Сквозь сумрак

Лето в Форксе было именно таким, каким Гарри его себе и представлял: вечные зеленые туманы стали лишь немного теплее под июньским солнцем, но стоило зайти в лес, как тень и сырость брали свое, окутывая все густым, прохладным покрывалом, от которого по коже бежали мурашки. И тем не менее ему довелось застать пару ясных солнечных дней — тех редких, когда небо над полуостровом расчищалось до хрустальной синевы. Эти дни он бессовестно просидел дома, и в этом была своя горькая ирония. Большую часть недели он просто не вылезал из четырех стен. Либо сидел на открытой террасе, зарывшись в стопку книг, набранных еще весной, либо пытался сосредоточиться на изучении беспалочковой магии по пыльным, пахнущим временем фолиантам. Но слова расплывались перед глазами, мысли ускользали, как вода сквозь пальцы. Иногда, когда читать надоедало до тошноты (все-таки он не был гиком уровня Гермионы, чей голос в голове теперь звучал с укоризной), он шатался по окрестностям. А пару раз, когда тоска сжимала горло особенно туго, забирался подальше в чащу, доставал из снитча свою старую, верную «Молнию» и взмывал в небо. Он больше не мог находиться в этих стенах, где тишина гудела в ушах, а каждый предмет напоминал о его одиночестве. Он почти бегом поднялся в спальню, достал из рюкзака «Молнию». Ту самую, подаренную Сириусом. Дерево древка, отполированное до блеска годами полетов и прикосновений, было прохладным и живым под его пальцами. На нем все еще виднелись царапины и подпалины. Это была не просто метла. Это была летопись его жизни. Последняя нить, связывающая его с тем миром, с тем Гарри, каким он был раньше. Он не стал переодеваться. Просто накинул старую клетчатую рубашку, застегнул ее на одну пуговицу и вышел за порог. Лес начинался прямо за его участком, могучие ситкинские ели и западные красные кедры стояли, как молчаливая стража, уходя ввысь и вглубь, в сизую пелену тумана. Гарри закинул ногу через метлу, крепко обхватил древко — и оттолкнулся от земли. Первые мгновения были всегда одни и те же — короткий, щекочущий живот рывок вверх, когда земля резко уходит из-под ног, и ветер бьет в лицо, заставляя глаза слезиться. Но затем наступало то, ради чего он это делал. Свобода. Он набрал высоту, пронзая нижний слой тумана, и оказался над ним. Под ним лежало море облаков, разорванное в нескольких местах темными, бархатистыми пятнами вершин гор. Солнце, невидимое с земли, здесь сияло ослепительно, заливая все золотым светом. Воздух был холодным, кристально чистым и таким разреженным, что каждый вдох обжигал легкие, пробуждая каждую клетку тела. Гарри дал волю метле. Он не летел куда-то. Он парил. Расслабил хватку, позволил ветру нести его, куда тому вздумается. «Молния» была частью его, отзывалась на малейший перенос веса, на легчайшее движение запястья. Это был танец, в котором партнером была сама стихия. Он спикировал вниз, в разрыв облаков. Мир вновь обрел цвета — но уже другие, неземные. Бескрайние леса Олимпийского полуострова расстилались под ним, как гигантский, вздыбленный зеленый ковер. С высоты они казались мягкими, бархатистыми, прошитыми серебристыми нитями рек и темными шрамами каньонов. Где-то вдали сверкала, как разбитое зеркало, гладь озера Кресент, а за ним угадывалась серая полоска океана. Гарри рванул вперед, резко наклонив древко. Ветер превратился в оглушительный рев, вырывающий из горла непроизвольный крик — не страха, а восторга. Он нырнул вдоль склона горы, едва не касаясь лапчатых ветвей гигантских елей, ощущая на лице брызги влаги с хвои. Птица, сорвавшаяся с ветки, с испуганным криком метнулась в сторону. Он был быстрее. Он был свободнее. Он поднялся почти вертикально вверх, к самой вершине одной из гор, где скалы, голые и мокрые, чернели под небом. На мгновение он застыл в воздухе, балансируя на грани падения, чувствуя, как сердце бешено колотится в такт с бешеным ритмом полета. Отсюда было видно все. Бескрайность. Вечность. Его собственные проблемы, его боль, его запутанные чувства к Эдварду, тяжесть кольца на пальце — все это вдруг съежилось, стало микроскопически маленьким, ничтожной пылинкой в этом грандиозном, неумолимом пейзаже. «Я жив, — подумал он, и мысль эта была простой и ясной, как горный воздух. — Я дышу. Я лечу». Он закрыл глаза, доверившись метле и инстинкту. И в этой слепоте другие чувства обострились до болезненности. Он чувствовал, как холодный воздух обтекает его тело, как солнечное тепло греет один бок, а с теневой стороны тянет ледяным дыханием ледников. Слышал отдаленный грохот водопада где-то в долине, крик одинокого орла, шелест миллионов листьев внизу, сливавшийся в непрерывный, величественный гул — само дыхание земли. Он летел долго. Пролетал над глубокими, поросшими мхом ущельями, где даже в полдень царил зеленоватый полумрак. В какой-то момент он просто остановился, завис в воздухе, свесив ноги. Тишина здесь была абсолютной, неземной. Даже ветер стих. Он сидел на своей метле посреди неба, и мир лежал у его ног — дикий, прекрасный, равнодушный. И в этом равнодушии было странное утешение. Природа не осуждала, не требовала, не ждала. Она просто была. И он, на этом куске дерева и щетины, в этой одинокой точке между небом и землей, тоже просто был. Солнце начало клониться к западу, отливая облака розовым и персиковым. Пора было возвращаться. Последний раз он окинул взглядом открывающуюся панораму, впитывая в себя это ощущение безграничного пространства и свободы, пытаясь сохранить его, как талисман, про запас. Разворот. Плавное, но быстрое скольжение вниз, вдоль темнеющего склона горы. Он летел уже не так бешено, а плавно, почти нежно, прощаясь. Лес внизу поглощал сумеречные тени, превращаясь в темно-зеленое, колышущееся море. Когда он наконец коснулся земли на своей поляне, ноги на мгновение подкосились, непривычные к твердой опоре. Он стоял, опираясь на метлу, тяжело дыша. Щеки горели от ветра и холода, в глазах стояли слезы — то ли от скорости, то ли от чего-то еще. В груди было пусто и светло. Усталость — но хорошая, физическая, очищающая. Он благодарно погладил рукой гладкое дерево «Молнии». И лишь когда он вернулся в дом, и дверь закрылась, отсекая свежий воздух, а привычная тишина вновь обволакивала его, это светлое чувство стало медленно, неотвратимо утекать, как вода сквозь пальцы. Но крохотная его частица, как заноза, осталась внутри. Напоминание о том, что где-то там, над облаками, он все еще может быть свободным. Хотя бы на время. Но дом был пуст. И тих. И слишком велик для одного человека. И как только дверь закрывалась за его спиной, уныние накатывало с новой, сокрушительной силой, затягивая в знакомую, липкую трясину. Прошло девять дней. Девять дней, за которые он ни разу не видел ни Эдварда, ни Беллу, ни кого-либо из Калленов. Элис звонила пару раз, приглашая на вишневые пироги Эсме, звуча в трубке солнечно и беззаботно. Оба раза он отнекивался — то внезапными делами по дому, то неважным самочувствием. И не сказать, чтобы Элис ему верила — в паузах он слышал ее легкое, понимающее дыхание. Но она, к его удивлению, проявила такт. Не настаивала. Не вломилась к нему, как тот ураган, каким была обычно. Это была странная, почти благородная уступка с ее стороны. Потому что если бы она надавила — он бы сдался. А это означало бы встретить Эдварда. А на это у него не было сил. Поттеру было все еще мучительно неловко вспоминать вечер выпускного. В тот момент, в темноте у его дома, все казалось таким правильным, единственно возможным, таким логичным. А теперь, при свете дня, эти воспоминания обжигали стыдом. Он мог поклясться, что сгорит дотла, едва увидит Эдварда и его привычную, невозмутимо-вежливую маску. Или, что хуже, — насмешливые искры в тех янтарных глубинах, которые видели его насквозь. То, что произошло между ними в тот майский вечер, было чем-то совершенно новым для Гарри. Он мог бесконечно убеждать себя, что просто очень устал, что ему отчаянно нужна была поддержка, опора. И это была правда. Но лишь крошечная ее часть, верхушка айсберга. А под водой таилась истина, простая и неудобная: он этого хотел. Ему нравилось, как Эдвард мягко, почти невесомо, перебирал его волосы прохладными пальцами. Нравилось, как те же пальцы касались его голой шеи, пылающих от стыда и чего-то еще щек. Мерлин, ему так нравилось стоять в его объятиях — в этом коконе из тишины, прохлады и абсолютного внимания, — что он готов был повторять это снова и снова, пока ноги не подкосятся и мир не померкнет. А тот поцелуй… вернее, то призрачное касание губами виска… о нем он даже думать боялся. Это было сродни искусной пытке — медленному, капельному введению яда прямо в сердце. Яда надежды. И именно поэтому все его мысли в первые дни крутились исключительно вокруг него. Что это значило? Просто жест утешения? Дружеская поддержка? «А мне о тебе позаботиться нельзя?» Звучало искренне. Но Гарри не верил. Он не мог представить, чтобы Рон, будь ему нужна эмоциональная поддержка, поцеловал его в висок. Даже с Гермионой, а она все-таки девушка, максимум, на что он был способен, — это дружеские объятия. Нелепые танцы в полупустой палатке под музыку из колдорадио. Не это. Он злился. На Эдварда — за то, что перешел какую-то невидимую черту. И на себя — за то, что позволил. За то, что до сих пор хочет позволять. У Эдварда была Белла. И при всем внутреннем безумии, на которое Гарри иногда был способен, он не мог допустить, чтобы что-то смутное, неясное между ними разрушило то, что уже было. Он хотел поступать правильно. Но раз за разом предавал это желание, следуя за своими эгоистичными, запретными порывами. Он чувствовал себя лицемером. Ханжой. И потому принял решение: держаться подальше. Или, по крайней мере, выдерживать дистанцию, приемлемую для друзей, раз уж сам он был бессилен против своих желаний. Девять дней он как-то продержался. Но, будем откровенны, Элис особо не наседала, а Эдвард… Эдвард вообще не звонил. Гарри не знал, что это значило, но пока такое молчание его вполне устраивало. Оно давало иллюзию контроля. Хрупкую, как первый лед, но все же.

