Сквозь сумрак

Это абсурд, вранье:

череп, скелет, коса.

«Смерть придет, у нее

будут твои глаза».

— И.Бродский, «Натюрморт»

Ему казалось, что он существовал всегда. Или не существовал никогда, явившись на свет лишь в первых смутных мыслях неразумных существ, что позже назовут себя людьми. Его первым ощущением-воспоминанием была тьма. Не пустота, а нечто плотное, осязаемое, обвивавшее его сущность теплой прохладой. Собственно, «него» как такового еще не было — лишь смутное присутствие. Но он явственно чувствовал, как это давно знакомое, убаюкивающее ничто касается самой сердцевины его бытия. Тьма была его колыбелью и его продолжением; матерью и сыном одновременно. Она была везде — вокруг и внутри. И лишь когда в следующее мгновение (или тысячу лет спустя?) его коснулся легкий, серебристый вздох ночного светила, он понял: это и есть рождение. Он пришел в этот мир незамеченным, едва осознающим самое себя, и еще не ведал, что ему суждено стать тем, кто переживет гибель этого мира. Белый лик луны лишь скользнул по нему беглым прикосновением, и нежный кокон тьмы вновь сомкнулся вокруг, словно заботливая мать, прижимающая дитя к вечному, беззвучному сердцу. Прошло время — мгновение или эпоха — прежде чем ему довелось вновь вернуться в подлунный мир. И в это свое пробуждение он уже ясно осознал предназначение, данное ему самой тканью мироздания, — к глубокой печали всего сущего и живого. Сотни тысяч лет катились в бездну, а у него по-прежнему не было имени. Да и не было того, кому бы оно понадобилось. Он знал, что где-то существует некто, похожий на него — и в то же время являющийся его абсолютной противоположностью. Они встречались всего несколько раз за всю бесконечность, и ни один не выказал ни капли интереса к другому. Первая встреча, оставившая след, случилась на теплом песке у края бесконечного океана. Он пришел забрать свое, а Она уже была там. Сидела рядом с маленькой смуглой женщиной, которая в мучительной агонии долгих схваток пыталась исторгнуть из себя новую жизнь. Она сидела рядом и незримой рукой гладила женщину по взмокшим волосам, будто пытаясь усмирить боль, даровать толику утешения смертному созданию. Увидев это, он бы удивился, будь способен на столь приземленные чувства. Не раз и не два он забирал женщин во время или сразу после родов, но редко когда роженица была совершенно одна; и ни разу на его памяти их не утешала Она. Он впервые видел Ее — и видел такой. Она светилась изнутри, но не холодным, родным ему лунным сиянием, а чем-то неизмеримо более теплым и мягким. И тогда, впервые за все свое существование, он испытал нечто, похожее на смятение: неужели в мироздании может быть свет ласковее и роднее, чем лик луны? Но Она была. Он наблюдал из сгустившейся тени, однако Она заметила его. Ее взгляд, подобный шелку, скользнул по его не-лицу — и вернулся к женщине. Та не прекращала стонать, пока вдруг не затихла, раскинувшись в луже собственной крови. Ребенок так и не вышел из ее чрева, задохнувшись внутри. Глаза женщины оставались открытыми, из них все еще катились слезы, и Она легким движением прикрыла их прозрачной ладонью. Мучения прекратились. Теперь очередь была за ним. Забрать из остывающей груди и живота две крохотные, но яростно яркие искры не составляло труда — он делал это каждый день с начала времен. Но прежде за этим действом никто не наблюдал. Он почувствовал странную уязвимость. Краем сознания отмечая Ее взгляд, он заметил, что и Она следит за ним. И вопреки неизменному ритуалу, он не поглотил эти две искры бездной своего мира, а протянул их Ей. Он знал точно: с Ней им будет лучше. Все, что мог предложить он, — лишь безвременный покой в обители мрака и тишины. Она же давала им шанс на новую жизнь. Он давно заметил, что люди боятся его. Страшатся его незримого прихода, хотя и не видят, отчаянно пытаются отсрочить неизбежное нелепыми ритуалами и талисманами. Но он приходил всегда — за каждой душой. И ничто не могло ему помешать. Люди реагировали по-разному: рыдали, цепенели, шептали молитвы или проклятия. Реакций было множество, и было в них лишь одно общее — он их не понимал. Не будучи человеком, он не знал их хрупкости, но и их простые радости оставались для него закрытой книгой. Он родился из тьмы и одиночества, и это простое существование с единственной целью — быть проводником душ из одного состояния в другое — было ему понятно и достаточно. Он существовал так тысячелетиями, не стремясь постичь их. Ему это было не нужно. У людей всегда были другие люди. А у него всегда была его тьма.

***

Люди нарекли его Смертью. На сотнях языков, своими хрупкими голосами они передавали это имя из поколения в поколение как нечто сокровенное и ужасающее. Его почитали и страшились, и в конце концов он принял это имя как должное. Ту, Другую, они назвали Жизнью, ибо из живота и выходила на свет новая душа. Но он смутно ощущал, что в мире существует некто третий, с кем ему еще не доводилось встретиться лицом к лицу, и тот не был похож ни на него, забирателя душ, ни на Ту, что их дарует. Он не знал, появилась ли она позже или существовала еще до него, но люди метко прозвали ее «судом душ», Судьбой. Порой она вела себя как капризное дитя, и тогда мир содрогался от бед и катастроф; а иногда в ее бездонном взгляде вспыхивала мудрость древнейшего существа, видевшего зарождение вселенной и знающего ее последний вздох, — и тогда он сам казался себе лишь младенцем в ее глазах. Границы миров и времени были для нее условны, он понял это со временем, но в дела двух других она старалась не вмешиваться без веской причины. Время текло, а людское племя множилось и росло. Они расселились по всем уголкам земли, переплыли океаны, научились строить дома и возводить стены, придумали новых богов и новые слова. Всему сущему они дали имена, и Смерти оставалось лишь в тихом изумлении наблюдать за полетом человеческого разума. Сам он не был способен к созиданию, а потому впервые обратился за помощью к сестре — Жизни. Жизнь была добра и милосердна, проводила среди людей куда больше времени и согласилась помочь. Он хотел создать нечто удивительное, подобное человеческим душам, что творила она, но призванное служить людям, дарить им свет и утешение. Ему не хотелось, чтобы его вечно страшились и избегали. Жизнь согласилась — она любила людей и желала им добра. На самой ранней заре она зачерпнула в ладони пламя из большого костра и запела, как пели люди на своих праздниках. И пока лился ее голос, крошечные искорки душ вырывались у нее из груди и наполняли этот огонь. Она пела весь день и смолкла лишь тогда, когда солнце начало клониться к закату. К тому моменту в ее руках сидела маленькая алая птица, теплая, как уголек. — Когда-нибудь он вырастет, и свет его крыльев будет озарять человеческие поселения. Его песня будет исцелять души тех, кто ее услышит. И он будет оберегать живых, ибо никогда не переступит границу твоего мира. — Он красив, как само солнце, и так же жарок, — произнес Смерть. — Я надеюсь, его песня согреет души. Но в моем мире нет огня, и я не могу создать подобное. Ночь уже окутала небо. Смерть отщипнул от нее крохотную частицу, размял в ладонях и вдохнул в нее свое ледяное дыхание. Он не умел петь, как Жизнь, а потому просто вложил в творение все свое существо, все желание: чтобы оно забирало у людей боль и страдание, а взамен дарило покой и тихую радость — так же, как и он сам забирал боль, даря вечный покой. Ему казалось, что если его создание поможет людям, то и к нему, наконец, перестанут относиться с таким ужасом. Но он ошибся. Он просчитался в одной, но самой главной вещи — в душе. Он не мог ее создать, а потому его существо родилось на свет безобразным, и вся его суть отразилась в облике. Даже Смерть на миг отшатнулся от собственного творения и взмолился Жизни: одарить его душой, надеясь, что это исправит все. Жизнь не хотела давать душу. Души были предназначены для чего-то прекрасного и вечного, а это создание было омерзительно и кощунственно по самой своей природе. Но Смерть умолял, и она сжалилась. Она дала ему одну-единственную, крошечную душу-искорку, зная, что само существо никогда не сможет породить свою собственную. Яркую, как падающая звезда, искру Смерть бережно поднес к своему созданию, намереваясь вложить ее в самую сердцевину. Но существо жадно проглотило душу и издало низкое, утробное гудение. Ему захотелось еще. Познав однажды свет и тепло человеческой души, оно уже не могло от этого отказаться. Душа стала смыслом, единственной целью. Повсюду вокруг было счастье, и только ему оно было недоступно. Холодная, ненасытная пустота внутри была голодна и смертоносна для любого, кто встретился бы на ее пути. Смерть ужаснулся своему творению: он хотел создать прекрасного сирина, услаждающего души, а породил ужасного демона, которого сам же обрек на вечные страдания и вечный голод. Не этого он хотел для людей и для своего создания! Но было поздно. Он не мог ни обуздать его, ни уничтожить. Тьма и холод были его прародителями, а потому не могли его удержать. Жизнь же была неспособна на убийство. И этот ужас, это дитя ошибки и жалости, с первыми лучами рассвета умчалось прочь — на поиски новых душ, светлых и добрых, чтобы утолить свою ненасытную, вечную жажду. Оно стлалось по земле, как самая черная тень, что прячется в норы при свете дня, чтобы снова выйти на охоту с приходом ночи.

