Сквозь сумрак

Эдвард никогда в своей долгой, затянутой в сумерки жизни не ждал рассвета с таким трепетным, почти болезненным нетерпением, как сейчас, стоя на пороге дома Гарри. Вечность его существования была окрашена в оттенки ночи и утреннего тумана — он смирился с этой участью, полюбил долгие, безлунные ночи, когда небо раскрывалось мириадами холодных, безмолвных звезд, и густые, молочные туманы Форкса, окутывавшие мир мягким саваном, отделявшим его от всего живого, дышащего, настоящего. Он был уверен, что так и пройдет его бессмысленная, растянувшаяся в бесконечность жизнь — в тихом, изящном отрешении. Он не ожидал, что все может измениться. Ни он, ни даже всевидящая Элис, ни один оракул на этом свете не мог предсказать появления Гарри Поттера. И уж точно никто не предвидел, что этот самый Гарри перевернет его упорядоченный мир с ног на голову не один, а снова и снова. Он ворвался в его бессмертное существование подобно летней грозе — с запахом озона, раскатами грома в голосе и буйством неукротимого леса в изумрудных глазах. Он принес с собой магию — не ту, что в сказках, а живую, дерзкую, пахнущую древними свитками и пеплом феникса. А теперь… теперь он подарил ему ключ от двери, которую Эдвард считал навсегда заколоченной. Возможность увидеть мир заново, без страха и тени. Белла, очарованная его способностями, однажды сказала ему с характерным для нее скепсисом: «Так просто не бывает». А он, наивный, тогда лишь усмехнулся и ответил: «Бывает. В моем мире». Теперь ему самому хотелось сказать эти слова Гарри, но он уже предугадывал его ответ — тот лишь пожал бы плечами, как будто дарить кому-то солнце было рядовым делом. Поттеру понадобилась пара минут, чтобы натянуть толстовку и зашнуровать кроссовки. Когда он вышел, Эдвард, движимый старым инстинктом скорости и силы, предложил просто донести его до вершины. — Заберемся на спину, будет быстрее. Но Гарри покачал головой и протянул ему руку — не для поддержки, а как проводник в иное измерение. — Мы аппарируем. Каллен на мгновение застыл, его взгляд прилип к протянутой ладони. Он изучал голубоватые вены, проступающие под тонкой, почти прозрачной кожей запястья, легкий пульс, который он чувствовал даже на расстоянии. Эта рука, способная вызывать светлых оленей и сжиматься в кулак в бою, сейчас казалась такой хрупкой и доверчивой. — Это то, как ты постоянно исчезаешь во тьме? — спросил он, и в его голосе прозвучало давнее любопытство. — Почти. Между обычной аппарацией и тем, как перемещаюсь я, есть разница, — Гарри слегка замялся, и тень чего-то неизведанного и, возможно, опасного промелькнула в его глазах. — Объясню как-нибудь в другой раз. Думаю, аппарация будет для тебя комфортнее. Эдвард еще раз посмотрел на него — на это лицо, одновременно знакомое и бесконечно загадочное, — и сдался. Он обхватил его ладонь своей, и контраст температур — живое, горячее человеческое тепло и его собственная вечная прохлада — вызвал в нем странное, щемящее чувство. — Хорошо, — кивнул он. — Я тебе верю. Кончики ушей Гарри окрасились едва уловимым, прелестным румянцем, заметным лишь вампирскому зрению. — Аппарировать буду я. Тебе нужно лишь не отпускать мою руку, — проинструктировал он, и его тон стал деловитым. — Не знаю, как это чувствуют вампиры, но для людей это перемещение — не из приятных. Будто тебя за пупок подцепят и протянут сквозь тугую, узкую трубку. Перспектива была не из радужных, но Эдварда она не испугала, а, наоборот, заинтриговала. В бытии вампиром были свои минусы — он давно не чувствовал настоящей, острой, живой боли. Не чувствовал, как кровь приливает к щекам, как ноют мышцы, как щиплет соль в царапине. Иногда ему отчаянно хотелось ощутить что-то подобное — ущипнуть себя, удариться, почувствовать хоть что-то, что всколыхнуло бы его замерзшие нервные окончания, напомнило, что он когда-то был живым. Гарри, недолго думая, осторожно приобнял его за талию другой рукой — жест практичный, но от этого прикосновения по спине Эдварда пробежали мурашки. И прежде чем он успел даже сформулировать мысль, мир сжался, вывернулся и рванул вперед. Острое ощущение крюка в районе солнечного сплетения, мгновенное давление со всех сторон, будто его втиснули в игольное ушко. Весь видимый мир превратился в смазанную, растянутую в бесконечную ленту полосу света, цвета и звука. А затем — резкая остановка. Тишина. Свежий, холодный воздух, пахнущий хвоей и камнем, ударил в обоняние. Они стояли на небольшом плато знакомой горы, но в свете предрассветных сумерек все вокруг казалось другим — более четким, насыщенным, будто кто-то прибавил контрастность реальности. Птицы, невидимые внизу, здесь пели на все голоса, первые цветы раскрывали лепестки, а из-за разорванной пелены облаков на востоке лился нежный, персиковый свет. Эдвард обнаружил, что инстинктивно, жадно