***

После завтрака Поттер еще с полчаса провалялся в ванне, пока вода не стала прохладной, а пальцы не сморщились. Затем не спеша собрался к Джейкобу, с которым они договорились встретиться, чтобы протестировать мотоцикл. С собой он не взял ничего, кроме своего стандартного набора: обе палочки, и снитч, в котором покоилась мантия-невидимка. Даже телефон оставил на тумбочке — пусть мир подождет. День с самого утра обещал быть унылым, под плотной, непробиваемой пеленой серых облаков, исключающей даже намек на солнце. Гарри накинул старую, потертую на локтях рубашку и трансгрессировал на самую окраину резервации квилетов, под темную, влажную сень вековых елей. Дорога была совсем рядом, так что на случай лишних вопросов всегда можно было отговориться добрым попутчиком. Уже знакомая дорога до старого, выкрашенного красно-коричневой краской дома Блэков не заняла много времени. Поселок был почти пуст, лишь на детской площадке вдалеке резвилась малышня. Из приоткрытых дверей большого гаража доносилась ритмичная музыка, так что Гарри направился прямо туда. Джейкоб был там. Он сидел на широком, потрескавшемся полене в заляпанных маслом джинсах и старой, когда-то белой футболке, с сосредоточенным видом копошась в каком-то механизме, чье назначение было для Гарри полной загадкой. — Привет. — А, Гарри, привет, — Джейкоб махнул ему рукой, испачканной черным, и улыбнулся своей ослепительной, белоснежной улыбкой. Гарри показалось, что парень с момента их последней встречи стал еще шире в плечах, будто продолжал расти не вверх, а вширь. — Как дела? — Да все норм. Как сам? Как Белла? — Все в порядке. Беллу не видел с выпускного, но, думаю, у нее тоже все хорошо. — Я почти собрал «Кавасаки». Осталась пара мелочей, и можно пробовать заводить. — Замечательно! Я могу чем-то помочь? — Можешь проверить исправность свечей зажигания? Гарри растерянно уставился на Блэка, и тот рассмеялся — громко, искренне. — Ладно, шучу. Займусь этим сам. Ты вообще когда-нибудь имел дело с мотоциклами? — Ну… я катался на мотоцикле моего крестного, он научил меня азам. Но с тех пор, как его не стало, ни разу не садился. — Сочувствую. А твои… родители? — Они умерли, когда я был младенцем. — О, черт, прости, — Джейкоб перестал улыбаться, и между его густыми бровями легла глубокая складка. — Моя мама погибла в автокатастрофе, когда я был маленьким. Меня растила сестра Рейчел с отцом. А теперь Рейчел уехала в колледж, а отец… оказался в инвалидной коляске. Хреново. — Хреново, — тихо согласился Гарри. В этом коротком слове была целая вселенная чужой боли, которая так знакомо отзывалась в его собственной. — А ты собираешься поступать куда-нибудь? — Не знаю. Некоторые колледжи дают квоты для ребят из резервации — моя сестра так пролезла, но она умница. А я… — он пожал мощными плечами. — Наверное, найду работу механиком в Форксе, буду отцу помогать. А ты куда? — Еще не думал, — скривился Гарри. Этот вопрос за последние месяцы успел обрасти для него болезненной аурой. Каждый второй учитель или одноклассник считал долгом поинтересоваться его планами. У него оставался еще год, так что пока можно было отмахиваться общими фразами, но он с ужасом предчувствовал, что в следующем году его окончательно затюкают. Когда Джейкоб закончил с таинственной железкой, они наконец выкатили из гаража старенький, но бодрый на вид «Кавасаки». — Вау, он выглядит… здорово. — Точно, — усмехнулся Джейкоб, — особенно по сравнению с тем металлоломом, который ты мне притащил. Ну что, пробуем. Свечи не самые новые, я их на распродаже взял, но клялись, что мотоцикл будет как новенький. Вчера пытался завести — выхлоп неровный, что-то тут не так. — Хорошо. Что мне делать? — Садись, заводи и немного погазуй, а я послушаю. Гарри кивнул и ловко перекинул ногу через черное седло. Мотоцикл Сириуса был похож, только массивнее, так что ощущения были знакомыми. Двигатель завелся с первого раза, но работал с перебоями, издавая хриплое, кашляющее урчание. Джейкоб, присев на корточки, хмуро слушал, кивая и что-то бормоча себе под нос. — Попробую поменять свечи на другие, — заключил он, заглушив мотор. — Хорошо, — кивнул Гарри, слезая. — Если от меня что-то требуется, только скажи. И за работу я, конечно, заплачу. — Ну… — Джейкоб замялся, потирая затылок. — Я все расходы подсчитаю. — Ладно. А сейчас давай я хоть чем-нибудь помогу, — Гарри улыбнулся, засучивая рукава. — Неловко как-то, что я свалил всю работу на тебя. — Пока ты мне за это платишь, я не возражаю, — рассмеялся Джейкоб. Поттер улыбнулся в ответ. По радио заиграли старые, знакомые гитарные гриффы Kansas, и в гараже стало по-домашнему уютно. Гарри не знал, сколько они просидели так — в облаке запахов бензина, масла и старого дерева, под аккомпанемент классического рока. Он, под чутким руководством Джейкоба, справлялся с несложными задачами, а тот болтал о жизни, о школе, о планах на лето. И вот, в перерыве между песнями, разговор, осторожно подталкиваемый Гарри, наконец свернул на ту самую, щекотливую тему. Щекотливую для Джейкоба, ведь Гарри приехал сюда во многом ради этого. — Помнишь, ты рассказывал легенду вашего племени на Первом пляже? Мне очень понравилось, но я ничего не нашел по этой теме. — Да уж, наши истории не очень-то афишируются, — Джейкоб усмехнулся, вытирая руки тряпкой. — И среди бледнолицых о таком не принято распространяться. — О, понимаю, — немного разочарованно протянул Гарри. — Я и так, наверное, слишком много сболтнул тогда… Отец, если узнает, по голове не погладит. Хотя это же всего лишь древние байки, — фыркнул Джейкоб. — Наши старейшины очень любят их рассказывать у костра, когда кто-то из детей подрастает. Главное — не уснуть от скуки. Гарри вежливо улыбнулся, но внутри похолодел. Этот путь, очевидно, вел в тупик. — Здорово. Это что-то вроде обряда инициации? — Хм… не знаю. Скорее, просто повод послушать стариков и нахаляву сожрать запеченных на углях сосисок и рыбы, — парень рассмеялся. — С чего такой интерес, Блэк? Ты прямо как Белла, выспрашиваешь вдруг о таком. Вас что, общая ботаническая муха укусила? Гарри развел руками, изображая невинность. — Не знаю, просто любопытно. Не сочти за грубость, я впервые близко общаюсь с кем-то из резервации, и то, как сохранилась ваша культура, даже в таких мелочах, это занятно. Хочется знать то, чего не знают другие. Джейкоб фыркнул, но без злобы. — А, по-моему, скука смертная. Хотя я уважаю наших старейшин, но, признаться, эти детские сказки про «белых» и волков мне уже порядком надоели. Хотя иногда к нам приходит Отшельник — один из старейшин, который уже давно живет далеко от племени. Он рассказывает что-то новое. Да и сам он довольно забавный старик. Живет в лесу в какой-то хибаре и разговаривает с курицей, будто она понимает. Кажется, у него не совсем лады с головой. Но мы его уже давно не видели, может, умер давно. Еще когда я был маленьким, он выглядел как древняя мумия. — Сколько ему лет? — Не знаю. Как-то мы с Квилом и Эмбри играли у реки в лесу, забрели слишком далеко и на спор решили пробраться в дом к Отшельнику. Он нас, конечно, заметил и знатно орал тогда, и прокричал что-то вроде: «Опять ты пришел воровать мои помидоры, Билли? Так и знай, я все расскажу Эфраиму!», чуть не выпорол нас ремнем, — Джейк рассмеялся. — Мы кое-как ноги унесли. Я потом спросил у отца, и он сознался, что в детстве они тоже бегали к старому Отшельнику — он уже тогда был похож на мумию. В тот день я поклялся себе, что больше не сунусь в лес дальше ручья Якилис. Джейкоб улыбался, вспоминая беззаботное детство, и Гарри улыбался вместе с ним. Это было так похоже на их с Роном и Гермионой вылазки от Филча. Но про Отшельника и ручей Якилис он запомнил крепко. Зерно информации было брошено. Остаток дня прошел так же легко: они смеялись, болтали, Джейкоб пригласил Гарри на ужин, и тот согласился. Билли Блэк поначалу смотрел на гостя с прохладной настороженностью, но после бутылки пива и разговора о моторах лицо его потеплело.