***

Гарри стоял на кухне, механически заваривая чай, пока тиканье часов на стене отмеряло секунды тягостного ожидания. Он ждал, пока Эдвард наконец решится сказать ему хоть что-то после последней их встречи — между ними повисло нечто невысказанное, густое, как этот вечерний сумрак. Было неловко, и Гарри сам не знал, с чего начать. Он хотел поговорить о «Франкенштейне», о тех строчках в его комнате, о демоне, с которым тот себя отождествлял… Но слова казались теперь такими неуместными, такими бледными на фоне того напряжения, что вибрировало в воздухе. Он ненавидел нотации и не собирался читать их сам. Тихие, бесшумные шаги позади. Гарри не обернулся, не сказал ни слова. Боялся разбить хрупкую тишину, сделать и без того шаткую ситуацию еще более неловкой. Пусть первое слово будет за Калленом. Когда же они, черт возьми, научатся говорить, как взрослые люди, а не ходить по кругу этого мучительного напряжения? — Я так давно этого ждал, — голос за спиной был тихим, низким, и от него по коже Гарри пробежала волна мурашек. Он хотел обернуться, но тело вдруг застыло, перестало слушаться, когда он осознал, что Эдвард уже совсем близко. Его руки — прохладные, уверенные — мягко, но неумолимо легли на столешницу по обе стороны от Гарри, замыкая его в ловушку между своим телом и краем кухонного гарнитура. То волнение, что он испытывал тогда, было детской забавой по сравнению с тем электрическим вихрем, что пронзил его сейчас. О чем он там хотел говорить?.. Тонкий, холодный аромат — хвойный лес, иней на мхе, ночная свежесть — окутал его. Гарри затаил дыхание, пытаясь удержать этот запах в себе, впитать его. Мерлин, он уже ничего не помнил. — Прости, что так долго не решался, — прошептал Эдвард, и его губы почти коснулись уха Гарри. Его прохладные пальцы скользнули поверх рук Гарри, лежащих на столе, а затем под ними — легкое, исследующее прикосновение к коже запястий. Грудь вампира плотно прижалась к его спине, и Гарри почувствовал холодное дыхание на своей шее. По затылку рассыпались острые, яркие искры. Он не ожидал этого. Совсем не этого. Сердце в груди забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвется наружу. Гарри был уверен, что Эдвард слышит этот стук. Холодные пальцы невесомо провели по его фалангам, скользнули под рукав рубашки, к пульсирующей точке на запястье, точно вымеряя ритм его паники… и желания. Гарри выдохнул, вспомнив, как недавно сам представлял эти руки на себе. Но воображаемое не могло сравниться с реальностью. Прикосновения были холодными, как лед, и в то же время жгучими, будто жидкий азот, впитывающимся под кожу, разливающимся по нервам игристым, шипящим огнем. Волоски на руках встали дыбом. Сердце колотилось неровно, предательски выдавая все, что Гарри пытался скрыть. Он позволил себе слегка откинуться назад, ощутив за спиной твердую, прохладную плоскость вампирской груди. Дыхание споткнулось, когда Эдвард прижался еще ближе, почти вдавив его в столешницу. — Мне нравится, как твое сердце бьется из-за меня, — шепот был едва слышен, но губы, коснувшиеся мочки уха, говорили громче любого слова. Легкий укус, больше похожий на дразнящее обещание. Несмотря на ледяную кожу Эдварда, Гарри чувствовал, как по его позвоночнику поднимается жар, волна за волной, смывая последние остатки сомнений. — Скажи, что я должен сделать, чтобы заслужить прощение? — снова прошептал Эдвард, уткнувшись лицом в его волосы. Дыхание щекотало кожу, и Гарри невольно отклонил голову, поворачиваясь к нему. Прощение? Разум плыл, мысли путались. Но в этом хаосе было одно ясное, точное знание. Он знал, чего хочет. — Поцелуй меня… снова, — вырвалось у него, тихо и нерешительно, как эхо того первого, почти невесомого прикосновения у виска. Он хотел его снова, так что интуитивно повернул голову, чтобы Эдварду было удобнее. но Эдвард не собирался ограничиваться целомудренным жестом. Нет. Он хотел большего. Ждал этого слишком долго, чтобы сейчас сдерживаться. О, он мог поклясться, что кожа Гарри на вкус должна быть такой же восхитительной, как пахнет — прохладной, сладкой, как ночной воздух после дождя. Он предвкушал этот момент вечность. Гарри почувствовал, как губы Эдварда растягиваются в улыбке у него на шее, — и тут же потерял дар речи. Он утонул в ощущениях, когда те же губы коснулись кожи прямо под ухом. Сначала осторожно, робко, будто пробуя на прочность лед на замерзшем озере. Первый шаг, второй… И вот лед выдерживает, и Эдвард движется увереннее, смелее. Его поцелуи, сначала нежные, как крылья мотылька, становятся более влажными, настойчивыми, оставляя невидимые следы на светлой коже, которая постепенно разогревается под их прикосновением. Гарри казалось, что он плавится. Каждое прикосновение холодных губ к его шее разжигало новый пожар. Он и не подозревал, насколько чувствительна эта часть тела, — теперь же она казалась сплошным оголенным нервом, посылающим разряды в самый низ живота. Последний поцелуй Эдвард оставил у самого основания шеи, слегка оттянув воротник рубашки, и Гарри едва не застонал от разочарования, когда тот остановился. Он прижался к вампиру всей спиной, жаждая большего контакта, но Эдвард и не думал заканчивать. Он лишь перехватил Гарри крепче и плавно развернул к себе. Взгляд. Всего лишь взгляд. Глаза Эдварда, черные, бездонные, пылающие нечеловеческим голодом, бросили Гарри в дрожь — но не от страха, а от внезапного, всепоглощающего возбуждения. Взгляд Эдварда скользнул вниз, к его покрасневшим губам, к нервно дернувшемуся кадыку… и с губ Гарри сорвался сдавленный, желанный выдох. Эдварду не нужно было больше дозволений и просьб — он все понял сам. Давно уже понимал, но не смел прикоснуться к юноше больше, чем тот позволит. И он позволил. Эдвард вдавился в него всем телом, и Гарри почувствовал ответный, столь же твердый натиск в области паха. Руки вампира вцепились в его спину, в лопатки, почти больно, но это только подстегнуло волну удовольствия. Рот Эдварда снова нашел его шею, но теперь уже без тени нерешительности — губы, язык, легкие укусы изучали кожу, каждую вену, каждый изгиб. Гарри запрокинул голову, дыхание сбилось в прерывистый, хриплый ритм. Он уже не пытался сдержать стон, рвущийся из груди, когда Эдвард вдруг оторвался и прошептал хрипло, губами у самого его уха: — Могу я кое-что попробовать? Гарри судорожно сглотнул, откинув голову еще дальше, и взглянул на него из-под полуопущенных ресниц. Он прибьет его, если Эдвард остановится сейчас. — Что угодно, — выдохнул он, и в голосе звучала нетерпеливая, почти молящая нотка. Губы Эдварда растянулись в медленной, довольной улыбке, от которой у Гарри подкосились ноги. Кажется, вампир это предвидел, потому что в следующее мгновение сильные руки обхватили его за бедра и легко усадили на край кухонного стола, став между его разведенных ног. Гарри, застигнутый врасплох, вцепился в его плечи, но, убедившись в устойчивости, не отпустил. Ловкие пальцы Эдварда тем временем принялись расстегивать пуговицы его рубашки, обнажая кожу груди, живота. Не теряя ни секунды, он склонился и принялся исследовать новую территорию: губы и холодный язык скользили по ключицам, грудной клетке, соскам, которые тут же набухли и затвердели под его прикосновением. Гарри ахнул и выгнулся дугой, пальцы бессильно впились в мягкие волосы Эдварда. Такие нежные волосы… такие жгучие губы… Казалось бы, целомудренные поцелуи, а от них внутри бушевала настоящая буря. Эдварду, похоже, нравилось доводить его до такого состояния. Нравилось видеть, как он теряет контроль. Его ладони скользнули под расстегнутую рубашку, оглаживая горячие бока, ребра, спину. Гарри снова дернулся ему навстречу, прижимаясь пахом к его бедрам, чувствуя через ткань ответное напряжение. Боже. Если он так чувствителен к одним только поцелуям, что Эдвард мог сделать с ним, будучи в постели? Каллен довольно улыбнулся в шею и неожиданно ее прикусил. Со стоном, сорвавшимся с его губ, Гарри впился в Эдварда еще сильнее, ногти впились в ткань его рубашки. Реакция не заставила себя ждать. Эдвард резко выпрямился, глаза его вспыхнули алым отблеском. Он рывком притянул Гарри к себе, навис над ним, и их губы почти соприкоснулись. — Хочу всего тебя, — прошептал он в его губы, и голос звучал как обет, как проклятье, как единственная истина во всем мире. От этих слов спина Гарри выгнулась в неестественной, сладостной дуге уже не на кухонном столе, а на собственной кровати, пальцы судорожно впились в простыни. Что?.. Резкий выдох. Судорожный вдох. Мурашки по горячей, влажной коже. Ощущения — жар, холод, прикосновения, запах — все вдруг исчезло, растворившись в темноте. Гарри лежал один в своей постели, в полной тишине, и лишь бешено колотящееся сердце напоминало о только что пережитом буйстве. Черт. Черт, черт, черт. Он зажмурился, отчаянно пытаясь вернуться назад, в тот мир, где губы Эдварда все еще были на его коже… Но сознание прояснялось, а рядом никого не было. Одеяло стало невыносимо жарким и липким. Гарри сбросил его, и прохладный ночной воздух с улицы обжег разгоряченную кожу. Спазм внизу живота заставил его вздрогнуть. Он опустил руку, коснулся себя через ткань боксеров — и почувствовал, как член твердо пульсирует у него в ладони, а ткань уже влажна от предэякулята. Прикосновение было как удар током, слабым и оглушительным одновременно. Мысль была одна: закончить. На негнущихся ногах он поднялся и побрел в ванную, морщась от внезапно вспыхнувшего яркого света. Воссоздать сон в памяти было пугающе легко. Он снова чувствовал эти губы на своей шее, эти холодные ладони на спине… Гарри обхватил себя крепче, сжал кулак, и тихий стон вырвался из его губ. Он прикусил костяшки собственных пальцев, чтобы заглушить звук. Стыд? Он придет позже. Сейчас же было только это — жгучее, приятное удовольствие, которого он не знал, кажется, целую вечность. Он вспомнил тот укус, последний, перед самым пробуждением. И представил, что было бы дальше… Как Эдвард медленно снимал бы с него рубашку, покрывая поцелуями каждый освобожденный сантиметр кожи. Как стянул бы джинсы, и холодные пальцы обхватили бы его член, скользнули вниз, ниже… Как сам Гарри терял бы рассудок, выгибаясь под его прикосновениями, моля о большем, о глубже, о… Через несколько минут таких фантазий и учащенного, почти яростного темпа руки, волна накрыла его с такой силой, что в глазах потемнело. Он кончил с глухим, сдавленным рыком, сперма горячими полосами брызнула на кафель и его собственный живот. Спустя минуту он сидел на бортике ванны, опершись спиной о холодную стену, и пытался отдышаться. Такого не было… давно. Слишком давно. Даже в подростковые годы его сны редко бывали настолько яркими, настолько физическими. Последние годы его сознание занимали войны, потери, долг — не оставляя места для простых, телесных желаний. Ему чаще снились кошмары или ничего. Но сегодня все изменилось. Впервые ему снился Эдвард. По-настоящему. И это был сон, который он отчаянно хотел продолжить. Он включил душ на полную мощность и быстро смыл с себя и с кафеля следы бурной фантазии. Стыд, которого он ждал, так и не пришел. Было лишь глубокое, томное удовлетворение и острая, почти болезненная жалость, что все это — лишь сон. Вернувшись в комнату, он почувствовал духоту, пропитавшую воздух. Натянув свежее белье, он распахнул окно настежь. Предрассветный воздух был холодным и чистым. Небо светлело за пеленой тумана, но солнца еще не было видно. Единственное, чего хотелось сейчас, — это снова заснуть. Он бросил беглое очищающее заклинание на постель, скользнул под одеяло и уткнулся лицом в подушку, пахнущую чистотой и одиночеством. Надежда на сон без сновидений была тщетной. Но в тот момент он почти желал, чтобы сны повторились. Засыпал он почти мгновенно, и последней мыслью перед погружением в пучину было ощущение холодных губ на своей шее.