втягивает воздух в легкие, хотя нужды в этом не было, и заставил себя остановиться. Ощущения внутри были… странными. Не боль, а скорее глубокий, внутренний диссонанс, будто каждая молекула его тела на секунду забыла, кто она, а потом с трудом собралась обратно. — Как ты? — голос Гарри прозвучал совсем рядом, тревожный и теплый. Его рука все еще сжимала ладонь Гарри, и Эдвард испугался, не причинил ли он тому боль своей вампирской силой. — Нормально, — кивнул он, наконец разжимая пальцы. Кожа Гарри была слегка влажной от напряжения. — Необычные ощущения. Но в целом… все хорошо. Гарри облегченно выдохнул. — Солнце еще за облаками, — он с легким разочарованием посмотрел на горизонт. — Боюсь, мои чары не достанут так далеко. Разогнать их я не смогу. — Ничего страшного, — Эдвард улыбнулся, и улыбка эта была мягкой, почти невесомой. — Подождем. Они прошли чуть дальше, к тому самому плоскому камню на краю обрыва, где сидели когда-то, и устроились рядом. Какое-то время молчали. Молчание это было не пустым, а плотным, уютным, наполненным дыханием пробуждающегося мира и тихим биением одного-единственного живого сердца рядом. В голове Эдварда, обычно оглушаемой нескончаемым хором чужих мыслей, царила непривычная, благословенная тишина. На мили вокруг не было ни одного человека — только Гарри, его тихое дыхание и ровный, убаюкивающий пульс. И эта тишина с ним была драгоценнее любой музыки. И одновременно мучительнее, потому что за ней скрывался целый мир мыслей, чувств, воспоминаний, к которым у Эдварда не было ключа. Он сидел рядом с запертой сокровищницей и мог лишь догадываться, какие драгоценности таятся внутри. — О чем ты думаешь? — наконец не выдержал он, его голос прозвучал тише шелеста листвы. Гарри медленно повернулся к нему, и в его зеленых глазах, отражавших предрассветное небо, мелькнула тень неуверенности. — Все в порядке, — поспешил добавить Эдвард. — Если не хочешь, можешь не говорить. — Нет… я хочу, — Гарри покачал головой, и его взгляд стал тверже. — Просто… не знаю, с чего начать. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Перед выпускным, когда я был у тебя… я видел в твоей комнате книгу. «Франкенштейн, или Современный Прометей». Эдвард осторожно кивнул, словно прикасаясь к чему-то хрупкому внутри себя. Он помнил. Помнил легкий том в руках, шершавую бумагу, строчки, которые впивались в сознание, как иглы. Он перечитывал ее недавно, терзаемый вихрем сомнений и чувств, который закрутил его между Беллой и тем, кто сейчас сидел рядом. Гарри и Белла. Белла и Гарри. Гарри. Этот замкнутый круг, по которому он ходил месяцами, не в силах найти выход, разорвать петлю и прийти к какому-то решению. Он мучил этим не только себя, но и свою семью, Беллу… и, вероятно, самого Гарри, который просто молча наблюдал за этой немой пьесой. Белла была его la tua cantante — его певицей. Ее кровь пела для него одной тихой, неотразимой, опасной песней. Но помимо этого зова плоти было что-то еще. Любопытство, которое она разожгла в нем своей человеческой тишиной — пустотой, куда не могли проникнуть даже его способности. Была ли это любовь? Эдварду, вечному читателю чужих сердец, его собственное было темным лесом, в котором он постоянно блуждал. А Гарри… С Гарри они будто плыли по тихой реке, не пытаясь ни достичь берега, ни броситься в водоворот. «Он мне нравится», — признался он как-то Карлайлу, намеренно выбрав простые, недвусмысленные слова. Легче всего было скрывать правду, говоря ее открыто, особенно от Элис. Но еще больше его мучил стыд перед Карлайлом — что, увлекшись одной смертной, он теперь путается в чувствах к другому. Он боялся разочаровать отца, показаться тому незрелым, неверным, неспособным выбрать свой путь. Но, возможно, он таким и был — вечным мальчишкой, который впервые за свой долгий век ощутил на губах вкус настоящей, трепетной, юношеской влюбленности. — Да, — наконец выдохнул Эдвард. — Я читал ее недавно. — И я заметил несколько цитат, — продолжил Гарри, его голос стал тише, но в нем появилась стальная нить решимости. — Подчеркнутых в книге… и выписанных на листке у тебя на окне. Эдвард все еще не понимал, к чему он ведет, но кивнул, давая молчаливое разрешение: «Говори. Что бы ни было, я не разозлюсь.» — Мне стало любопытно, и я прочитал эту книгу, — Гарри сделал небольшой, но значимый вдох. — И я кое-что понял. Все цитаты, которые ты отметил… это были слова чудовища. Слова творения Франкенштейна. — Он повернулся к Эдварду всем корпусом, и в его движении была отчаянная, почти молящая энергия. — Эдвард, прошу тебя, скажи, что ты не считаешь себя таким же чудовищем! Вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный, как лезвие. Эдвард почувствовал, как все его тело каменеет, как будто внезапный мороз сковал его изнутри. Через силу он заставил уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. — Что? Гарри, конечно, ты ошибаешься, — он попытался рассмеяться, но смех вышел плоским, фальшивым, треснувшим, как старый фарфор. А Гарри смотрел на него, и в его взгляде не было ни капли сомнения. Он видел. Видел насквозь. Они уже касались этой темы раньше, и Эдвард, в порыве доверия или глупости, рассказал ему о тех временах, когда он был судьей и палачом в одном лице, охотясь на тех, кого считал отбросами общества. Но даже это не смывало кровь с его рук. «Все, кроме меня, вкушали покой и радость, и только я, подобно Сатане, носил в себе ад; не видя нигде сочувствия, я жаждал вырывать с корнем деревья и сеять вокруг себя разрушение, а потом любоваться делом рук своих». Эти строки он знал наизусть с того самого дня, когда впервые взял книгу в руки. Карлайл дал ее ему, надеясь, что он увидит в чудовище не свое отражение, а предостережение. Но Эдвард увидел лишь подтверждение своих самых темных мыслей. Он помнил, как лунный свет, холодный и безразличный, скользил по корешкам книг в его комнате. Эдвард стоял у окна, но видел не ночной лес, а внутреннюю, давно знакомую тьму. В руках он держал старый том — «Франкенштейна». Книга упала со стола, страницы развернулись к тому самому месту, к той самой строчке, которая, казалось, была выжжена у него в памяти. Его пальцы, холодные и нечувствительные, легли на шершавую бумагу. Он не просто читал эти слова — он узнавал их. Они звучали в нем тихим, навязчивым эхом уже больше века. «Все, кроме меня, вкушали покой и радость…» Внизу, в гостиной, слышался смех Эмметта и Розали, тихий бархатный голос Карлайла, отвечающего на вопрос Джаспера. За окном, в спящем городе, бились сотни теплых, живущих сердец, окутанных снами, надеждами, простыми человеческими заботами. Они все «вкушали». Дышали, чувствовали, старели, жили. А он стоял здесь, прекрасный и застывший, как изваяние изо льда, и внутри него бушевал тот самый, выписанный Шелли, ад. Ад вечной жизни. Ад ненасытного голода, загнанного в узду морали. Ад воспоминаний, которые не стирались, а лишь наслаивались, как истончающиеся, но не исчезающие слои краски на портрете. Да. Его ад не был огненным. Он был холодным, тихим и бесконечно одиноким. Он был в памяти о каждом лишенном им вздохе, в осознании, что его «спасение» Карлайлом было лишь отсрочкой приговора, превращением в иного рода монстра. Он был создан — нет, не безумным ученым, а добрым доктором, желавшим спасти. И как творение Франкенштейна, он вышел в мир уродливым душой, искалеченным, обреченным на отторжение. Его «сила и гибкость» были проклятием, отделявшим его от всего живого. Его бессмертие — вечным одиночным заключением. И тогда являлось это страшное признание монстра: «я жаждал вырывать с корнем деревья и снять вокруг себя разрушение, а потом любоваться делом рук своих». О, как он понимал эту ярость! Это не было простым желанием убивать. Это была жажда воздействия. Жажда доказать свое существование, оставить хоть какой-то след в мире, который его отверг. Если он не мог творить жизнь, как люди, если он не мог дарить радость, как его семья… он мог творить разрушение. В свои самые темные, первые годы бессмертия он стал «судьей». Он вырывал с корнем «деревья» человеческого порока, думая, что очищает лес. Он «снимал разрушение», уничтожая разрушителей. И да, в глубине души, в самой черной ее части, он любовался. Любовался своей силой, своей непогрешимостью, своей миссией. Он был не просто убийцей. Он был карающим ангелом, который возомнил себя богом. И каждое такое «дело рук своих» лишь глубже загоняло его в ад самоотвращения. Он закрыл книгу. Звук захлопнувшейся обложки прозвучал в тишине комнаты как приговор. Демон Франкенштейна искал у своего творца любви и понимания — и не нашел. Эдвард нашел любовь семьи, но понимание… понимание собственной души оставалось для него непосильной задачей. Он был вечным изгоем, даже в кругу своих. Прекрасным, сильным, вечно семнадцатилетним монстром, который смотрел в зеркало и видел не свое лицо, а строки из книги, написанные про другого несчастного урода, но так страшно, так точно легшие на его душу. Может, он и не убивал невинных девушек из каприза, но разве от этого легче детям, оставшимся сиротами после его «правосудия»? Он помнил глаза мальчика, смотревшего, как он лишает жизни его отца — вора, стащившего деньги, чтобы накормить семью. Жена того человека умерла от чахотки через неделю. Мальчик — через месяц от голода. Он убил насильника в темном переулке, но жертва, беременная от того кошмара, утопила новорожденного и наутро повесилась. Он казнил преступников, но разве спас хоть кого-то? Нет. А значит, он был не лучше тех, на кого охотился. Он был таким же монстром, просто носил маску праведного гнева. Светлый луч упал на серебряное кольцо на его пальце — подарок, который