***

На следующий день Гарри решил заглянуть к Белле. Пришел после обеда, надеясь застать ее одну и — тайно молясь — чтобы Эдварда не было. О том, что можно было позвонить, он вспомнил, только подняв руку, чтобы постучать. Полицейской машины у дома не было — Чарли на службе. Хорошо. Чарли ему нравился, и, кажется, взаимно, но сейчас нужно было поговорить начистоту, без свидетелей. Дверь открылась почти сразу, и на пороге предстала Белла в пижамных штанах, с волосами, собранными в небрежный пучок, и с легким румянцем на щеках. Из дома тянуло умопомрачительным запахом чего-то домашнего, сытного. — Доброе… утро? — неуверенно начал Гарри. — Нет, я давно встала, — смущенно улыбнулась она, отступая вглубь. — Привет, заходи. — Помочь с готовкой? — спросил Гарри, скидывая кофту на стул в прихожей. — Не надо, почти все готово. Ты голодный? — Нет, я поел. Как каникулы? — М-м, ничего. Вроде могу спать до обеда, но организм все еще в учебном режиме, — вздохнула она, снимая прихватки. — А ты как? — Нормально. Вчера был у Джейкоба, один мотоцикл почти готов. — Правда? Молодец он. Мой пикап тоже он починил. Хотя я все еще не понимаю, зачем тебе два мотоцикла? — Эм… ну, чтобы был? — неуверенно рассмеялся Гарри. — Честно, сам не знаю, зачем купил второй. Может, оставлю его Джейкобу. Белла повернулась к нему, и одна ее бровь изящно поползла вверх в немом вопросе. — Все англичане такие транжиры? — в ее голосе звучала легкая, добрая насмешка. Ведь она-то сама копила себе на машину, подыскивая самые дешевые варианты, когда приехала сюда. Даром, что Чарли купил ей пикап сам. По крайней мере, сэкономленные деньги она могла потратить на колледж. — Не знаю, может, только я такой, — развел руками Гарри. Белла рассмеялась и выключила плиту. — Ты точно не хочешь есть? — Точно. Но если есть черный чай, я бы не отказался. — Кажется, где-то был, — пробормотала она себе под нос, роясь в шкафчиках среди коробок с хлопьями и засохшего печенья. Между ними повисло неловкое молчание, пока вода закипала, и Белла, видимо, чтобы его заполнить, спросила: — Так зачем пришел? Просто так или.? — Эм, да. Вообще-то, хотел поговорить, — кивнул Гарри, вертя в пальцах перечницу. — О чем? — О том, что ты уже обо мне знаешь, — осторожно начал он. — И о чем у нас не было возможности поговорить раньше. Белла поставила перед ним кружку с темнеющим чаем и села напротив, устремив на него внимательный, серьезный взгляд. — Ну, ты знаешь, что я… владею магией. Ты видела это своими глазами. Но ты не задаешь вопросов. Это… сбивает с толку. — Вопросов было много, — тихо призналась Белла. — Но Эдвард сказал, что не лучшее время тебя ими донимать. Что лучше дождаться, когда ты сам решишь рассказать. Гарри удивился. Эдвард вступился за него? Попросил дать ему время? В груди что-то теплое и колючее кольнуло одновременно. — Хорошо, — кивнул он, и в этом кивке была благодарность за ее терпение. — Спасибо тебе за это. И теперь, прежде всего, я должен сказать тебе правду, какую есть. То, что ты знаешь о магии… что видела собственными глазами… — он сделал паузу, подбирая слова, которые звучали бы менее жестоко. Не нашел. — Это незаконно. По законам моего мира, я должен был стереть тебе память сразу, как только ты узнала. Или, на худой конец, сделать это сейчас, сию минуту. Он увидел, как ее глаза расширились, и поспешил добавить, смягчая удар: — Я ни разу не использовал при тебе свою официальную палочку — ту, что зарегистрирована в американском Министерстве Магии. Риск меньше, но он все же есть. Они могут отследить нестандартные магические всплески, аномалии… Но ты — моя подруга. Поэтому я не буду действовать за твоей спиной. Я даю тебе выбор. Только от тебя зависит: хочешь ли ты помнить, что магия существует, что я… такой, какой есть? Или позволишь мне стереть эти воспоминания, чтобы жить в безопасности и неведении? — Что? — Белла выглядела не столько испуганной, сколько возмущенно-ошеломленной. На ее лице смешались страх и какое-то горячее негодование — против несправедливости, против самой этой необходимости выбирать. Гарри даже на мгновение развеселило это сочетание, такое живое и человеческое. — Это… опасно? Для тебя? Или для меня? — Нет… не совсем. Не в том смысле, как ты думаешь. Давай ты спокойно доешь, — он кивнул на ее тарелку, — а потом мы спокойно все обсудим. Ладно? Девушка молча кивнула, и в следующие несколько минут она расправилась с обедом с такой сосредоточенной скоростью, что Гарри едва сдержал улыбку. Тарелка со звоном полетела в раковину, и они, словно по молчаливому согласию, поднялись в ее комнату — подальше от возможных ушей, под сень личных вещей и знакомых запахов. — Итак? — Белла устроилась на кровати, поджав ноги, и устремила на него испытующий, серьезный взгляд. — Насколько это опасно на самом деле? Если… если мне придется забыть? Гарри занял ее компьютерное кресло, откатившись чуть в сторону, чтобы не давить на нее пространством. — Стирание памяти — очень тонкое и сложное искусство. Но на данном этапе, пока знаний мало, риск для тебя минимален. Я сам в этом не силен, но у меня есть подруга, Гермиона. Она гений, величайшая ведьма нашего поколения. Я уверен, она смогла бы сделать это безупречно, не оставив и следа. Он сделал паузу, его лицо стало серьезнее. — Но если нарушение раскроют авроры из МАКУСА — нашего Министерства — они проведут стирание принудительно. Стандартной процедурой. И сотрут не только память о магии… но, возможно, и о вампирах тоже. Все, что связано со сверхъестественным. — Он увидел, как она побледнела, и быстро поднял руки, как бы отводя самую страшную мысль. — Но они не причинят тебе физического вреда, Белла. Это не больно. Просто… будет пустота на месте воспоминаний или они заменят их чем-то безобидным и обыденным. — Нет, я не об этом! — она резко покачала головой, и в ее глазах вспыхнула настоящая тревога. — Я о тебе, Гарри! Тебя могут за это арестовать? Или… что у вас вообще делают в таких случаях? — Что? Нет! — Гарри оторопело моргнул. Он так сосредоточился на ее безопасности, что даже не подумал, как это прозвучит с ее стороны. Хотя он и не был большим знатоком магического законодательства США, в памяти всплыли обрывки разговоров, строки из той бесконечно разворачивающейся брошюры, которую ему вручили при регистрации палочки… — Насколько я помню, сейчас закон смягчили. За раскрытие магии не маггловскому родственнику или близкому другу… полагается штраф для волшебника и принудительный Обливиэйт для маггла. То есть стирание памяти. Так что технически, тебе его сделают в любом случае, если узнают. — Значит, мне все равно сотрут память? — ее голос прозвучал тише, в нем зазвучала обреченность. — Не обязательно! — поспешил он возразить. — Пока нас не поймали — нарушения как бы и нет. Поговорка «не пойман — не вор» в нашем мире тоже работает. Если мы будем осторожны, если я не буду использовать рядом с тобой зарегистрированную палочку… никто и не узнает. Это наш риск. Наша тайна. — Хорошо, — осторожно кивнула Белла, обдумывая. — Главное, чтобы из-за этого не пострадал никто из нас. Но… а как же Эдвард? И все Каллены? Ты сказал, эти… авроры могут стереть память и о них? Гарри вздохнул, запуская пальцы в волосы. — Юридически вампиры классифицируются как разумные волшебные существа. Так что формально — да, подпадают под закон о сокрытии. Фактически же… Волшебники и вампиры не в ладах уже много столетий. Между нашими мирами — стена недоверия и старых обид. Так что это парадокс: закон существует, но вряд ли кто-то станет его применять ради вампиров. Магическое сообщество предпочитает делать вид, что их не существует вовсе. — Волшебники и вампиры не в ладах? — Белла приподнялась на локте, ее любопытство явно перевесило страх. — Что это значит? Почему? Что между вами произошло? Гарри покрутился на стуле, задумчиво прикусив губу. Он чувствовал себя на минном поле. — Боюсь, я не могу рассказать тебе этого, Белла. Извини. Каждая новая деталь, каждый факт о моем мире — это дополнительный риск для тебя. Крючок, за который могут зацепиться, если начнут рыться в твоей памяти. — Но почему? — в ее голосе прозвучала легкая обида. — Я же никому не расскажу! Я могу хранить секреты! — Дело не в том, что я тебе не верю, — мягко сказал он. — Я верю. Безоговорочно. Но если авроры начнут процедуру… они не будут аккуратны. Они будут вычищать все, что связано с магией, ковыряясь в твоих воспоминаниях, как в старом сундуке. И выдирая один кусок, могут повредить соседний. Могут зацепить что-то важное, что-то, что делает тебя тобой. Пока таких кусков — воспоминаний о магии — мало, риск невелик. Но чем больше ты знаешь, чем глубже погружаешься… тем выше шанс, что ты выйдешь из этого не совсем собой. Поэтому, — его голос стал очень тихим и серьезным, — я и предлагаю подумать об этом сейчас. Пока не поздно. — Что? Нет, Гарри, я не хочу забывать тебя! — она выдохнула это почти шёпотом, но с такой силой, что у него сжалось сердце. — Ты меня не забудешь, — поспешил он успокоить. — Сотрется только знание о магии. Для тебя я останусь просто Гарри Блэком. Парнем из Англии, с которым ты ходила на политологию, которому помогала с уроками. Пожалуйста, подумай об этом очень серьезно. Я не буду тебя торопить. У тебя есть время. Но ты должна понимать всю тяжесть этого выбора. Даже если ты решишь помнить… я не смогу делиться с тобой больше ни историями, ни объяснениями. Ради твоей же безопасности. — Гарри нахмурился и отвернулся к окну, за которым начинал накрапывать мелкий, унылый дождь. Ему претила роль палача, выносящего приговор дружбе. — Это нечестно, — тихо вздохнула Белла, прижимая к груди подушку, как щит. — После всего, что мы прошли… это кажется особенно жестоким. «Еще как», — мысленно, с горькой горечью, согласился Гарри. Он и сам не знал, что выбрал бы на ее месте. Выбрал бы знание, даже ценой риска? Или безопасное неведение? — Я знаю. Прости. — Почему ты вообще даешь мне выбор? — спросила она, и в ее глазах читался немой вопрос: «Зачем ставишь меня перед таким?» — Потому что ты заслуживаешь честности. И потому что я не вправе решать за тебя. Это твоя жизнь, твоя память. Не моя. Она молчала, переваривая это. Потом, словно собравшись с духом, сказала: — Я до сих пор не поблагодарила тебя как следует. За то, что было в студии. Эдвард сказал… ты спас меня. Хотя я до сих пор не понимаю, как ты выжил. Я была уверена… когда зашла, он вцепился тебе в горло. Это было ужасно. — Ну, как видишь, горло цело, — Гарри слегка приподнял подбородок, обнажая шею, на которой не было ни шрама, ни следа. Только гладкая кожа и биение пульса под ней. — И все равно — спасибо. Я понимаю, что поступила глупо, повелась на уловку, но… — она замолчала, глядя в свои руки. — Но? — Я думала, у него моя мама. Я слышала ее голос в трубке. Настоящий. А это… оказалась просто запись из детства. — Я… понимаю, — тихо сказал Гарри, и в его голосе прозвучало глубокое, личное сочувствие. Он слишком хорошо знал цену таким иллюзиям, такой боли. Он откинулся на спинку стула, пытаясь дать ей пространство, и взгляд его беспомощно заскользил по комнате. И остановился на стопке книг на тумбочке. Под раскрытым «Грозовым перевалом» виднелся синий корешок с тиснением: «Легенды квилетов». В памяти тут же всплыли слова Джейкоба: «Ты прямо как Белла, выспрашиваешь…» Удача? Или новая головная боль? В груди что-то екнуло — смесь азарта и вины. — Это у тебя… книга о квилетах? — спросил он как можно небрежнее. — Хм? А, да. Купила после поездки в Ла-Пуш, из любопытства. — Можно взглянуть? Она молча кивнула. Гарри встал, взял книгу. Листая страницы, чувствовал, как учащается пульс. Карты, легенды, упоминания старых верований… — Интересно. Можно я возьму почитать? На пару дней? — Конечно. Бери. Но с чего вдруг такой интерес? — в ее голосе снова зазвучало легкое подозрение. Гарри поднял на нее глаза. Врать не хотелось. Но сказать правду — снова втянуть ее в опасные игры. — Извини, Беллз, — он виновато улыбнулся. — Это из категории «совершенно секретно». Чем меньше ты знаешь — тем крепче спишь. Поверь мне. Белла на секунду обиженно надула губы, но потом ее лицо смягчилось пониманием. Она кивнула, принимая правила этой странной, опасной дружбы. — Хорошо. Я понимаю. — Спасибо, — сказал Гарри, и в этом слове была и благодарность за книгу, и за ее доверие, и за то, что она пока еще здесь, помнит все, и дает ему шанс все исправить. Какой бы путь она ни выбрала.