***

Просыпаться в обед под переливистую трель маленьких пташек, радующихся летнему солнцу, было непривычно и сладко. Гарри лежал, не открывая глаз, и слушал этот утренний концерт. Солнечный свет, словно застенчивый гость, лишь краем коснулся его спальни, облюбовав скромный участок полированного пола у самого окна. Он не спешил будить, лишь намекал: день наступил, пора. Утренний туман рассеялся без остатка, и теперь в открытое окно врывался теплый, пахнущий хвоей и нагретой землей ветер. Гарри потянулся, и мышцы отозвались приятной ленью. Давно он так не спал. Глубоко, безмятежно, без кошмаров. В Форксе, кажется, наступило настоящее, полноценное лето. Даже здесь, в этом вечно промозглом краю, воздух стал густым и медовым от предстоящего зноя. Гарри почти физически ощущал его — обещание жары, от которой будет рябить в глазах. Ему захотелось тут же схватить полотенце и бежать к воде — нырнуть с разбегу в ледяную гладь озера, а потом лежать на горячем песке, пока кожа не покроется золотистой, хрустящей корочкой. Но другие планы, более важные, удерживали его. Он точно помнил, что должен поговорить с Эдвардом. Про демона Франкенштейна, про эти строчки в его комнате, про тяжесть, которую тот, судя по всему, нес на своих плечах. Гарри не был проповедником и терпеть не мог нотаций, но молчать сейчас казалось предательством. Он встал с твердым намерением — умыться, собраться с мыслями и наконец найти нужные слова. А еще… Ох. А еще Гарри вспомнил сон. Яркий, дразнящий, стыдный. Он с глухим стуком упал обратно на подушку, зажмурившись, как будто мог спрятаться от самого себя. «Мерлинова борода и его же кальсоны!» Прав был вчерашний Гарри, предчувствовавший этот утренний стыд. Какой-то его внутренний, безрассудный двойник поступил подло, отложив все переживания на утро. Теперь же Гарри хотелось придушить этого негодяя. Мысли текли по опасному, предательскому руслу, возвращаясь к тем самым деталям: ледяные пальцы на его запястье, губы, медленно скользящие по шее, сбивающееся дыхание… «Нет!» — мысленно рявкнул он на себя, встряхнул головой, будто пытаясь вытряхнуть оттуда навязчивые образы. Ему нужен был ледяной душ. И очень крепкий, горький кофе. В душ он ворвался стремительно, смывая с себя и остатки сна, и липкое чувство вины. Мылся быстро, почти по-солдатски, запрещая мысли касаться запретного. Сунув зубную щетку в рот, он спустился на кухню. Холодильник встретил его молчаливым миганием лампочки и миской вчерашнего супа. Гарри включил колдорадио и выкрутил громкость, чтобы заглушить внутренний шум. Эфир заполнила бодрая, знакомая мелодия «Зеленых Шершней» — он слышал ее еще в Нью-Йорке. Пока суп грелся, он чистил зубы, пытаясь сосредоточиться на музыке. Песня смолкла, и ведущие с привычной болтливостью продолжили эфир. — …в Нью-Йорке плюс двадцать семь, и если бы не охлаждающие чары, мы бы здесь жарились, как индейки ко Дню Благодарения! — Да, но погода все равно не радует, с Атлантики пришел циклон и принес с собой дожди, которые будут лить всю следующую неделю. Циклон, который радовал нас ясными днями, ушел на Западное побережье и пройдется в ближайшие дни от Вегаса к Сиэтлу… — … послезавтра, 20 июня, наконец, откроется многообещающая выставка в Мидтауне, созданная талантливой волшебницей Линдой О’Конелл. Помню, в прошлый раз она произвела фурор своими воздушными картинами… Гарри машинально ел, слушал и думал. Мысли, к счастью, уже не кружились вокруг ночного позора, но все равно вертелись вокруг Эдварда. И вот, когда ведущий произнес «20 июня», в его сознании что-то щелкнуло. Двадцатое июня. Послезавтра. Что-то важное… Он отложил ложку, пытаясь поймать ускользающую мысль. Встреча с Отшельником — 21-го. Не то. Гарри убрал тарелку, налил апельсинового сока. Взгляд упал на «Франкенштейна», лежащего на столе. И тут пазл сложился. «Франкенштейн». Эдвард. 20 июня. У Эдварда день рождения. Уже послезавтра. А подарка у него нет. «Вот черт», — беззвучно выругался Гарри, и чувство легкой паники сменило утреннее умиротворение.