был не просто магическим артефактом, а попыткой другого человека протянуть ему руку через пропасть. Гарри, со своим светом и своим собственным адом, увидел в нем не демона, а того, кто заблудился. Но сможет ли когда-нибудь Эдвард перестать видеть в своем отражении это одинокое, яростное, бессмертное чудовище, жаждущее и сочувствия, и разрушения одновременно? — Ты лжешь, — прошептал Гарри, и в его голосе звучала такая мука, такая горькая жалость, что Эдварду захотелось провалиться сквозь землю. Юноша отвернулся, но его плечи были напряжены, словно он нес на них тяжесть этой лжи. И Эдвард, к своему собственному ужасу, не смог ничего возразить. Слова застряли у него в горле комом ледяной ваты. Впервые за десятилетия он снова почувствовал себя тем самым хрупким, задыхающимся юношей — Эдвардом Мэйсеном, который вот-вот покроется липким потом и свалится в припадке паники. — Не пойми меня неправильно, — голос Гарри снова зазвучал, тихий, но неумолимый, как вода, точащая камень. — Я вовсе не осуждаю тебя. Это было бы верхом лицемерия, потому что я и сам не святой. Но я хочу, чтобы ты перестал считать себя чудовищем, напрасно погубившим кучу людей. Потому что я знаю тебя, Эдвард. Я знаю, какой ты на самом деле. — Он снова повернулся к нему, и в его зеленых глазах, освещенных первыми робкими лучами солнца, Эдвард увидел не осуждение, а нежность. Глубокую, бездонную нежность, окутанную тысячей крошечных золотых искр, словно кто-то рассыпал у его ног звездную пыль. — Мы с тобой похожи. В этом чувстве вины, которое гложет нас изнутри и кажется больше нас самих. — Ты не проливал столько крови, сколько довелось мне, — хрипло возразил Эдвард, и его голос прозвучал чужим, надтреснутым. — Может, и так, — кивнул Гарри, не отводя взгляда. — Но представляешь ли ты, сколько человек погибло в той войне из-за меня? Потому что они верили, что я их «Избранный», что я их спасу? Скольких я не спас, потому что не смог, потому что на самом деле это они спасали меня, снова и снова, ценой своих жизней? Скольких я подвел, потому что был просто мальчишкой, который не хотел быть героем? — Это другое… — Эдвард выдохнул, и этот выдох был похож на стон. Он чувствовал, как из него уходит воздух, будто он снова становится пустой, хрупкой оболочкой, скорлупой без содержимого. Прошло несколько долгих, мучительных минут, прежде чем он снова позволил себе вдохнуть — осторожно, будто воздух был ядовитой пылью. В этот момент он почти желал, чтобы этот яд парализовал его, проник в мозг и прекратил, наконец, эту пытку осознанием. — Знаешь… когда моя мать забеременела, они с отцом ждали двойню. Но на свет вышел только я. Второй ребенок… он родился мертвым. Я задушил его своей же пуповиной в утробе. Гарри замер. Молчание между ними стало густым, тяжелым, как смола. — Я узнал об этом в семнадцать, когда нашел старые больничные записи, — продолжил Эдвард, глядя в пустоту где-то за горизонтом. — Родители никогда не говорили мне. Но иногда я ловил их странные взгляды. Я помню вторую кроватку на чердаке, пыльные игрушки, которые мне запрещали трогать… Когда Карлайл обратил меня, я подумал: «Вот он, приговор. Мне на роду было написано стать чудовищем». И я… позволил себе им стать. Он замолк, и тишина поглотила его слова. Иногда, в самые темные ночи, это старое сожаление всплывало наружу, и он жалел, что Карлайл вообще нашел его тогда. Может, если бы тот не сдержался и выпил всю его кровь, или просто прошел мимо, как мимо сотен других умирающих… одним монстром в мире стало бы меньше. Он не убил бы всех тех людей. Не ранил бы Беллу своей нерешительностью. И… никогда не встретил бы Гарри. Мысль об этом последнем была одновременно невыносимой и соблазнительной в своей простоте. — Да, ты прав, — спустя время твердо сказал Гарри. — Это несколько другое. И своим умом я понимаю, что не виноват в тех ужасах. Но чувство вины — оно не подчиняется уму, Эдвард. Его не погасить словами. Я учусь с ним жить весь последний год. Иногда получается. А в худшие дни… я снова вижу их лица. Снова слышу их голоса. И тогда мне приходится начинать все сначала. В темном золоте вампирских глаз вспыхнуло что-то — не жалость, а глубокое, кровное понимание. Узнавание себя в другом. — Но ты — не чудовище, Эдвард Каллен, — Гарри произнес эти слова не как утешение, а как констатацию факта, с непреложностью закона магии. — Ты не виноват в смерти своего брата. Так распорядилась судьба. В этом не было твоего злого умысла, твоей воли. А что до тех, на кого ты охотился… Ты сам говорил — они были преступниками. И кто знает, сколько еще зла они причинили бы, если бы ты не остановил их. Да, это не делает твои поступки чистыми или правильными. Но… — Гарри запнулся, подбирая слова, которые бы пробились сквозь вековую броню самообвинения. — Но это не делает тебя чудовищем. Чудовище