***

Дома Поттер сразу, с каким-то почти жадным облегчением, взялся за книгу. Это была не просто удача — это был ключ, упавший прямо в руки, когда он уже начал терять надежду. Отбросив все дела, он заварил крепкий черный чай, устроился в самом глубоком кресле у камина (хотя огонь не горел, поза была привычной, уютной) и погрузился в чтение. Но чем дальше он листал пожелтевшие страницы, тем сильнее нарастало разочарование. История о прародителе племени, Куоттии, была красивой, эпичной, но совершенно бесполезной. Легенда о Тис-ти-Лал, вызывающей гром своими огромными крыльями, вызвала у него лишь сухую усмешку — подозрительно похоже на описание громовеста из учебника Ньюта Скамандера. Ни то, ни другое не приближало его к разгадке главного: как квилеты оборачивались волками? И могли ли обращаться в других животных? Упоминание ручья Якилис на секунду заставило его сердце екнуло, но и это оказалось тупиком — очередная страшилка о великанше, пожирающей детей. И тем не менее, по мере чтения его все больше охватывало странное чувство дежавю. Слишком много общего с его собственным, волшебным миром. Оборотни, вампиры, великаны, громовые птицы… все преподносилось как сказка, но Гарри-то знал, что за каждой такой «сказкой» стояла суровая, а иногда и кровавая реальность. Возникла дикая мысль: а не были ли квилеты когда-то, в глубокой древности, частью магического сообщества? Еще до того, как был возведен железный занавес Международного Статута о Секретности, разделивший миры? Куоттии, если он существовал, вполне мог быть могущественным шаманом-волшебником. Но даже дочитав книгу до конца, до самой задней, потрепанной обложки, Гарри не нашел ответа. Была легенда о старом вожде, чей дух скитался по миру, обманутый соплеменником, и затем попросил волка занять его тело, чтобы спасти племя. Поэтично. Но абсолютно не практично. Как это знание помогало сейчас? Оставался один путь. Прямой и, вероятно, трудный. Гарри твердо решил: завтра же он отправится на поиски того самого старого Отшельника.

***

Утро выдалось таким, каким обычно бывают утра в Форксе, — туманным, сырым, с мелким, пронизывающим дождичком, монотонно барабанившим по крыше. Но к полудню природа, словно сжалившись, сделала передышку: тучи разошлись, уступив место бледному, размытому солнцу, которое озарило землю неярким, но долгожданным светом. Собравшись в свой импровизированный поход, Гарри вдруг с неприятной ясностью осознал провал в планировании. Где искать ручей Якилис? Спросить у Джейкоба? Рискованно — парень уже начинал коситься на его повышенный интерес. Каллены? Они, наверняка, знали каждый квадратный дюйм этих лесов, но ручей, судя по легенде, находился на территории квилетов — земле, куда вампирам, по негласным законам, хода не было. Оставался один, скучный, но надежный вариант — библиотека. В летнюю субботу библиотека Форкса была пуста и тиха, как гробница. Пыль висела в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь высокие окна. Женщина за кафедрой выдачи — миссис Стоун, как гласил бейджик, — удивилась его появлению не меньше, чем он сам этому факту, и проводила его пристальным, подозрительным взглядом, пока он бродил между стеллажей, словно он задумал украсть или, того хуже, испортить бесценные фолианты. Отчаявшись найти нужный раздел самостоятельно, Гарри сдался и подошел к ней. Оказалось, нужные ему карты и атласы прятались в самом дальнем углу, у стеллажа 24А, где давно перегорела лампочка. Но дневного света хватало. Гарри нашел несколько подробных карт, склонился над ними, водил пальцем по извилистым синим линиям — Квиллают, Богачиел, Сол-Дюк, Калавах, огибавшая Форкс с севера, Хо на юге… Но нигде — нигде! — не было даже намека на ручей Якилис. Это начинало раздражать. — Извините, — снова обратился он к библиотекарше, чувствуя себя школьником, не справившимся с заданием. — Я делаю небольшой краеведческий проект. Мне нужно найти ручей Якилис, но на всех картах его нет. Вы не слышали о таком? Должен быть где-то недалеко от реки Квиллают, в районе Ла-Пуш. Миссис Стоун скептически приподняла бровь. — Никогда не слышала. Живу здесь всю жизнь. Вы уверены, что он существует? — Уверен, — кивнул Гарри, стараясь звучать убедительно. — Ну, местные карты старые и неполные. Давай поищем в интернете. Они прошли к древнему, гудевшему системным блоком компьютеру. Запрос «ручей Якилис» не выдал ничего, кроме ссылок на какие-то сомнительные форумы. — И где вы о нем узнали? — спросила она, смотря поверх очков. — Из этой книги. — Гарри протянул ей «Легенды квилетов». Она пролистала указанный отрывок, и ее лицо выразило вежливое сомнение. — Молодой человек, это же сборник легенд. Сказки. Вы уверены, что ручей — не вымысел? Гарри был уверен. Но как это доказать? Он лишь упрямо кивнул. Миссис Стоун вздохнула, но открыла цифровую карту высокого разрешения. Те же реки, те же леса, те же горы. Но затем она увеличила масштаб в районе, указанном в книге. — Видите эти извилистые линии? — она ткнула пальцем в едва заметные, прерывистые черточки, змейкой бегущие по массиву леса. — Они не подписаны. Скорее всего, это пересохшие или сезонные русла. Возможно, ваш ручей — один из них. Просто его уже нет на современных картах. Надежда, слабая, как луч солнца в тумане, вспыхнула в груди Гарри. — Вы можете распечатать для меня этот участок? — Три цента за лист. Цветной — шесть. Через десять минут Гарри держал в руках восемь листов А4, которые он торопливо склеил прозрачным скотчем в импровизированную карту-мозаику. Миссис Стоун, наблюдавшая за этим процессом, вдруг смягчилась. — Знаете, кажется, я знаю, кто может вам помочь. Если это легенды квилетов, то спросить нужно у них. Друг моего мужа из резервации, Джейсон Васанкари. Он работает поваром в кафе у Сью. Может, он что-то слышал. Гарри мысленно поклонился ей в ноги. — Спасибо вам огромное, миссис Стоун. — Не за что. Удачи с проектом, — она кивнула, и в ее глазах мелькнуло одобрение. Он уже направлялся к выходу, когда взгляд его упал на выставочный стеллаж с книгами местных авторов и классикой. Среди них был старый, потрепанный томик «Франкенштейна» Мэри Шелли. Желтоватые страницы, мягкая обложка с потертым тиснением. Что-то дернуло его — воспоминание? Эдвардова комната, та же книга на кушетке, нотный лист вместо закладки… Он резко отогнал эту мысль, но рука уже тянулась к книге. Просто так. На удачу. Или чтобы заполнить ту тишину, что грозила навалиться вечером. — И эту тоже, пожалуйста, — сказал он, возвращаясь к кафедре.