***

Разумно решив, что задушевный разговор можно и отложить (и нет, это вовсе не было трусостью, просто логичным планированием), Гарри после обеда переместился в Сиэтл. Он хотел найти нечто по-настоящему особенное, поэтому направился прямиком в волшебный квартал, где магия и обычная жизнь переплетались в причудливом симбиозе. Он вспомнил книжный магазин и приветливую продавщицу, которая в прошлый раз спасла его своими советами. Возможно, она знала, где искать лавку артефактора. Дверь открылась с тихим перезвоном колокольчиков. В магазине царила тихая, умная атмосфера. За прилавком сидела та самая девушка, погруженная в чтение журнала, ее пышные кудри были заколоты… волшебной палочкой. Гарри невольно улыбнулся, вспомнив Луну. — Добрый день! Чем могу помочь? Книги по русским проклятьям — налево, второй стеллаж. — Здравствуйте, — Гарри снова улыбнулся, гадая, кому в здравом уме могут понадобиться такие книги. — Я хотел спросить, не подскажете ли, где здесь лавка артефактора? Вы мне так помогли в прошлый раз. Девушка подняла взгляд. Ее глаза сузились, а затем вспыхнули узнаванием. — О! Господин с британским акцентом. Я вас помню. Вы брали книги про вампиров. — У вас феноменальная память. — Не каждый день к нам заходят гости с Туманного Альбиона. — Так вы мне поможете? — О, разумеется, лавка артефактов, дайте подумать… есть тут одна неподалеку. Вам нужно пройти вниз по улице, повернуть налево на… ай, сейчас нарисую карту. Девушка весьма резво повернулась на крутящемся кресле и достала откуда-то из-за спины небольшую карту и черный маркер. — Она не волшебная, но что есть. «Стелла», — наконец-то смог прочитать на ее бейдже Гарри. Стелла тем временем прочертила несколько ломаных линий по карте и отметила кружочками несколько точек. — Вот, я отметила и подписала Лавку чудесных вещиц Хьюза, банк, аптеку, и ещё несколько местечек, которые могут вам понадобиться. — Очень любезно с вашей стороны, Стелла, спасибо, — Гарри очаровательно улыбнулся и потянулся за картой, но девушка дернула ее назад. — А-а-а, — она покачала пальцем перед его носом. — Три кната. Гарри рассмеялся. — Ну конечно. Он расплатился с девушкой и забрал карту. — Даже не знаю, как вас благодарить. — Большой латте без сахара с карамельным сиропом, — улыбнулась Стелла и озорливо ему подмигнула. — Договорились. Выйдя на улицу, Гарри почувствовал прилив энергии. Карта привела его к старому, но солидному кирпичному зданию. На втором этаже, за неприметной дверью, располагалась нужная лавка. Лестница скрипела под ногами, свет едва пробивался сквозь пыльное окно. Но внутри было иначе: просторный зал, залитый мягким светом, в котором за стеклами витрин дремали десятки артефактов. — Здравствуйте. Чем могу помочь? — из-за стеллажа появился мужчина — невысокий, коренастый, с умными глазами. — Здравствуйте. Ищу подарок другу ко дню рождения. — Что-то конкретное? — Пока нет. Можно просто посмотреть? — Конечно. Я буду у прилавка. И… не касайтесь витрин. Охранные чары весьма серьезные. Чего здесь только не было: и заколдованные ложки, волшебное зеркало, которое говорит только правду, очередная Рука Славы, подобная той, что была в лавке Горбина, заколдованные и проклятые украшения — словом, у Гарри разбегались глаза. Он не мог представить, что бы могло понравится Эдварду, и пошел другим путем. Он попробовал представить себя на его месте и понял, что может попробовать решить одну из двух проблем Эдварда — голод и солнце. Он решил, что будет блуждать здесь до следующего пришествия Мерлина, если будет искать подарок сам, и обратился к продавцу. — Извините, существует ли артефакт, который может… усмирить жажду или голод? Продавец посмотрел на него сначала недоуменно, затем испуганно, и лишь когда убедился, что глаза у Гарри вполне обычного зелёного цвета — незаметно (очень заметно) выдохнул. — Правильно ли я понимаю, что речь идёт о… вампирах? — осторожно начал продавец и после короткого кивка Поттера продолжил. — Нет, таких артефактов не существует в природе. Возможно, зельевары могли придумать что-нибудь эдакое, но я весьма сомневаюсь в этом. Видите ли, маги с вампирами совсем не дружны и даже более того — вы сами прекрасно знаете, что наши общества давно разделены старыми распрями и древними заклятиями Забвения, так что я полагаю, никто бы и не стал заниматься подобными вещами. — Тогда, может, что-то, что позволит выходить на солнце? — Великий Атлас! Вы серьезно? — В глазах продавца смешались ужас и любопытство. — Да, — серьезно кивнул Гарри, — он мой друг, и он не опасен для людей и волшебников, потому что уже давно питается кровью животных. А если вы мне не поможете, я все равно найду такой артефакт в другой лавке. Продавец задумался, борясь между страхом и коммерческой жилкой. Последняя победила. — Хорошо. Кажется, у меня есть вариант. Пойдемте. Он провел Гарри к витрине с ювелирными изделиями. — Вот. Кольца с чарами гламура. Гарантия — сто лет. — Гламура? — Немного подкорректировать чары — и любой вампир под солнцем будет выглядеть как обычный человек. Не будет сиять. Надежда теплой волной накрыла Гарри. — Вы можете это сделать? — Я — нет. Но мой брат, артефактор, — да. Выберите кольцо. Через четыре дня будет готово. — Мне нужно завтра. — За срочность — другая цена. — Это неважно, — согласился Гарри. Перед ним на подушке лежало девять разных колец. Большинство из них было богато украшено разными драгоценными камнями и Гарри их сразу отмел — вряд ли Эдварду захотелось бы носить такие каждый день. И тогда осталось ещё два. Одно было очевидно женским, и Гарри выбрал другое — серебряное, в виде небольшой печатки с рельефным старинным изображением льва в обрамлении растительного орнамента. Гарри оно сразу понравилось. Оно было именно тем, чем нужно. Оно напоминало о родном Гриффиндора, но ещё больше оно подходило Эдварду, потому что на гербе Калленов — Гарри давно заметил — тоже был изображён лев. — Вот это. — Отличный выбор. Оно принадлежало знатному… — Это неважно. Сделайте, пожалуйста, так, чтобы оно защищало от солнца. Рассчет был внушительным, но Гарри заплатил, не моргнув глазом. Забрать — завтра, в пять. Гарри, весьма воодушевленный тем, что так быстро смог найти подарок, вышел из лавки, решив немного прогуляться по городу — тем более, он задолжал Стелле большой латте без сахара.