не чувствует такой вины. Чудовище не мучается вопросами морали. Чудовище не пытается каждый день быть лучше, чем вчера. Эдвард слушал, и ему было трудно дышать — не физически, а так, будто что-то тяжелое и темное, годами сидевшее у него на груди, понемногу начинало сдвигаться, пропуская внутрь свет. Они были так похожи в своей боли и так непохожи в ее источнике. Гарри в его глазах всегда был воплощением света — таким же чистым и защищающим, как его патронус. И сейчас, коснувшись его своей частью этого света, Эдвард почувствовал, как что-то внутри оттаивает, сжимается, а потом расправляется, будто ангел спустился с небес, чтобы отогнать терзавших его демонов сомнения. — Ты не чудовище, — повторил Гарри, и в его голосе зазвучала легкая, почти озорная нотка. — А если… несчастья вновь превратят тебя в злобного демона, я сделаю тебя счастливым, и ты вновь будешь добродетелен. Эдвард вздрогнул. Он процитировал «Франкенштейна». Точную фразу, вырезанную в его памяти. Ирония судьбы или тончайшее понимание? На его лице, против воли, расцвела настоящая, неуверенная, но искренняя улыбка. Что ж, может, Гарри и не считал его чудовищем. И Белле было все равно на его прошлое. И Карлайл давно простил. Но простить самого себя… это было куда сложнее. — Пожалуйста, — голос Гарри снова стал серьезным, но в нем теперь звучала просьба, а не требование. — Пообещай мне. Как только тебе снова вздумается взвалить на себя все грехи человечества — приди. Ко мне, к Белле, к своей семье — неважно. Попроси помощи. А я взамен обещаю, что даже если не смогу помочь словами, мы хотя бы что-нибудь вдвоем покромсаем. И тебе станет чуточку легче. — Хорошо, — Эдвард улыбнулся, и на этот раз улыбка была легче, почти по-детски смущенной. Он чувствовал, как тяжесть на душе тает, превращаясь в нечто теплое и легкое. — Иии? — подначил Гарри, подняв бровь. — Я обещаю, — Эдвард закатил глаза с преувеличенным терпением, и это движение было таким обыденным, таким живым, что он сам поразился. — Хорошо, — кивнул Гарри, и его взгляд вдруг стал игривым. — Потому что ты уже несколько минут сидишь под солнцем… и совсем не сияешь своим ослепительным вампирским блеском. Эдвард вскинул на него глаза, потом резко посмотрел на свои руки. Они были бледными, белыми, как всегда… но не сверкали. Не переливались миллионами алмазных искр, словно его кожа не была усыпана крошечными призмами. Это было так нереально, будто само солнце на небе оказалось декорацией, дешевой лампой в грандиозной постановке под названием «Жизнь». Гарри поднял с земли сухой листок, шепнул заклинание — и в его руках оказалось небольшое, но четкое зеркальце. Эдвард взял его, заглянул в свое отражение. Золотисто-карие глаза, знакомые черты, ни одной искры. Он посмотрел прямо на восходящее солнце — и ничего. Ни боли, ни жжения, лишь ощущение тепла на холодной коже. И тогда его накрыла волна такого чистого, такого детского, такого освобождающего восторга, что он рассмеялся. Рассмеялся громко, звонко, как не смеялся, наверное, со времен своего человечества. Звук этого смеха эхом отозвался в горах. — Большое спасибо, Гарри. Спасибо, — он снова обхватил его в объятия, на этот раз стараясь быть предельно осторожным, боясь раздавить это хрупкое, драгоценное чудо. — Не за что, — прохрипел Гарри, но в его голосе слышалось облегчение и та же радость. — Хотя я сожалею, что не додумался до этого раньше. Должно быть, это приносило вам массу неудобств. — Ты не представляешь, насколько, — улыбнулся Эдвард, и в его улыбке была целая история вынужденного затворничества, пропущенных рассветов и скрытых жизней. — И я уже сделал заказ еще на шесть колец, — сообщил Гарри, и в его тоне звучала легкая гордость. — Для всей твоей семьи. Чтобы вы все могли жить, не боясь солнца. Может, ты даже загоришь к концу лета. — Гарри… — голос Эдварда дрогнул. — Не передать словами, как много ты для нас сделал. Как сильно я тебе благодарен. — Да пустяки, — Поттер смущенно потупился, отводя взгляд. — Для меня это не так уж сложно. — То, что для тебя «пустяк» и кусок металла, для нас — настоящее золото. Ты вернул нам часть мира, Гарри. Ты этого не понимаешь? — Ну, раз уж ты так благодарен, — Гарри вдруг поднял на него хитрый, голодный взгляд, — я знаю, как ты можешь меня отблагодарить. — Все, что угодно, — без колебаний кивнул Эдвард, и в его ответе была абсолютная, безоговорочная готовность. — Я еще не завтракал. До жути хочу есть. Сгрыз бы даже слона, — Гарри театрально потер живот, и его лицо расплылось в шутливой, голодной гримасе. Эдвард снова рассмеялся — легко, свободно. Этот звук, смех под настоящим солнцем, казался самым сладким, что он слышал за последнее столетие. — Пойдем, маленький хищник, — сказал он, вставая и протягивая руку, чтобы помочь подняться Гарри. — Я найду для тебя несчастного слона.