***

Кафе «У Сью» пахло жареным беконом, кофе и старым деревом. Гарри, устроившись у дальнего края стойки, спросил барменшу о поваре Джейсоне. Та покосилась на него с легким удивлением, но крикнула на кухню. Народу было мало, и через пару минут к Гарри вышел невысокий, коренастый мужчина лет пятидесяти с умными, внимательными глазами и руками, испачканными мукой. Мистер Васанкари поначалу отнесся к нему с естественной осторожностью — белый парень, спрашивает о племенных делах. Но Гарри, подготовившись, пустил в ход отработанную легенду о школьном проекте по фольклору. И, чуть усилив ее едва уловимым, почти невидимым потоком Конфундуса (он тут же внутренне поморщился от этой привычки, но цель оправдывала средства), он быстро расположил мужчину к себе. Да, Джейсон помнил. Помнил ручей, который старшие называли Якилис — «Змеиный». Помнил страшилки матери о великанше, пожирающей детей. Помнил, как они с друзьями-подростками, бравируя, ходили туда — и, конечно, не нашли никакой великанши, только тихий, почти пересохший поток среди камней. Он даже нашел на карте Гарри то самое место — район, где ручей, должно быть, впадал в Квиллают, — и махнул рукой в сторону северо-востока: «А старый Отшельник, если он еще жив, живет где-то там, выше по течению, в глуши». Выйдя из кафе, Гарри на мгновение застыл, ощущая смесь воодушевления и стыда. Когда для него стало нормой — так легко, почти машинально, применять магию для манипуляции? Он мысленно дал себе обещание: хватит. Больше никакого Конфундуса на просто так. Но обещание это было хрупким, и он это знал. Сверяясь с картой, Гарри двинулся на север, пешком — аппарировать на глазах у редких прохожих было нельзя. Лес встал перед ним стеной — темный, влажный, дышащий сыростью и тайной. Солнце, выглянувшее из-за туч, лишь подчеркивало его мрачное величие. Ориентируясь на пометки Васанкари, Гарри вскоре вышел к реке. Ее низкий, мощный гул был единственным звуком, нарушающим лесную тишину. А дальше началось самое сложное: найти тот самый ручей. Он высматривал его с высокого берега, вглядываясь в каждый изгиб, каждую щель между камнями. И нашел — лишь по слабому, предательскому переливу света на мокрых валунах. Без этого блика он бы прошел мимо — тонкая, едва заметная струйка воды, стекающая по камням в большую реку. Перебраться на другой берег не составило труда. Дальше путь лежал вдоль ручья, и это было испытанием. Ноги в промокших кедах увязали по щиколотку в мягком, холодном мху, цеплялись за скользкие корни и валежник. Казалось, сам лес сопротивлялся, не желая пускать чужака в свои сокровенные глубины. Стоило Гарри свернуть на более удобную тропинку, как он тут же терял ручей из виду и вынужден был возвращаться, проклиная все на свете. Но он был упрям. Час, другой — солнце, мелькавшее за его спиной сквозь кроны, медленно смещалось к западу. Наконец ручей привел его к небольшому, заросшему ряской пруду и круто свернул на северо-восток. Первая веха. Гарри с облегчением высушил ноги и одежду простым заклинанием и определил направление. И когда среди однообразных стволов показался огромный, почерневший, мертвый дуб — точь-в-точь как описал Васанкари, — Гарри понял: он на правильном пути. Еще несколько минут — и перед ним открылась поляна с большим, темным прудом. А рядом с ним — то, что он искал. Не дом. Скорее, хижина. Деревянная, почерневшая от времени и влаги, с покосившейся крышей, поросшей мхом. Но вокруг царил не запустение, а странный, упорядоченный быт: ровные, аккуратные грядки огорода, пустые пока, но готовые принять семена; хлипкий заборчик, на котором сушилась застиранная, но чистая одежда. Место дышало не забвением, а жизнью, пусть и одинокой. Гарри замер в тени деревьев, оценивая обстановку. И в этот момент дверь хижины с оглушительным скрипом и грохотом распахнулась. На порог вышел человек. Вернее, явление. Старик невысокого роста, с кожей, похожей на старую, дубленую кожу, и лицом, испещренным таким количеством морщин, что казалось — в них записана вся история этих лесов. На нем была грубая льняная рубаха, протертые на коленях тренировочные штаны и… ярко-зеленая спортивная кофта кислотного оттенка. В руках он держал курицу. Гарри, видавший на своем веку волшебников и в женских халатах, и в калошах, пытающихся выглядеть «по-маггловски» на Кубке мира по квиддичу, все равно застыл в немом восхищении перед этим шедевром стиля. — Пора полить наш огород, мисс Клара, — пронесся по поляне тихий, скрипучий голос, обращенный к птице. Он улыбнулся этой сцене и решил подойти познакомиться. Чудаковатый дед уж точно не был для него опасен. — Эм, здравствуйте. Старик вздрогнул и поднял на него подслеповатый, прищуренный взгляд. — Чево надо? Опять ты, Билли Блэк? Хотя нет… уж больно бледный. Сэмюэль, ты? — Кхем, нет, меня зовут Гарри. Гарри Блэк, — на всякий случай уточнил он. — Какой такой Гарри Блэк? — старик нахмурился, явно роясь в потертой картотеке памяти. И тут Гарри застопорился. Действительно, какой он такой Блэк? Самозванец? — Вообще-то мое полное имя Гарри Джеймс Поттер-Блэк. И пришел я к вам. — Ко мне? Не знаю никаких Джеймсов Поттеров-Блэков. Ты сын Эфраима? — Нет. — Сын Билли? — Нет. — А чей тогда сын? — в голосе старика зазвучало нетерпение. — Сын Джеймса. Джеймса Поттера, — терпеливо, как ребенку, ответил Гарри. — Не знаю никакого Джеймса Поттера. Клара, ты знаешь некого Джеймса Поттера? — старик повернулся к курице, как к полноправной собеседнице. Курица философски промолчала, лишь пару раз моргнула в сторону Гарри своими бусинками-глазками. — Клара тебя тоже не знает. И Джеймса Поттера тоже не знает, — с торжеством заключил старик. — Да причем тут мой отец? — сдался Гарри. — А причем тут тогда Блэк? — Я… — Гарри развел руками, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Так, давайте начнем заново. Я Гарри. Просто Гарри. — И что же ты хочешь от меня, Просто-Гарри? — Хочу с вами поговорить. — И вот мы говорим. Что-то еще? Нам с мисс Кларой пора поливать капусту. — Но я хотел бы узнать больше… о волках, — рискнул Гарри, делая первый прямой выпад. Лицо старика моментально изменилось. Добродушная рассеянность исчезла, сменившись настороженностью, почти враждебностью. — О каких таких волках? Я тебе что, справочник? Иди читай книги в библиотеке, я ничего не знаю! Гарри осторожно шагнул ближе, доставая из рюкзака книгу. — Я уже нашел кое-что. Вот. — В какой? — старик с подозрением покосился на обложку. — «Легенды квилетов». — А, старые сказки. Мисс Клара любит слушать их на ночь, — он погладил курицу по перьям. — Так может, вы и мне расскажете? Я бы с удовольствием послушал. Я могу помочь вам полить огород. Но компромисс не сработал. Лицо старика исказилось внезапной яростью. — Нельзя! Нельзя, слышишь! Уходи, негодный мальчишка! Это тайна племени! Он схватил стоявшую у двери грубую палку-мотыгу и замахнулся ею, как дубиной. — Пошел отсюда! Пошел прочь! Гарри отскочил, подняв руки в умиротворяющем жесте. — Хорошо, хорошо, я уйду. Он отступил в лес, чувствуя жгучий прилив досады и разочарования. Дверь захлопнулась прямо перед носом. Трансгрессировав домой, он понял одно: старик что-то знал. И знал, что это нельзя рассказывать чужаку. Но Гарри не привык сдаваться.