***

Девятнадцатое июня проскочило как золотой снитч мимо Гарри, он едва успел его заметить, как тут же на всей скорости с силой летящего бладжера в Гарри врезался новый день — 20 июня. Это был день рождения Эдварда, и Гарри, признаться, немного нервничал по этому поводу. Вчера он забрал готовое кольцо, красиво упаковал его, и лишь тогда его охватила нервозность. А вдруг подарок сочтут слишком личным? Слишком намекающим? Он не ждал приглашения, но тишина со стороны Калленов к вечеру заставила сердце сжаться. Может, Эдвард не празднует? Но Гарри так хотелось его увидеть. Около десяти он не выдержал и набрал номер. Телефон был выключен. Тогда он переместился к их дому. Стоял в тишине, глядя на темные окна, когда дверь открылась. — Гарри! Здравствуй, дорогой! — Эсме, сияющая и теплая, как всегда, обняла его. Ее прикосновение мгновенно рассеяло часть тревоги. — Эсме, я очень рад. Я ненадолго. Эдвард дома? — О, боюсь, нет. Он с мальчиками ушел на охоту в горы с утра. Вернется завтра. Передать что-нибудь? — Нет, не стоит. Я позвоню завтра. — Ты уверен, что не зайдешь? — В другой раз. Обещаю. — Тогда жду в воскресенье. Приготовлю вишневый пирог. И несмотря на то, что дома Эдварда не оказалось, Гарри все же почувствовал себя чуточку более счастливым, чем был прежде — казалось, это была особая способность Эсме — сделать человека счастливее одним только своим присутствием, дать ему почувствовать себя важным и нужным. Эсме вообще была чудесной женщиной — пожалуй, именно так он представлял себе и свою маму, в его мыслях она была такой же заботливой, нежной и сильной, способной подарить свою любовь большой семье. Вечером он ещё немного позанимался практической беспалочковой магией — заклинание защитного купола никак не хотело ему поддаваться — и довольно скоро лег спать, чувствуя себя вымотанным и уставшим. Ночью ему приснился престраннейший сон, в котором он сам был Франкенштейном, а Эдвард — демоном, которого он создал. Они вели странную игру, в которой Гарри пытался его поймать, а Эдвард то подпускал его к себе ближе, то вновь скрывался от него на другом конце света. И вот когда Эдвард почти оказался в его руках — причуды судьбы завели их в холодные дали суровых северных вод — сон его внезапно окончился, и Гарри проснулся. Ему показалось, будто он умер там, на корабле, который его подобрал, но он не мог вспомнить деталей. Гарри выдохнул и перевернулся на другой бок, пытаясь снова уснуть. За закрытым окном едва светало. Вот только Гарри абсолютно точно помнил, что оставил окно открытым — вечером было очень душно. Поттер сел в кровати и быстрым отработанным движением просканировал дом заклинанием. Заклинание показало, что дома никого, кроме него, не было, но рядом с домом на дереве обнаружился один посторонний. — Эдвард? — тихо позвал Гарри в предрассветную тишину спальни, зная, что даже шепот с расстояния в пару десятков ярдов для вампирского слуха прозвучит ясно, как колокол. — Ты можешь войти. Наступила пауза, густая и звенящая. В ней поместилось несколько ударов собственного сердца Гарри, отдававшихся в висках. Он уже мысленно нащупывал границы защитных чар вокруг дома, готовясь их усилить, — но в следующее мгновение старинная деревянная рама с негромким, но настойчивым скрипом подалась вверх. В проеме, сливаясь с тенью и серебристым светом зари, возникла высокая, знакомая фигура. Эдвард не вошел — он словно растворился из ночи прямо в его комнате, движение было столь бесшумным и плавным, что казалось игрой света. К счастью, Гарри успел щелкнуть выключателем ночника, и мягкий желтый свет выхватил из полумрака черты лица, безупречную линию воротника белой рубашки, темные, идеально уложенные волосы. Он выглядел так, будто только что сошел со съемочной площадки или вышел из дорогой рамки портрета — нереально прекрасный и от этого еще более сбивающий с толку. Как всегда. — Как ты узнал, что это я? — спросил Эдвард. Его голос в тишине комнаты звучал низко и бархатисто, как самый темный шоколад. — Окно было закрыто, — ответил Гарри, сдерживая зевок и пытаясь придать голосу бодрости. — Из всех волшебных существ, включая вампиров, приглашение в мой дом есть только у тебя, Элис и Джаспера. Остальных чары не пустят. Так что логика простая: закрытое окно плюс незваный гость на дереве равно Эдвард Каллен. — Окно… — Эдвард повторил слово задумчиво, и его взгляд на миг скользнул к темному стеклу, будто видя в нем какой-то скрытый смысл. — Точно… И тут сознание Гарри наконец окончательно проснулось и явило ему неприятную картину: он сидит посреди кровати, запутанный в простынях, прикрытый лишь легким одеялом до пояса. Ощущение уязвимости накрыло горячей волной, заставив кожу на плечах и груди покрыться мурашками — на этот раз не от холода. — Подожди меня внизу, я сейчас, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул от внезапного смущения. — Одну минуту. — Конечно, — легко согласился Эдвард, и его взгляд, теплый и ничего не выражающий (благосклонно игнорирующий весь этот беспорядок), на секунду встретился с его взглядом, прежде чем он бесшумно скользнул в темноту лестницы. Гарри выдохнул, сорвался с кровати и принялся нащупывать на стуле джинсы и футболку. Одеваясь впопыхах, он краем сознания отметил, как тихо в доме — ни скрипа половиц под невесомыми шагами вампира, ни звона посуды. Лишь собственное торопливое дыхание и стук сердца. Спустя пару минут, сбегав в ванную, чтобы ополоснуть лицо и провести по зубам щеткой, он спустился на кухню. И замер на лестнице. На столе, в центре луча слабого утреннего света из окна, стояла кружка с паром. Рядом — открытая упаковка зефира маршмэллоу. Сам Эдвард, откинувшись на спинку стула, смотрел в сторону сада, но обернулся при его появлении. В воздухе витал сладковатый, уютный запах какао. — Кажется, кофе ты не любишь, — произнес Эдвард, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. — Поэтому позволил себе немного вольности. Надеюсь, ты не против. Гарри молча подошел и взял кружку. Тепло мгновенно разлилось по его замерзшим ладоням. Он смотрел на Эдварда — на то, как тот сидел за его кухонным столом, как его темный силуэт казался единственной логичной и правильной деталью в этом полумраке, — и запрещал себе думать о том, насколько гармонично, насколько по-домашнему выглядит эта картина. Словно он всегда тут был. Словно он здесь свой. — Спасибо, — выдохнул Гарри, и голос прозвучал тише, чем он хотел. И тут же, как удар под дых, пришло воспоминание. Недавний сон. Место действия — эта же кухня. Главный герой — тот же самый вампир. Сцена первая, действие первое… Жар пробежал по спине. «К черту эту кухню», — яростно подумал он, отпивая слишком большой глоток обжигающего какао. Он поставил кружку, резко развернулся и схватил с дивана клетчатый плед. — Посидим на террасе? — предложил он, не глядя на Эдварда. — Здесь… душновато. Эдвард, возможно, слегка удивился — его бровь дрогнула на миллиметр, — но без возражений кивнул, поднявшись со стула с кошачьей грацией. Деревянные доски террасы были ледяными под босыми ступнями, словно впитывали в себя всю ночную стужу. Гарри вздрогнул, быстро уселся в плетеное кресло и укутался пледом с головой до пят, поджав под себя ноги, будто пытаясь собрать в комок все свое тепло. За это короткое время небо на востоке успело посветлеть еще на один оттенок — от цвета черничного джема до густо-синего, и где-то в глубине леса первая, самая смелая птица вывела пробную, сонную трель. — Эсме сказала мне, что ты приходил вчера, — начал Эдвард, тоже устраиваясь в кресле. Его движения были медленными, почти осторожными. — Ты поэтому пришел ко мне среди ночи? — сорвалось