***

Пока Гарри смиренно ожидал своего завтрака на кухне Калленов, а Эдвард, с редким усердием и поваренной книгой Эсме в руках, пытался что-то приготовить (он заверил ее, что справится сам), остальная часть семьи устроила шутливую баталию во дворе. Предметом раздора было новое кольцо Эдварда. Когда они с Гарри только подошли к дому, солнце еще не поднялось достаточно высоко, но от всевидящей Элис не укрылось новое украшение на пальце брата. Эммет тут же не преминул язвительно спросить: «А когда свадьба?» — заставив Гарри спрятать покрасневшее лицо в ладонях, а Эдварда — бросить на брата убийственный взгляд. Ему пришлось объяснять происхождение кольца внезапно заинтересовавшемуся семейству. Карлайла не было дома — он уехал на работу еще до рассвета. Идея беспрепятственно появляться на солнце привела всех в восторг. Гарри уже пообещал нетерпеливой Элис, что она первая узнает о готовности остальных колец. Так что их с Эдвардом вполне мирно отпустили на кухню, предварительно стащив заветный артефакт для «полевых испытаний». Гарри со смехом и краткими комментариями наблюдал из окна за развернувшейся перед домом комедией. Первой заполучила кольцо проворная Элис, но у нее из-под носа его тут же стащил Эммет. На здоровяка набросились оба Хейла: Розали, желавшая примерить украшение, и Джаспер, отстаивавший честь любимой. Пока Джаспер отвлекал Эммета, Роуз изящно стащила кольцо. Вскоре, под смех и подначивания, вмешалась Эсме, потребовавшая вернуть подарок законному владельцу, пока они его не сломали. — Боже, вы как дети, — закатил глаза Эдвард, на протяжное эмметовское «ну ма-а-ам!». Кольцо, конечно, вернули, и Эдвард не преминул внимательно осмотреть его на предмет царапин. Гарри наблюдал за этим со светящимся от веселья взглядом, невозмутимо уплетая яичницу с беконом, тостами и овощами. Яичница вышла чуть пересоленной, но для Гарри это не имело значения — Эдвард очень старался, он даже откопал поваренную книгу Эсме. Легкая нервозность, витавшая между ними с утра, в присутствии его семьи растаяла без следа. Гарри даже едва не задремал в уютном кресле после вкуснейшего вишневого пирога Эсме. Но как только солнце поднялось достаточно высоко, чтобы осветить крышу дома, Элис выпроводила всех на улицу. Эдвард поднял Гарри вместе с ними, и на несколько секунд все замерли в торжественном, почти ритуальном ожидании. Вампиры стояли недвижимо, не дыша, и в этот момент они были похожи на безупречные мраморные изваяния, по странной прихоти одетые в современную одежду. Гарри снова ощутил в груди щемящий трепет, когда первые лучи солнца, пробившись сквозь облака, упали на их лица. И тогда случилось чудо. Кожа вампиров вспыхнула. Не болью, а ослепительным, неземным сиянием. Миллионы крошечных огоньков заиграли на их бледной коже, как алмазная крошка, рассыпанная по ледяной глади. Это была их природа, их проклятие и их красота — превращаться в живые скульптуры из света под солнцем. Все взгляды обратились к Эдварду. Он стоял среди них, и его кожа была бледной, почти золотистой в утренних лучах, но… не сверкала. Ни единой искры. Он взял руку Гарри, сравнил их ладони — бледную, холодную и теплую, загорелую — и в этом мягком свете они казались удивительно похожими, будто принадлежали одному миру. — Это чудесно, Гарри, — нежно произнесла Эсме, и в ее голосе звучали слезы, которых она не могла пролить. Кажется, даже еще не получив своего кольца, она была бесконечно тронута тем, что подарили ее сыну. Они простояли так на крыше какое-то время, молча, каждый погруженный в свои мысли, пока новый день, полный новых надежд и немыслимых прежде возможностей, вступал в свои права. Для семьи Калленов он начинался по-настоящему. Впервые.