***

Следующие несколько дней превратились в странную, одностороннюю войну на истощение. Гарри возвращался к хижине снова и снова, но Отшельник больше не выходил, будто растворившись внутри своего ветхого убежища. В голову лезли темные, легкие пути: Конфундус, Империус, сыворотка правды… Он гнал их прочь. Так бы поступил Реддл. Он — нет. Тогда он изменил тактику. На следующий день он оставил у двери плетеную корзину, полную продуктов: консервы, крупы, чай, кофе, шоколад — все, что мог счесть дефицитом в глуши. Приложил записку: «В знак уважения. Г.» и наложил на все незаметные чары сохранения свежести, какие когда-то видел на кухне в доме на площади Гриммо или в Норе. Корзина исчезла. Но дверь не открылась. Тогда Гарри начал помогать по-настоящему. Невидимо, оставаясь под сенью леса. Починил сломанную мотыгу Репаро, подлатал прохудившийся забор, аккуратно прополол грядки и полил их из отремонтированной бочки, которая теперь держала воду. Он расчистил заросшую тропинку к пруду. Это была тихая, настойчивая осада добром. И на четвертый день оборона пала. — Остановись, вредитель! Старик выскочил из дома именно в тот момент, когда Гарри, улучив мгновение, наполнял ту самую бочку водой из ручья с помощью незаметного водяного струящегося заклинания. Палочку Гарри успел спрятать в рукав быстрее, чем старик моргнул. — Я не вредитель, — спокойно возразил Гарри. — Я всего лишь хочу помочь. — Грядки мои залил! — Я не хотел. — И листья с крыши убрал! — продолжал бушевать старик. — А они, между прочим, тепло сохраняли! — Я… не подумал, — честно признал Гарри. — Но я все исправлю. Починю крышу. Вызову мастеров, заплачу… — Нет уж! Не надо мне тут никого! И один прекрасно жил и со всем справлялся! Так что воротай все назад! Гарри удивленно моргнул. — Но… как? И тут старик прищурился, и в его мутных глазах блеснула острая, хитрая искорка понимания. — А то ты не знаешь? Ледяной комок страха сжал желудок Гарри. Этот взгляд… он видел. Видел больше, чем должен был. — Так вы… все знаете? — тихо спросил он, боясь услышать ответ. — Знаю что? — Ну… — Гарри не решился произнести слово «магия» вслух. — Эх, молодежь! — старик махнул рукой, но его тон сменился с яростного на насмешливо-увещевающий. — Ты бы еще прямо под моим носом колдовать начал. Уж не знаю, кто ты такой, но от тебя за милю тащит силой. Не как от тех бледных, ледяных… но тоже мороз по коже от одного твоего присутствия. Так. Значит, он чувствовал. Чувствовал разницу между аурой вампира и аурой волшебника. Или чем-то еще, что нес в себе Гарри. — Так вы тоже… маг? — рискнул он спросить. Старик покачал головой, и в его взгляде промелькнула тень чего-то древнего и печального. — Нет, не дано мне это. Хотя кой-чего… знаю. Меня один научил. — Он вдруг резко впился в Гарри взглядом. — Так кто тебя прислал? Сам бы ты меня не нашел. Значит, был проводник. Кто? Проницательность старика была пугающей. Скрывать такое было бессмысленно. — Шиай, — после паузы признался Гарри. Отшельник выругался долго, витиевато и с большим чувством, заставив даже мисс Клару беспокойно захлопать крыльями. — Что, жив еще, старый проходимец? — Эм, кажется, да. Вы с ним знакомы? — Знакомы? — старик фыркнул. — Да он сам обучал меня половине того, что я знаю! И я взамен обучил его обороту! Вот оно. Прямое подтверждение. И предательский укол. — Так он тоже умеет оборачиваться в животное? — спросил Гарри, чувствуя, как его снова использовали втемную. Почему Шиай не сказал? Может, не хотел учить сам? Как и с беспалочковой магией — дал книг и отправил искать учителя дальше. — Ну конечно, а я тебе что говорю? Не верь тому, что видишь. Этот колдун еще сотню лет назад знал больше, чем знаю я сейчас. Не могу представить, чему он научился за следующую сотню. — Сколько же ему лет? — вырвалось у Гарри. Тот выглядел на пятьдесят, от силы. — А кто его знает? — старик махнул рукой, отмахиваясь от неважных деталей. — Но я бы на твоем месте не доверял ему так опрометчиво. Может, и выглядит безобидно, но внутри — самая настоящая змея. Ты что-то дал ему взамен? Или пообещал? Гарри мысленно перебрал все их встречи. — Нет. — О, глупец. Знай же, что однажды он обязательно потребует возврата долга. Так уж он устроен. Предупреждение легло тяжелым камнем в душу, но Гарри лишь кивнул, принимая его к сведению. — И все же, почему он не обучил тебя этому сам? Он прекрасно знает весь обряд оборота. А научи он тебя этому, мог бы стребовать с тебя еще больше. — Эм, я не знаю. Кажется, он говорил, что собирается в путешествие, но меня не может взять с собой, потому что я не знаю даже основ магии. — Древние знания и артефакты никуда бы от него не делись. Нет, тут что-то другое. Почему он отправил тебя именно ко мне? Что в тебе такого особенного? Вопрос повис в воздухе. В голове Гарри пронеслись титулы: «Избранный», «Мальчик-Который-Выжил». Но Шиая, чувствовал он, волновало не это. И тогда всплыли другие слова, сказанные колдуном на прощание, холодные и точные, как лезвие: «Ты носишь смерть у сердца. Ты носишь смерть там, где остальные носят лики любимых». Он застыл. Ну конечно. Шиай сразу увидел, что скрывает в себе безобидный снитч. «Не верь тому, что видишь». А колдун, кажется, никогда и не смотрел просто так. Гарри начинал догадываться, что тот сразу увидел подлинную суть вещей — даже когда сам Гарри этого не знал. Вот только знал ли тот наверняка, что Гарри хранит в снитче три Дара Смерти или просто почувствовал холодную ауру смерти от него? Впрочем, это было не так важно. — А, я вижу по твоему взгляду, что ты понял, о чем идет речь, — хитро усмехнулся старик, словно читая его мысли. Гарри поспешно покачал головой, отступая в привычную ложь. — Я… нет… не знаю. Я просто Гарри, обычный волшебник, который хочет научиться чему-то новому. — Силой от тебя тащит, только не простой, а потусторонней, — Отшельник не отступал, и в его глазах светилось знание. — Всякий, кто чувствует, тебя вмиг раскусит. Ну да ладно, храни свои секретики. Он махнул рукой, но Гарри зацепился за другую нить. — Он… в записке написал, что кости сказали ему, что мне следует отправляться в Форкс. — Кости? — старик резко выпрямился, и его лицо стало серьезным, почти торжественным. — Ты уверен? Не ошибся? — Да, уверен. Но почему это так важно? — Потому что это значит, что сама смерть хочет, чтобы ты был тут. — То есть… я здесь умру? — ледяной ужас сковал Гарри. — Вовсе не обязательно, — покачал головой старик. — Кости предков передают послания из того мира. От самой Смерти. А смерть, дитя, тесно сплетена с жизнью и судьбой. Не будет одного — не будет других. Кости — лишь один из способов услышать волю высших сущностей. То, что передала тебе смерть, вполне может быть уготовано тебе судьбой. И наоборот. — Так может, кости сказали, чтобы вы обучили меня? — предположил Гарри. — Может быть, — старик задумался, и его взгляд ушел куда-то вдаль, в глубь времен или в глубину собственных мыслей. — Но, сдается мне, здесь ты должен был встретить не только меня… Он умолк надолго, так глубоко погрузившись в раздумья, что Гарри пришлось осторожно окликнуть его. — Сэр? Извините! — Что? А? Ты кто? — Я Гарри. — Ааа, ученик Шиая… — старик словно очнулся. Он взглянул на курицу, мудро молчавшую у него в руках, и кивнул, будто получив от нее одобрение. — Что ж… Мы с мисс Кларой посовещались. Решили, что будем учить тебя призыву воина-духа… раз уж на то воля предков… Он снова погрузился в молчание, а затем, взяв курицу под мышку, повернулся и побрел к своей хижине, бросив на ходу, не оборачиваясь: — Приходи через три дня. После заката. Не опаздывай. Дверь захлопнулась. Гарри остался стоять на поляне один, с бьющимся сердцем и головой, полной новых вопросов. «Призыв воина-духа». «Воля предков». «Смерть хочет, чтобы ты был тут». Что-то начиналось. Что-то большое, древнее и, как всегда в его жизни, пугающее. Он сделал первый шаг в настоящую тайну этих лесов. И обратной дороги, он чувствовал, уже не было.