у Гарри, и он тут же внутренне поморщился от собственного тона — резкого, обрывистого, пропитанного смущением и остатками сна. Эдвард замер. Его лицо, освещенное теперь холодным светом зари, стало чуть более замкнутым, словно он втянул голову в невидимые плечи. — Извини, — тихо сказал он. — Я разбудил тебя. Это было необдуманно. Я могу уйти и вернуться позже… утром. Или когда тебе будет удобно. Он выглядел не просто виноватым — он выглядел не на своем месте. И этот вид, эта готовность мгновенно исчезнуть, причинили Гарри острую, жгучую боль вины, гораздо более сильную, чем его собственная дурнота. — Нет, — быстро выпалил Гарри, и на этот раз в голосе прозвучала трещина. — Нет, останься. Слово «пожалуйста» застряло у него в горле, сдавленное внезапным комом. Но, казалось, Эдвард услышал его без звуков. Он прочел его в том, как Гарри вцепился в край пледа, в том, как его плечи немного опустились, сбрасывая напряжение. Он просто посмотрел на него своим спокойным, всевидящим янтарным взглядом — и остался. Не сказав больше ни слова, он откинулся на спинку кресла, приняв эту молчаливую амнистию, и его присутствие из внезапного вторжения снова стало просто… присутствием. Тихим, но прочным, как камень, на который можно опереться. — Мы давно не виделись, — начал Эдвард первым, и его голос прозвучал в тишине рассвета негромко, почти бережно, как будто он боялся разбить хрупкое стекло этого утра. — Да, с выпускного, — кивнул Гарри и тут же внутренне поморщился. Слова повисли в воздухе, мгновенно вызвав к жизни то самое воспоминание: теплый вечер, усталость, и неожиданное, легкое как дуновение прикосновение холодных губ к его виску. Казалось, ему стоило помолчать, пока его сонный, еще не до конца проснувшийся мозг не устроил ему такую подлянку. Он отхлебнул какао, пытаясь смыть этим сладким теплом внезапную сухость во рту. — Как твои дела? — спросил Эдвард, и в его вопросе сквозила неподдельная заинтересованность, та самая, что всегда заставляла Гарри чувствовать себя замеченным, важным. Поттер пожал плечами, жестом, который должен был означать «да ничего особенного», но слова вышли другими. — Все как обычно. Но я, кажется, нашел, наконец, то, ради чего сюда приехал. Эдвард странно встрепенулся — не резко, но всем своим существом, будто тонкая струна внутри него была задета и зазвенела. Он повернулся к Гарри, и на его идеально высеченном лице застыло сложное, нечитаемое выражение: удивление, смешанное с тенью чего-то, что походило на тревогу или даже легкую ревность. — Ради чего сюда приехал? — повторил он, и его голос потерял часть своей плавности. — Но что это? Ты никогда не упоминал, что приехал сюда за чем-то конкретным. — Эм, в самом деле? — Гарри отложил кружку, чувствуя, как под взглядом Эдварда его щеки начинают теплеть. Он всегда был ужасным лгуном, когда дело касалось сокровенного, а эта тема казалась ему сейчас предельно сокровенной. — Да, — Эдвард кивнул, и его золотые глаза не отпускали Гарри ни на миг. — Ты говорил, что приехал в Америку, чтобы отдохнуть от событий прошлого года и… войны с Волдемортом. Я не думал, что Форкс был выбран не случайно. — О, ну это в самом деле так, — Гарри вздохнул, сдаваясь. От Эдварда все равно не спрячешься. — Пока я путешествовал, я встретил одного колдуна. Он показал мне беспалочковую магию… Гарри протянул руку, концентрируясь на легком покалывании в кончиках пальцев. На его ладони вспыхнула крошечная, идеально круглая звезда из холодного пламени и тут же погасла, оставив после себя лишь призрачное свечение на сетчатке. — …и он же рассказал мне про магию воина-духа, с помощью которой местные племена могли превращаться в животных. Я приехал сюда, чтобы обучиться этой магии. Найти учителя. — Ты говоришь про оборотней-квилетов? — уточнил Эдвард, и в его голосе послышались ноты понимания. — Ты про них знаешь? — удивился Гарри, не ожидая такого. — Без подробностей, но да. Когда мы только приехали сюда в 1936 году, мы заключили соглашение с племенем квилетов, которое уже жило на этих землях. Они… почуяли то, что мы есть. Так что мы пообещали не нарушать их границы и не охотиться на местных, а они поклялись хранить наш секрет. Договор, скрепленный молчанием и взаимным уважением. — И они в самом деле могут превращаться в животных? — в голосе Гарри зазвучало неподдельное любопытство, забытое смущение. — В волков, — поправил Эдвард, и тень давнего воспоминания скользнула в его взгляде. — Тогда, в первые годы, я пару раз видел, как их вождь… менялся. Он превращался в огромного волка, шерсть которого отливала лунным серебром. Но с тех пор никто из нас не замечал, чтобы они проявляли эту свою природу. Разве волшебники не умеют превращаться в животных? — Умеют, — кивнул Гарри, и его мысли на миг унеслись к фотографиям в альбоме Хагрида. — Но это дар, данный далеко не всем. Анимагия. Существуют разные способы овладеть ею, но все они требуют невероятной концентрации, силы воли и… особой связи со своей собственной сутью. Мой отец со своими друзьями научились этому еще в школе. Чтобы поддержать своего друга, которого укусил оборотень. — Укусил оборотень? — Эдвард наклонился вперед, и его лицо озарилось интересом. — Ты имеешь в виду, что он сам после укуса превратился в оборотня? И теперь меняется с каждой полной луной? — Да, — тихо подтвердил Гарри. — Профессор Люпин. Он был лучшим учителем Защиты от темных искусств, которого у нас когда-либо был. — Карлайл рассказывал мне, что Кай из Вольтури уничтожил все племя Детей Луны еще пару столетий назад. Я думал, что их не существует. — Не знаю насчет Кая и Детей Луны, — покачал головой Гарри, — но в Англии оборотни вполне себе существуют, и их немало. Во время войны с Волдемортом почти все они встали на его сторону… из страха, из ненависти к тому обществу, что отвергало их. Их положение в магическом мире шаткое. Многие пьют ликантропное зелье, чтобы подавить зверя внутри, но общество все еще не готово их принять. Поэтому они живут обособленно, стаями. Многие скрываются в Запретном лесу. — Так значит, ты хочешь пойти по стопам своего отца? — спросил Эдвард, и в его голосе прозвучала странная нота — что-то между восхищением и тревогой. — Он тоже превращался в волка? — Нет, — Гарри улыбнулся грустной улыбкой. — Когда волшебник превращается в животное, его форма соответствует его внутреннему духу-покровителю — я узнал это из книг, что дал мне Шиай. Этот же дух может являться в виде Патронуса… Это заклинание призыва защитника, который помогает бороться с дементорами. Темными тварями, которые высасывают счастье и душу. Мой отец превращался в оленя. А его друзья… в черного пса и крысу. — Гарри сделал паузу, и горькая ирония окрасила его слова. — Как ты понимаешь, ему не стоило доверять человеку, чей внутренний дух был крысой. Питер предал их всех. Выдал Волдеморту место, где они скрывались. — Мне жаль, — прошептал Эдвард, и в этих двух словах была целая вселенная понимания и сочувствия, такая глубокая, что Гарри на миг перехватило дыхание. Он покачал головой, глотая внезапный комок в горле. — Ничего. Это было давно. Между ними повисло молчание — не неловкое, а тяжелое, наполненное эхом сказанных слов и невысказанных чувств. Его нужно было разбить, заполнить чем-то светлым, прежде чем оно затянет их обратно в трясину прошлого. — Хочешь, покажу тебе Патронуса? — предложил Гарри, и его собственный голос прозвучал почти вызовом этой тишине. — Конечно, — лицо Эдварда озарилось мягкой, ожидающей улыбкой, будто ему предложили увидеть чудо. И для него, наверное, так оно и было. Гарри протянул руку, и его палочка, верная, как часть его самого, с тихим шелестом впорхнула