***

После обеда, когда Гарри уже вернулся в свой тихий дом и даже приготовил на скорую руку легкий салат, случилось нечто, полностью выбившее его из колеи. На кухне, где еще пахло оливковым маслом и свежим базиликом, появился посторонний. Это произошло в мгновение ока — не вспышка света, а скорее резкое сгущение тени, темный всполох в углу комнаты. И рефлекс, отточенный годами войны, сработал быстрее мысли: Гарри уже стоял в боевой стойке, палочка в его руке была направлена на незваного гостя, а ум лихорадочно перебирал защитные заклинания. Секунду они просто оценивали друг друга. Явившийся был бледен, как лунный свет на могильной плите, и облачен в черное так безупречно, что ткань казалась вырезанной из самого мрака ночи. Его аура была густой, ощутимой — холодной и безжизненной, как пустота между звезд. И вскоре Гарри узнал это ощущение. Оно было родным, как и его собственное кольцо, но чужим, как дыхание незнакомца. — Кто ты такой? — голос Гарри прозвучал ровно, без дрожи, но с лезвием натянутой струны внутри. — Как ты сюда проник? Он не нападал первым, не чувствуя немедленной угрозы, но и палочку не опускал. Доверие не входило в список его добродетелей, особенно когда кто-то нарушал его частное пространство. — Господин Поттер, — голос посетителя достиг его ушей сухим, холодным шелестом, словно пробираясь сквозь толщу мерзлой земли. — Я здесь по поручению нашего Повелителя. На долю секунды упоминание «Повелителя» заставило кровь Гарри похолодеть, в памяти всплыли тени в капюшонах и серебряных масках, но почти сразу шестое чувство, та самая темная, интуитивная связь, подсказала ему правду. Речь шла не о том лорде. Речь шла о его лорде. О Томе. О Смерти. — Чего он хочет? — спросил Гарри, опуская палочку лишь на сантиметр. — Повелитель желает, чтобы к шести часам вы были готовы явиться по его зову. И были облачены… достойно. Рука Гарри с палочкой наконец опустилась совсем, но не от расслабления, а от чистого изумления. Облачены достойно? Том хотел его видеть? Не просто вызвать на очередную мрачную жатву, а именно пригласить? И почему не явился сам, как делал это всегда — внезапно, театрально, чтобы пощекотать нервы? — Почему он сам не пришел? — Гарри озвучил свою мысль, изучая непроницаемое лицо жнеца. — В настоящее время Повелитель занят. Поэтому прислал меня. — Но кто вы? — настаивал Гарри, и в его вопросе звучало не только любопытство, но и легкое раздражение. Раньше он наивно полагал, что является единственным, особенным слугой Смерти. Он допускал, что другие существуют — уж слишком мала была его нагрузка, чтобы обслуживать весь мир, — но встречаться с ними ему не доводилось. Теперь же один из них стоял в его кухне, холодный и надменный. — Я — преданный слуга своего Повелителя, — последовал ответ, лишенный каких-либо интонаций. — Кто-то зовет нас жнецами. Кто-то — ангелами смерти. Но суть одна: мы все, — он сделал легкий, размытый жест рукой, очевидно включая в это «все» и самого Гарри, — всего лишь верные инструменты в руках нашего хозяина. Гарри едва сдержал саркастический хмык. «Верные инструменты» — это было так похоже на ту двусмысленную, унизительную риторику, которую любил Том. — Даже вы, зовущийся Повелителем Смерти, являетесь ее первым и наивернейшим рабом, — сухо продолжил жнец, словно прочитав его мысли. — А потому должны повиноваться. Вы явитесь по первому зову и будете одеты так, как подобает его преданнейшему слуге. Его тон — сухой, надменный, лишенный даже тени уважения — начал действовать Гарри на нервы. Пальцы сами собой забарабанили по древку палочки, и в голове промелькнули заманчивые образы того, во что можно было бы превратить этого наглеца. — И по какому поводу он желает меня видеть? — спросил Гарри, с усилием сдерживаясь. — Вы узнаете все позже. О большем я сказать не могу. И прежде чем Гарри успел что-то возразить, незваный гость растворился. Не с хлопком или вспышкой, а просто исчез, будто темнота в углу комнаты поглотила его обратно, оставив после лишь легкую дрожь в воздухе и чувство глубокого раздражения. В голове Гарри тут же роем закружились вопросы, и каждый из них был острее предыдущего. А вслед за вопросами пришла волна тихого, но яростного ругательства. Проклятый посыльный не сказал ему ничего существенного! Что вообще происходило? Чем это Том мог быть так «занят», что не явился лично? Раньше, казалось, тому доставляло удовольствие мучить его своими внезапными появлениями, загадочными полунамеками и опасными играми. Теперь же он просто «занят». Гарри фыркнул, отбрасывая