***

Гарри аппарировал домой, на губах играла легкая, почти невесомая улыбка. Он все еще не до конца верил в то, что ему удалось почти запросто убедить Отшельника стать его учителем. Все, ради чего он сюда приехал, сбывалось у него на глазах — и в этот миг Гарри чувствовал себя самым везучим засранцем на свете. Жаркое, пульсирующее чувство победы так и просилось наружу, захлестывало, требовало поделиться. И тут же, словно ледяной водой, окатила мысль: а с кем, собственно? Белле он об этом рассказывать не должен, а с Эдвардом они не общались с самого выпускного. Было ли теперь уместно звонить ему с таким, в сущности, пустяком? Гарри даже не был уверен, все ли между ними в порядке. Может, Эдвард решил, что тот поцелуй в висок был неуместным, и теперь избегал его, смущенный и стыдливый? Черт. А он сам не звонил, потому что отчаянно пытался восстановить шаткое душевное равновесие, выровнять дыхание после того внезапного прикосновения холодных губ. А может, стоило позвонить? Просто чтобы услышать его голос? Ну позвонит он ему, и что скажет? «Привет, Эдвард, извини, что так долго не звонил, просто я восстанавливал душевное равновесие после того, как ты неожиданно поцеловал меня в висок. Мне очень понравилось и я хотел бы большего, но я понимаю, что у тебя есть девушка, поэтому давай остановимся на этом. Или нет. Ах да, а ещё я наконец-то нашел способ превращаться в животное, как и мой отец, ради чего я, собственно, сюда и приехал». Бред. Ни один человек в здравом уме не сказал бы этого. Ни один человек не сказал бы… правды. По крайней мере, если бы не боялся все испортить. А Гарри боялся. Еще как боялся. В какой-то неуловимый момент Эдвард стал для него настолько важен, что теперь он опасался признаться даже самому себе в глубине этого чувства. Лишь бы не оттолкнуть, не причинить боли, уж тем более — не встать между ним и Беллой. Да, спонтанный звонок Каллену был явно отменен. Правда, Гарри все равно проверил мобильный на предмет пропущенных звонков или сообщений, надеясь против своих же опасений что-то увидеть. Экран оставался холодным и пустым. Часть его души, та самая, что все еще наивно умела надеяться на что-то хорошее, с обидой и разочарованием опустила трубку обратно на тумбочку. Что ж, по крайней мере, он мог написать об этом Гермионе. Или пригласить ее сюда погостить после того, как закончатся ее экзамены. В прошлый раз, когда Гарри приезжал в Хогвартс, они обсуждали это, и Гермиона обмолвилась, что собирается сдавать большинство необязательных предметов, исключая Уход за магическими существами и, конечно же, Прорицания. Гарри был уверен, что она справится на «Превосходно» по всем предметам. К тому же оставалось чуть меньше двух недель до окончания экзаменов, так что у нее как раз было достаточно времени, чтобы обдумать его предложение. Идея казалась здравой, и Поттер отправился на поиски пергамента и чернил.

***

Гарри пребывал в странном, разбитом состоянии. Пока писал письмо, поймал себя на мысли: сначала он ликовал, но теперь, когда первые восторги улеглись, внутри воцарилась какая-то смутная, ноющая пустота. Не было ни радости, ни предвкушения. Будто с обнаружением Отшельника он провел невидимую черту, подведшую его к самому краю эпилога его собственной истории. Становилось тоскливо. Он будто снова заперся в проклятом доме на Гриммо, проводя целые сутки в безделье и молчаливом саморазрушении. Казалось бы, победил врага, достиг цели — живи и радуйся… но что-то внутри него было безвозвратно сломано. Гарри впал в тягучую задумчивость и отложил недописанное письмо до лучших времен. Взгляд упал на книгу, оставленную на маленьком кофейном столике, и в груди Поттера что-то болезненно и коротко дрогнуло. «Франкенштейн, или современный Прометей» Мэри Шелли. Книга из комнаты Эдварда. Пальцы сами потянулись к потрепанному переплету, и Гарри открыл первую страницу. «Ты порадуешься, когда услышишь, что предприятие, вызывавшее у тебя столь мрачные предчувствия, началось вполне благоприятно…» Начало показалось Гарри чересчур размеренным, и вскоре он обнаружил себя уснувшим на диване, с пальцем, заложенным между страниц. Очнувшись, он бросил взгляд на открытый разворот и вспомнил, где остановился. За окном уже сгустились сумерки, и Гарри пришлось включить свет. Последние абзацы перед началом третьей главы зацепили его разум так крепко, что не отпускали, не позволяли читать дальше. Он задумался над строчками, которые показались ему болезненным отражением собственной жизни: «Победа доброго начала сказалась в необыкновенном спокойствии и умиротворении, которые я обрёл, отказавшись от прежних занятий, ставших для меня в последнее время мукой. Мне следовало бы тогда же почувствовать, что эти занятия для меня гибельны и что мое спасение заключается в отказе от них. Дух добра сделал все возможное, но тщетно. Рок был слишком могущественен, и его непреложные законы предопределили мою окончательную и ужасную гибель». Можно ли было счесть победой доброго начала его бегство в Новый Свет? Пожалуй, да — если смотреть с точки зрения той черной ямы, в которую он провалился после войны. Но тропа, на которую завела его судьба… Он снова ввязался в опасности, стал ручным питомцем у Смерти, убил вампира, заключив с ним контракт, и умер — снова. И ради чего? Теперь, задним числом, он видел, насколько опрометчиво действовал, хотя вариантов было множество. Но как легко рассуждать об этом после. И он знал — даже зная все, он не поступил бы иначе. Не позволил бы никому из близких пострадать — и не позволит в будущем. Такова была его натура, и изменить ее он был не в силах. «Рок был слишком могущественен, его непреложные законы предопределили мою окончательную и ужасную гибель» — стоило, наверное, выбить эти слова на его личном гербе. Гарри горько усмехнулся в тишине комнаты. События в книге пошли живее, и вскоре Гарри уже погрузился в чтение, согревая ладони о чашку ароматного персикового чая, когда кольцо на его правой руке ощутимо потяжелело и похолодело, а в груди зашевелилась знакомая темная, грубая пустота, безжалостно втягивая его в прыжок в неизвестность. Гарри выругался сквозь зубы. Он никак не мог привыкнуть к тому, что его могут вызвать исполнять обязанности в любой момент. Хотя, судя по тенденции, происходило это именно по ночам. Почему? Кто знает. Может, Смерть был скрытым романтиком в глубине своей черной, непроглядной сущности. Парень фыркнул этой абсурдной идее и взглянул на часы. Всего лишь девять вечера. Слишком рано для жатвы. Обычно его звали ближе к полуночи. Впрочем, возможно, это было просто совпадение. Поттер заложил страницу первой попавшейся под руку бумажкой и поднялся собираться. Может, это и не имело значения, но в такие моменты Гарри хотелось выглядеть подобающе. Он надел черную рубашку, заправил ее в черные брюки и проверил, при нем ли все три Дара. Сосущая пустота в груди уже становилась нетерпимой и нетерпеливой, и Гарри, поддавшись ее зову, прыгнул на изнанку мира. Сотни теней окутали его, задевая краем, но не смея прикоснуться. Спустя несколько долгих секунд он вынырнул там, куда его призвали. Это был старый, обшарпанный бар, где сидели пара-тройка сонных посетителей. Гарри на мгновение испугался, что нарушил Статут, появившись на глазах у маглов, но тут же понял — никто даже не вздрогнул от его появления. Повезло. Оглядевшись, он сразу нашел свою цель. Молодой, неопрятный мужчина в черной толстовке сидел прямо у стойки. Судя по виду, он опрокидывал уже не первый стакан виски, и даже бармен поглядывал на него, с нетерпением ожидая, когда тот уйдет. Недолго думая, Гарри наложил чары отвлечения внимания и подошел к мужчине. Вопреки мнению Гермионы, он учился на ошибках — больше не будет лишних сантиментов и прощаний. Он просто собирался положить руку ему на спину, напротив сердца, и забрать душу. Но мужчина, словно почувствовав приближение конца, резко обернулся и отшатнулся. — Ты! Не п-подходи ко мне! — его язык заплетался, а в глазах полыхал животный страх. — Ты кто такой? Не приближайся! Гарри от неожиданности замер. Такой реакции он не ожидал. Как тот вообще понял, зачем он здесь? Мужчина тем временем выхватил из кармана нож и наставил его на Гарри дрожащей рукой. Поттер сделал шаг назад, крепче сжимая палочку в кармане. Хорошо, что он заранее наложил чары. — Я не сделаю тебе больно, — пообещал Гарри, голос звучал спокойнее, чем он чувствовал. — Просто положи нож и не сопротивляйся. — Да что за нах?! Иди к черту, проваливай! — руки мужчины тряслись, и его попытка припугнуть Гарри резким выпадом оказалась жалкой и неуклюжей. Поняв, что слова не действуют, он рванулся к выходу, махнув ножом у самого лица Гарри, и выскочил на улицу, хлопнув легкой деревянной дверью. Поттер тяжело вздохнул и вышел следом, не забыв оставить бармену на чай. Упустить добычу он не боялся — голодное кольцо Мраксов не отпустило бы ее, даже если бы та умчалась за тысячу миль. Теперь же он с раздражением шел по следу. А ведь до этого все шло так гладко. То, что прежние души не пытались сопротивляться, было, видимо, просто везением. Или Смерть намеренно давал ему легкие случаи для начала? Чтобы Гарри попривык, набрался опыта? Парень покачал головой и усмехнулся — нет, это было абсолютно не в характере того Смерти, которого он знал. Значит, ему действительно просто везло. Пока Гарри шел за бегущим в панике мужчиной, периодически сокращая дистанцию короткими перемещениями, он успел осмотреться. Крошечный городок, даже меньше Форкса, уже спал. Пустынные улицы тонули в желтоватом свете тусклых фонарей. Старые часы на здании показывали пять минут первого. «И все же полночь», — вяло отметил про себя Гарри. В голове промелькнула забавная мысль: вот так, наверное, чувствуют себя те плохие парни в фильмах, которые смотрел Дадли в тайне от родителей. Так же пафосно идут за своей жертвой, не сомневаясь в успехе. Гарри тихо рассмеялся. Но игра начала утомлять. Он аппарировал прямо перед беглецом, и тот в следующий миг врезался в него грудью. Мужчина выглядел ужасно: задыхался, весь в поту, от него разило перегаром и страхом. Он беспомощно озирался, не понимая, как Гарри оказался здесь, и быстро скатывался в безудержную панику, осознавая, что это конец. Он размахивал ножом как безумный, когда Гарри беззвучным заклинанием, подобием Ступефая, отшвырнул его к ближайшей стене. Воздух с силой вырвался из легких мужчины при ударе, он обмяк, почти теряя сознание. Гарри подошел, чтобы закончить все быстро. Убрал палочку, провернул кольцо камнем внутрь и схватил мужчину за плечо, не давая упасть. В тот миг, когда он прижал камень к его груди, рука мужчины дернулась в последнем судорожном замахе, и лезвие оставило на щеке Гарри тонкую, жгучую полоску. Гарри вздрогнул, но прижал кольцо еще сильнее, и тут же почувствовал, как тело в его руках обмякло окончательно, дыхание прекратилось. Он отпустил плечо, и бездыханное тело с глухим стуком осело на холодный бетон. Очистить руки Тергео заняло пару секунд. И тут же за его спиной раздались негромкие, ироничные хлопки. Гарри обернулся, уже зная, кого увидит. Темная фигура в небрежно накинутом черном плаще загораживала выход из переулка. Казалось, даже свет ближайшего фонаря съежился и померк в его присутствии. — Эффектно, — голос Смерти был низким и бархатистым. — Очень эффектно. Ты похож на охотника, впервые загнавшего дичь. Чувствуешь ли ты… наслаждение? В мгновение ока Смерть оказался за его спиной, и ледяное дыхание коснулось уха. — Или, быть может, возбуждение? — прошептал он, и в этом шепоте сквозила опасная, почти сладострастная игра. Гарри потребовалось все самообладание, чтобы не вздрогнуть и не отпрянуть. Он ненавидел эти кошачьи игры. Ненавидел чувствовать себя щенком, которого дразнят. — Я скорее искатель, — ответил Гарри ровно, поворачиваясь к нему лицом. Том все так же улыбался, и в этой улыбке было что-то хищное и восхищенное одновременно. — И ты нашел, что искал? — Не знаю, — Гарри на мгновение задумался. — Наверное, да. А ты? — О, я скорее хранитель, — парировал Том, слегка склонив голову. Черная прядь упала на безупречный лоб, и Гарри поймал себя на желании откинуть ее. — И что же ты охраняешь? — Сущие мелочи. Всего лишь непреложные законы мироздания. Позволишь? — Взгляд Тома скользнул к кольцу на руке Гарри. Поттер собрался снять его, чтобы передать, но Смерть одним плавным, быстрым движением перехватил его запястье. — Не утруждай себя, мой повелитель, — он почти мурлыкнул эти слова и приник холодными губами к его коже. Прикосновение было ледяным, почти обжигающим, но затем волна приятной, успокаивающей прохлады разлилась по запястью. Том отстранился, но не отпустил руку, а, напротив, накрыл ее своей ладонью. Гарри впервые заметил на его пальце похожее кольцо. Начинало казаться, что его собеседник — большой поклонник театральных жестов, и Гарри озвучил эту мысль. — Как говорил один мой старый знакомый, «весь мир — театр», не так ли? — Том улыбнулся шире. — А некоторые простые, на первый взгляд, действия, просто требуют уважения и соблюдения некоторых древних ритуалов. Его тонкие, холодные пальцы коснулись щеки Гарри, смахнув каплю крови, словно пылинку. Морозное покалывание прошло по коже — и пореза как не бывало. — Кажется, ты сегодня в хорошем настроении, — заметил Гарри, не отводя взгляда. — Можно вопрос? — Задать — можно, — Том кивнул, и в его глазах промелькнул искрящийся, опасный интерес. — Один колдун давно сказал мне, что кости велят мне ехать в Форкс. Другой сказал, что через кости с прорицателями говорит сама Смерть или Судьба. Так почему ты хотел, чтобы я оказался именно там? Что-то мгновенно изменилось. Тень легла на прекрасные черты Тома, улыбка исчезла, будто ее и не было. Лицо превратилось в ледяную, абсолютно непроницаемую маску. Воздух вокруг сгустился, стал тяжелым и давящим. «Так он, наверное, и выглядел, когда становился Волдемортом», — пронеслось в голове у Гарри. — Я ничего не знаю об этом, — голос Смерти прозвучал тихо, но с такой стальной, не терпящей возражений холодностью, что по спине Гарри побежали мурашки. И в следующий миг он уже стоял в темном переулке в полном одиночестве. Фонарь над ним, не выдержав напряжения, лопнул с резким, зловещим хлопком. Гарри тяжело выдохнул, и звук затерялся в ночной тишине. С нехорошим, тягостным предчувствием он переместился домой. Он не верил в непричастность Смерти. Но выражение его лица в последний момент… Или Том был настолько блестящим актером, что провел его своим спектаклем от начала до конца? Гарри терялся в догадках. Но оставался еще один, тревожный вариант. Это не Смерть хотел, чтобы Гарри приехал в Форкс. Это была Судьба.