из темноты спальни прямо в его раскрытую ладонь. — Это очень светлое заклинание. Оно питается самыми счастливыми воспоминаниями, самыми чистыми, ядреными эмоциями. Не все волшебники могут его сотворить. Экспекто патронум! Слова сорвались с его губ не громовой командой, а тихим, уверенным приглашением. И из кончика палочки хлынул не просто свет — это был поток жидкого, серебристо-голубого сияния, холодного и обжигающе чистого одновременно. Он закружился в воздухе, словно танцуя под музыку, которую слышал только он, сгустился, обрел форму — и вот уже на лужайке позади дома стоял благородный олень. Не призрак, а сама суть благородства, спокойствия и защиты. Он грациозно прошелся по росе, оставляя за собой мерцающий след, и вернулся к террасе, подняв свою сияющую голову. Гарри наблюдал не за ним, а за Эдвардом. Тот замер, будто завороженный. Его тело, всегда такое собранное и контролируемое, слегка подалось вперед. Он даже привстал с кресла, и на его лице, обычно таком сдержанном, отражалось чистейшее, детское изумление. Казалось, сам воздух вокруг наполнился тихим миром, тем абсолютным покоем, который дарил Патронус. Свет от существа заливал всю поляну, заставляя тени танцевать. Опасаясь любопытных глаз, Гарри мысленно подозвал его. Патронус послушно поднялся по ступеням и встал между ними, на террасе, превращая ее в крошечный островок магии в спящем мире. — Это… удивительно, — выдохнул Эдвард, и в его голосе звучал благоговейный трепет. — Я могу… прикоснуться к нему? Гарри мягко кивнул, не в силах вымолвить ни слова от той хрупкой красоты, что виделась в этом моменте. Патронус, будто понимая, сам склонил свою светящуюся голову, будто соглашаясь со своим хозяином. Рука Эдварда, бледная и изящная, медленно, с почти болезненной осторожностью протянулась вперед. Пальцы прошли сквозь сияющие очертания, не встретив сопротивления, но на его лице расцвело выражение глубокого потрясения. — Он… теплый, — прошептал Эдвард. — Будто живой. Хотя выглядит таким холодным. Удовлетворенный контактом, Патронус на прощанье ткнулся мордой в грудь вампира — легкое, почти дружеское прикосновение — и рассыпался мириадами серебристых искр, которые растаяли в воздухе, словно утренний туман. Эдвард медленно повернулся к Гарри. Его глаза горели в полумраке, отражая последние отсветы исчезнувшего чуда. — Это удивительно! — повторил он, но на этот раз его шепот был адресован лично Гарри. — Ты удивительный. Ты знаешь об этом? Жар хлынул к щекам Гарри с такой силой, что он почувствовал, как они пылают. Он судорожно укутался в плед, пытаясь спрятаться. — Вовсе нет, — пробормотал он. — Это магия Патронуса действует на тебя так — дарит ощущение покоя, легкую эйфорию. Это не я. — Может быть, — рассмеялся Эдвард, и этот смех был теплым и искренним. — Но это не отменяет того, что именно ты можешь творить такие потрясающие, такие прекрасные вещи. Ты несёшь свет, Гарри. Буквально. — Так могут большинство волшебников, — упрямо настаивал Гарри, но его протест звучал слабо даже в его собственных ушах. — Что-то мне подсказывает, что нет, — мягко, но уверенно возразил Эдвард. — Ты сам сказал — это требует большой концентрации и особых способностей. А я, в любом случае, знаю лишь одного волшебника. Так что… — Так что тебе придется поверить мне на слово, — закончил за него Гарри, пытаясь вернуть разговору легкую, шутливую ноту. — Ведь я твой единственный и неповторимый источник информации о волшебном мире. Эдвард рассмеялся снова, и этот звук, низкий и бархатистый, заставил сердце Гарри сделать непроизвольный, болезненно-сладкий кульбит в груди, будто кто-то дёрнул за невидимую, натянутую струну, соединявшую его грудную клетку с этим смехом. — Хорошо, — согласился Эдвард, и в его глазах все еще играли отсветы недавнего чуда. — Вообще-то… у меня есть для тебя еще кое-что, — сказал Гарри, отодвигая пустую кружку. Его голос вдруг стал тише, серьезнее. Эдвард заинтересованно повернул к нему голову, и в его позе появилось легкое, едва уловимое напряжение ожидания. — Подожди, я сейчас. Гарри встал и зашел в дом. Прохлада темной прихожей обняла его, но внутри все горело. Он надеялся, что за время этого короткого пути к лестнице его сердце успокоится, перестанет бешено колотиться, выпрыгивая из груди при одной мысли о том, что он собирается сделать. Подарочная коробка, небольшая и изящная, лежала в тумбочке у кровати, словно маленькая, молчаливая бомба. Гарри подержал ее в руках несколько секунд, чувствуя, как коробка давит на ладони. Потом, решительным движением, снял крышку, вынул кольцо и швырнул упаковку в мусорную корзину. Она выглядела слишком официально, слишком пафосно. В таких коробках дарят обручальные кольца или фамильные реликвии, а не… это. Сжимая прохладный металл в потной ладони, он спускался по лестнице, и каждая ступенька отдавалась глухим стуком тревоги в висках. Он все еще боялся, что Эдвард все поймет не так. Что этот жест сочтут за слишком личный, за слишком много значащий. Рука сама потянулась к карману джинсов — сунуть кольцо туда, придумать на ходу что-нибудь другое, какую-нибудь глупую шутку… Но когда он вышел на террасу, все сомнения испарились. Эдвард сидел, повернувшись лицом к востоку, где небо уже начинало розоветь по краям, предвещая восход. Он смотрел на этот медленный, величественный спектакль природы с таким безмятежным, почти благоговейным выражением, что Гарри на мгновение просто застыл, наблюдая за ним. И в этот миг он собрал в кулак всю свою храбрость — и ту, что когда-то вела его в Тайную комнату, и ту, что заставляла стоять лицом к лицу с Тёмным Лордом. Он подошел, сел в свое кресло, развернулся к Эдварду и, не дав себе времени передумать, протянул руку. На его раскрытой ладони, освещенной первым бледным светом зари, лежало серебряное кольцо. — С днем рождения. Эдвард перевел взгляд с горизонта на ладонь. Он посмотрел на кольцо, потом медленно, очень медленно поднял глаза на Гарри. В них не было ни радости, ни ожидания — лишь глубокая, ошеломляющая растерянность. — Что, я… — он запнулся, словно слова потерялись где-то по дороге. — Спасибо. Он взял кольцо, и его длинные, тонкие пальцы с непривычной осторожностью повертели украшение, изучая каждый завиток, каждый луч на гравировке льва. — Гарри, это же… работа конца восемнадцатого века. Антиквариат. Тебе не стоило… — Его ценность не в годе изготовления, — перебил его Гарри, и его голос прозвучал удивительно твердо. — Я надеялся, что оно тебе понравится. Но главное… в него вложены чары, которые позволят тебе находиться на солнце. Среди людей. Не скрываясь. Взгляд Эдварда снова прилип к кольцу, но теперь это был уже иной взгляд. Не оценивающий, а пытающийся проникнуть в самую суть, увидеть сквозь металл те обещания, что только что прозвучали. Он смотрел — и не видел. И, кажется, не верил. Но потом он снова поднял глаза. И в них уже не было недоверия. Там было что-то хрупкое, обнаженное, почти пугающее в своей искренности. И случилось это так быстро, что Гарри не успел даже понять, как оказался на ногах. Эдвард подскочил с места с вампирской скоростью, но движение его не было угрожающим. Оно было порывистым, неудержимым. Его руки обхватили Гарри, подняли, прижали к себе так крепко, что на мгновение перехватило дыхание. — Невероятный, — прошептал Эдвард прямо у его уха, и голос его дрожал, вибрируя где-то в грудной клетке Гарри. А потом он закружил его. Легко, как пушинку, словно Гарри и не весил ничего. Закружил на террасе, и мир поплыл, завертелся — темный лес, светлеющее небо, деревянные стены дома. Он инстинктивно вцепился в крепкие, каменные плечи вампира, и вдруг осознал, что