странное, мрачное удовлетворение. Он снова держал нити в своих руках. Пусть это были нити, ведущие его на плаху. Но это были его нити. — Полагаю, на это не стоило и надеяться, — сухо кивнул Джеймс. — И как же ты собираешься это провернуть? — Как ты уже мог заметить, — Гарри взглянул на него взглядом, в котором не осталось ничего, кроме холодной стали, — у меня есть пара козырей в рукаве. Но сделка будет честной. — Он прижал ладонь вампира к своей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. — Ты слышишь его? Оно не солжет. Гарри сжал губы. Адреналин и отчаяние смешались в странный, ясный коктейль. Он не собирался проигрывать. Даже здесь. Даже в этом. — Хорошо, — прошептал Джеймс, и в его голосе впервые зазвучало нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Ты очень… любопытный человек, Гарри. И знаешь, мне даже будет немного жаль убивать тебя. Жаль, что ты человек, а не наш. Но раз уж ты так настаиваешь… — Он манерно взмахнул свободной рукой, как дирижер, дающий начало симфонии. — Продолжай. Гарри перехватил его руку в еще более крепкую, мертвую хватку, боясь, что тот передумает в последний миг. Внутри все сжалось в ледяной ком. — Я, Гарри Джеймс Поттер-Блэк, клянусь добровольно отдать свою жизнь и кровь вампиру Джеймсу… «Ты волшебник, мать твою», — прошипела в голове ярость, обращенная на самого себя. — Мезричу, — сладко подсказал вампир, и его пальцы похолодели еще сильнее. «Ты гребаный Повелитель Смерти», — добавил внутренний голос, полный горькой иронии, когда Гарри почувствовал знакомый леденящий холод, нарастающий у него за правым плечом. — Джеймсу Мезричу, — повторил Гарри, — если он поклянется никогда и ни при каких обстоятельствах не вредить Изабелле Свон и клану Калленов, прямо или косвенно, по умыслу или без оного. И да будет… Смерть нам свидетелем. Воздух в комнате замер. Не метафорически. Температура упала на несколько градусов, пыль перестала кружить в лучах уличных фонарей. И за правым плечом Гарри возникла тень. Невидимая для Джеймса, но ощутимая как ледяное дыхание в самый затылок, как прикосновение савана к коже. Том стоял там, в своем безупречном облике, и смотрел на них с холодным, безразличным, голодным интересом. — Эта формулировка… несколько шире нашей договоренности, — попытался возразить Джеймс, но его голос дрогнул. Он почувствовал присутствие. Древнее, безликое, бесконечно большее, чем он сам. — Другой не будет, — сказал Гарри, и в его голосе не осталось места для споров. Он чувствовал Смерть за спиной. Чувствовал ее одобрение. Или равнодушие. Какая, в сущности, разница? Тонкая, черная, как ночь без звезд, нить выползла из пустоты у плеча Гарри и обвила их сцепленные руки. Прикосновение было ледяным и жгучим одновременно, оставляя на коже ощущение вечного мороза. — Теперь твоя очередь, — прошептал Гарри, и его дыхание стало белым облачком на холодном воздухе. Джеймс сглотнул, его алые глаза на миг метнулись по сторонам, ища невидимого свидетеля. — Я, Джеймс Мезрич, клянусь… с великим удовольствием принять твою жизнь и кровь, Гарри Джеймс Поттер-Блэк… и не вредить Изабелле Свон и клану Калленов. Вторая нить, такая же черная и неумолимая, сплелась с первой, впиваясь в кожу. Боль была острой, пронзительной, но быстротечной, как удар молнии. На запястьях, когда они разжали руки, остались лишь тонкие белые шрамы, будто от старых, идеально заживших ожогов. Печать сделки. Печать обречения. — Итак, Гарри, — Джеймс выдохнул, и в его глазах загорелся чистый, ничем не замутненный, почти религиозный голод. — Жребий брошен. Пора платить. Гарри опустил руки. Он не закрыл глаза. Он гордо вскинул голову, подставляя уязвимую, пульсирующую артерию на шее. Его дыхание было на удивление ровным. Его взгляд, полный ледяного, уничтожающего презрения, буравил собственное отражение в алых, ликующих глазах убийцы. В этом взгляде была вся его жизнь: боль, потеря, борьба и странная, горькая свобода, которая приходит, когда терять уже нечего. Просто. Всегда было просто. Подвести себя к самому краю. И утянуть за собой в бездну еще одно чудовище. Джеймс не стал медлить. Он вжал Гарри в стену из острых осколков, и десятки лезвий впились ему в спину, в затылок, в плечи. А затем его рот, пахнущий медью и смертью, обрушился на шею Гарри. Боль была запредельной. Это не был укус. Это было разрывание, распиливание, уничтожение. Острые, как бритвы, клыки безжалостно пронзили кожу, мышцы, вонзились в самое горло, в трахею, в плоть. Гарри хотел закричать, но из разорванной глотки вырвался лишь клокочущий, беззвучный хрип, похожий на звук лопающихся пузырей. Его руки судорожно вцепились в клочья рубашки вампира, не чтобы оттолкнуть — чтобы удержаться в этом адском, кровавом мире хотя бы на миг дольше, чтобы засвидетельствовать свою собственную гибель. Он чувствовал, как его кровь — горячая, живая, наполненная магией и самой его душой — хлещет из рваной раны, заливая ему грудь, рубашку, руки вампира, капая на битое стекло с монотонным, гипнотическим отзвуком. Джеймс пил. Глубоко, жадно, с животными, хлюпающими глотками и содроганиями беспредельного наслаждения. Каждый глоток был пылающим ножом, выворачивающим его существо наизнанку. Сила, жизнь, свет — все утекало с каждой каплей. Тьма наползала на края зрения, сперва черными точками, затем бархатными волнами. Звон в ушах становился все громче, заглушая все остальные звуки. Сквозь этот нарастающий, оглушительный гул он услышал рычание Джеймса — низкое, победное, экстатичное. Последним ясным желанием, всплывшим из трясины угасающего сознания, было простое, детское: увидеть солнце. Еще раз. Хотя бы краем помутневшего зрения. Напоследок. Из последних, нечеловеческих сил — остатков магии, воли, просто животного инстинкта — Гарри открыл глаза. Веки были свинцовыми, мир — расплывчатым и затянутым кровавой пеленой. Он искал золото. Искал багрянец. Искал хоть отсвет того тепла, что когда-то грело его лицо во дворе на Тисовой улице или в окнах Хогвартса. Но солнце уже сдалось. Оно ушло, не оставив прощального луча. В высоких пыльных окнах балетной студии теперь горел только холодный, синюшный свет уличных фонарей, и он был безжалостно точен. И все, что он увидел — лишь тьму. Не просто темноту комнаты. А силуэт, стоящий чуть в стороне, вне круга этого искусственного света. Тома Реддла. Смерть. Он не приближался. Он просто ждал, зная, что его час настал. И на его губах, в этом совершенном, мертвом лице, играла не улыбка радости или насмешки. Это была дьявольская улыбка абсолютного, бескрайнего торжества. В его взгляде была вечность, и в этой вечности не было для него места. В этом взгляде не было ни злобы, ни милосердия. И Гарри Джеймс Поттер-Блэк умер. Не со вспышкой зеленого света. Не с последним, спасительным заклинанием на устах. Он умер тихо, в луже собственной волшебной крови, в стальных объятиях чудовища, купившего его жизнь по сделке, которую он заключил сам. Умер, глядя в пустые глаза вечности. И тьма, наконец, стала совершенной.