***

Дом встретил его привычной, гнетущей тишиной. В этот раз Гарри не собирался позволить себе сорваться или погрузиться в апатию, но кое-кто все же успел основательно подпортить ему настроение. Однако это не отменяло планов: нужно было поесть и, возможно, сбежать от мыслей в книгу. Время было еще раннее, едва половина десятого. Гарри быстро переоделся в мягкую домашнюю одежду, достал из портфеля старое колдорадио, запылившееся со времен скитаний по лесам, и поставил его на кухонный подоконник. Сегодня ему хотелось приготовить что-нибудь своими руками. Он включил радио, заглянул в холодильник и принялся за дело. Из динамиков лилась грустная баллада Салемских ведьм о невинных девушках, сожженных на костре. Вскоре по кухне поплыл аромат овощного супа. Пока он варился, Гарри снова взял в руки книгу. Его самого удивляло, насколько сильно его затянуло. Он никогда не любил классику, считая ее скучной, но вот он сидит на кухне и читает «Франкенштейна». Гарри казалось, что он во многом понимает Виктора, что между ними есть болезненное сходство. Конечно, он не создавал чудовищ, но он слишком хорошо знал, что значит преследовать монстра, пытаться уничтожить его, пока тот отнимает у тебя все вокруг. «Интересно, читал ли эту книгу Дамблдор?» — подумал Гарри. Тот походил на Франкенштейна куда больше. И не то чтобы Гарри его винил — нет, он не считал, что именно Дамблдор создал из Тома Волдеморта. Но если бы он был добрее к тому напуганному войной сироте… Был ли шанс? Гарри не знал. Он перевернул страницу — и замер. Дыхание почти остановилось, только сердце продолжало биться где-то в горле. В тексте Франкенштейн наконец встретился лицом к лицу с порожденным им дьяволом. «Неужели я мало выстрадал, что ты хочешь прибавить к моим мукам новые? Жизнь, пускай полная страданий, все же дорога мне, и я буду ее защищать. Не забудь, что ты наделил меня силой, превосходящей твою; я выше ростом и гибче в суставах. Но я не стану с тобой бороться. Я — твое создание и готов покорно служить своему господину, если и ты выполнишь свой долг передо мною. О Франкенштейн, неужели ты будешь справедлив ко всем, исключая лишь меня одного, который более всех имеет право на твою справедливость и даже ласку? Вспомни, ведь ты создал меня. Я должен был бы быть твоим Адамом, а стал падшим ангелом, которого ты безвинно отлучил от всякой радости. Я повсюду вижу счастье, и только мне оно не досталось. Я был кроток и добр; несчастья превратили меня в злобного демона. Сделай меня счастливым, и я снова буду добродетелен.» Тот самый отрывок. Та самая фраза, выписанная на листке в комнате Эдварда. Неужели он проводил параллель между собой и этим созданием? Между своей сущностью и одиноким демоном, жаждущим понимания? Эдвард рассказывал ему о тех временах — о том, как, обратившись, убивал людей, как преследовал тех, кого считал язвой на теле общества. Гарри не видел в этом повода для осуждения. Для него это была история выживания, пусть и мрачная, пусть и жестокая. Но, судя по всему, сам Эдвард судил себя куда строже. Это, конечно, достойно уважения — найти в себе силу воли, чтобы отказаться от человеческой крови, и иметь мужество признать содеянное ошибкой. Но разве это превращает его в чудовище? Неужели он должен был десятилетиями нести на себе это клеймо, эту тяжесть, как свой единственный истинный лик? Рациональная часть ума шептала, что в его раскаянии есть своя суровая правота. Но другая часть Гарри — та, что была куда менее рациональной и куда более эгоистичной, — яростно восстала против этой мысли. Он отказывался видеть в Эдварде демона. Он не позволял ему так думать о себе. Даже если когда-то была вина, то она уже давно искуплена — не годами, а самой сутью того, кем он стал. И Гарри был полон решимости донести до него эту простую, ясную истину.