смеется. Звонко, беззаботно, по-настоящему, как не смеялся уже целую вечность. — Какой же ты невероятный, — повторил Эдвард, мягко опуская его на ноги, но не отпуская сразу. Его глаза смотрели так ярко, так выразительно, будто в них отражалось не предрассветное небо, а само солнце. И в ответ на это сияние на лице Гарри расцвела широкая, счастливая, до боли в щеках, улыбка. Они стояли так, не говоря ни слова, просто глядя друг на друга, и в этом молчании было больше смысла, чем в тысяче слов. Потом Эдвард, не отпуская его взгляда, легко подхватил Гарри под мышки и усадил на широкие, резные перила террасы. — У тебя ноги замерзнут, — пояснил он немой вопрос, звучавший в широко раскрытых глазах Гарри. И правда. Только сейчас он заметил, как леденит босые ступни старая, промерзшая за ночь древесина пола. Но он не чувствовал этого холода всего минуту назад, когда Эдвард смотрел на него так — счастливо и совершенно искренне. Эдвард надел кольцо на средний палец левой руки. Металл мягко, почти живенько сжался, идеально обхватив палец, будто всегда был его частью. — Это самый лучший подарок, который я когда-либо получал, — сказал он, и каждое слово звучало как клятва. — Спасибо тебе. По-настоящему. Гарри просто счастливо кивнул, словно потеряв дар речи. — Я даже не знаю, что тебе сказать, — признался Эдвард, положив руки на перила по обе стороны от Гарри, замыкая его в пространстве между своими руками, но не прикасаясь. — Ты принес столько волшебства в мою жизнь с самой нашей встречи… Мне кажется, я попал в сказку. Или в сон. А ты — добрый волшебник, который не только показывает чудеса, но и исполняет самые сокровенные, самые, казалось бы, невозможные желания. Охраняет. Оберегает. — В каком-то смысле это так, — тихо согласился Гарри, и его улыбка стала мягче, теплее. — Но я боюсь, — голос Эдварда внезапно дрогнул, понизился до шепота, полного незащищенности. — Боюсь, что однажды сказка закончится. Что я проснусь, а тебя не будет. Что все это окажется лишь игрой света и тени. Лицо его исказилось гримасой почти физической боли, и Гарри не выдержал. Его рука, будто движимая собственной волей, поднялась и коснулась щеки Эдварда. Пальцы скользнули по холодной, идеально гладкой коже, пытаясь разгладить морщинки у рта, смягчить напряжение в нахмуренных бровях. И эта кожа, твердая как мрамор, поддалась ему с удивительной покорностью, будто глина, согреваемая в руках скульптора. Брови разгладились, губы расслабились. Эдвард прикрыл глаза, и длинные, темные ресницы легли на бледные щеки. Он наклонил голову, прижимаясь к его ладони, и издал едва слышный, глубокий вздох, будто выпуская из себя столетия тяжести. А Гарри не хотел прекращать. Кончиками пальцев он чувствовал каждый микрон этой нечеловеческой гладкости, и каждый прикосновение отдавалось в его собственной коже слабым электрическим разрядом, игристым и жгучим. Он касался не просто красивого лица. Он касался истории, застывшей во времени, боли, которую тот носил в себе, силы, сдерживавшей монстра, и той невероятной нежности, что пробивалась сквозь все это. Он мог заправить прядь мягких, как шелк, волос за ухо, мог провести большим пальцем по дуге высокой скулы. Это было бесценно. Глубоко внутри, в рациональном уголке сознания, сигналила тревога: «Остановись. Это слишком. Ты не имеешь права». Но он ничего не мог с собой поделать. «Позволь мне эту малость», — умолял он про себя, не зная, к кому обращается — к судьбе, к Эдварду или к собственному сердцу. — Я никуда не исчезну, — заверил Гарри, продолжая водить пальцами по точеным чертам, будто запоминая их на ощупь. — Если ты сам не захочешь, чтобы я ушел. — Не захочу, — выдохнул Эдвард, прислонившись щекой к его руке всей тяжестью, всем доверием, на которое был способен. — Никогда. В этот миг он был абсолютно открыт. Беззащитен. В нем не осталось ни капли той вампирской, хищной грации, только хрупкая, человеческая (или почти человеческая) потребность в тепле и принятии. И Гарри закрыл глаза, чувствуя, как волна такого острого, такого всепоглощающего желания накатывает на него, что темнеет в глазах. Он не мог так поступить. Не мог наклониться и коснуться губами этих холодных, изысканно очерченных губ, не мог поцеловать каждое веко, каждую точку на этой мраморной коже, даже если все его существо кричало об этом. И даже его рука, ласкающая лицо Эдварда, уже была нарушением всех негласных границ. Особенно теперь, когда он понимал, что чувствует. Особенно теперь, когда у Эдварда была Белла. С глубоким, почти физическим сожалением и горечью вины, Гарри нехотя убрал руку. Ладонь внезапно стала пустой и холодной. Он открыл глаза. И увидел, что Эдвард смотрит прямо на него. Не отводя взгляда. Его янтарные глаза, обычно такие теплые и спокойные, теперь были темными, глубокими, как старое золото. В них не было вопроса. В них было нечто древнее, первобытное и хищное, что заставило кровь Гарри застыть в жилах, а потом ударить с новой силой. Этот взгляд говорил, нет, приказывал: Замри. Не двигайся. Позволь случиться всему, чему суждено случиться. И потом — никогда об этом не жалей. О чем он думал в эту секунду? Гарри не мог даже представить. Века жизни, бессмертная тоска, запретная тяга — все это смешалось в том взгляде. — П-пойдем, опробуем кольцо на солнце, — выпалил Гарри, и его голос прозвучал хрипло, срываясь на фальцет. Эдвард, казалось, и не слышал его. Он не моргнул, не отстранился. Он просто смотрел. Настойчиво. Немигающе. А потом, так же резко, как и нахлынула, эта напряженность спала. Эдвард отстранился, отвернулся, сделав вид, что смотрит на светлеющий горизонт. И когда он снова повернулся к Гарри, на его лице была привычная, мягкая, дружелюбная улыбка. Но в уголках его глаз все еще прятались отголоски только что бушевавшей бури. — Да, конечно, — сказал он ровным голосом. — Давай опробуем. Солнце уже должно показываться из-за гор. Но тебе следует обуться и одеться потеплее. Гарри кивнул, слишком бурно, и спрыгнул с перил. Босые ступни шлепнули по ледяному полу террасы, но он даже не обратил на это внимания, почти бегом устремившись в дом. Что это было? Очередной вампирский инстинкт? Чушь. Гарри не поверил бы в это, даже если бы Эдвард поклялся в этом на Библии. Если чему и мог сейчас поверить Гарри, так это тихому, настойчивому голосу внутри, который шептал с железной уверенностью: «Черта с два, будь ты для него просто другом, он бы позволил тебе такое. Черта с два, он бы смотрел на тебя так.» И с этим голосом он был вынужден согласиться. Но тут же, зашнуровывая кроссовки, он послал этот внутренний голос куда подальше. Потому что совершенно не хотел сейчас разбираться в причинах странного поведения Эдварда. У него и своих гормонов, бушевавших в крови и напоминавших о себе жаром под кожей и легкой дрожью в пальцах, было более чем достаточно. Однако сейчас, в этот конкретный миг, Гарри Поттер был абсолютно, кристально уверен в трех вещах. Во-первых, он был безнадежно, серьезно и глубоко влюблен в Эдварда Каллена. И слово «влюблен» уже казалось слишком мелким, чтобы описать этот клубок восхищения, нежности, тяги и чувства родства. Во-вторых, он хотел поцеловать Эдварда Каллена больше, чем когда-либо чего-либо хотел в своей жизни. Больше, чем победы на Квиддиче, больше, чем победы над Волдемортом. И в-третьих… В этом он не был уверен на все сто, но его внутренний голос, с которым он имел обыкновение соглашаться в самых важных вопросах, утверждал с невозмутимостью пророка: Эдвард Каллен тоже хотел его поцеловать. И, возможно, не только поцеловать. Что со всем этим делать — Гарри Поттер не имел ни малейшего, даже самого призрачного, понятия.