салат в сторону — аппетит полностью пропал. У него не было ни малейшего понятия, что ждет его вечером. Том ждет только его или соберется целое собрание таких же мрачных «слуг»? Это будет какое-то мероприятие? Ритуал? Совещание? Корпоратив у жнецов смерти? Мысль была настолько абсурдной, что Гарри нервно провел рукой по волосам, взъерошивая их. И что значит это пресловутое «в подобающем виде»? Он даже не знал, куда и зачем идет. Может, сегодня вечером они будут приносить кого-нибудь в жертву какому-нибудь древнему божеству — тогда, наверное, стоило надеть что-то темное и непромокаемое, чтобы не испортить одежду. Или это будет нечто торжественное? Как тогда одеться: по-магловски или по-волшебному? В элегантный костюм, во фрак, в мантию? В голове крутилась тысяча вариантов, и ни один не казался правильным, а чертов посланник не дал ни единой подсказки. Гарри нервно постучал носком ботинка по полу и злостью обрушился на самого себя. С чего вдруг он вообще беспокоится об этой ерунде? Он убивал Темного Лорда, а теперь паникует из-за дресс-кода какого-то сборища мертвецов? Но беспокойство было сильнее логики. Он закинул остатки еды в холодильник и понял, что делать ничего не хочет. Незваный визит вбросил в его мысли хаос, а на заднем плане копошилась смутная, но упрямая тревога. Сосредоточиться было невозможно. Глаза скользили по строкам книги, не улавливая смысла, мысли уплывали в сторону грядущего вечера. Летать не хотелось. Общаться с кем-либо — тем более. Он чувствовал, как медленно, но верно скатывается в знакомую апатию, но тревога, как назойливое жужжание, не давала погрузиться в нее полностью. Гарри ненавидел это ощущение — тягостное ожидание перед битвой, когда неизвестность хуже самого столкновения. Ему было проще встретить опасность лицом к лицу здесь и сейчас, чем томиться в этом липком предвкушении. И он почти был уверен: где-то там, в своем измерении, Том наблюдает за его метаниями и наслаждается спектаклем. «Ну конечно, — с горькой досадой подумал Гарри, плюхаясь на кровать. — Почему еще тот тип не сказал мне ни слова больше? Кому-то явно доставляет удовольствие меня дразнить». После трёх солнце спряталось за сизые тучи, окрасив небо в драматические оттенки серого и синего. Вскоре небо окончательно затянулось, и пошел дождь — крупный, мерный, успокаивающий. Гарри почувствовал себя чуть лучше, высунув ладонь из-под навеса и подставив ее под холодные, чистые капли. Умывшись ледяной водой, он вдруг с ужасом вспомнил про Отшельника. Чертыхнувшись, он бросил взгляд на будильник — время еще было. Но тут же новая тревога накрыла его: Отшельник велел приходить «после заката», а жнец назначил встречу на шесть. Летнее солнце садилось поздно. Гарри боялся не успеть, потому что понятия не имел, сколько продлится встреча сегодня. Самый логичный выход — перенести встречу с шаманом. Но страх, что старик воспримет это как неуважение и откажется учить его дальше, сводил все логические доводы на нет. Все его усилия последних месяцев могли рассыпаться в прах из-за этого проклятого вызова. Поколебавшись пару минут, Гарри решил пойти к Отшельнику пораньше и действовать по обстоятельствам. Если что, он объяснит ситуацию. Наскоро проглотив что-то из холодильника, он натянул старую, немаркую одежду, сунул палочку в карман и переместился к дому старика. Он ожидал застать того в хижине из-за дождя, но с удивлением обнаружил его у костра под раскидистым кленом, чьи ветви образовывали почти непроницаемый для воды купол. — Ты пришел слишком рано, — заметил Отшельник, еще не обернувшись. Гарри поздоровался и поспешил нырнуть под зеленый навес. Хотя старик выглядел так же чудаковато, как и при первой встрече, в его присутствии ощущалась какая-то перемена. Мисс Клары рядом не было, но сомнительно, чтобы отсутствие курицы так на него влияло. — А где же мисс Клара? — поинтересовался Гарри, устраиваясь на мокроватом отсыревшем бревне. — Мисс Клара уже спит. Она слишком стара. — Вот как. — А тебя я ждал только после заката. — Эм, да, — Гарри замялся, чувствуя, как тепло от костра касается его щек. — Мне не терпелось начать. Поэтому я здесь. Старик посмотрел на него сквозь прищур своих хитрых, лисьих глаз. Взгляд был пронзительным, будто видел не только его, но и ту тревогу, что копошилась у него внутри. Но он ничего не сказал. — Ну, коль готов начинать, так и начнем, — пробормотал он себе под нос, не без насмешки, и подбросил в костер охапку сухих веток. Вокруг бушевал дождь — барабанил по озерной глади, шуршал в листве, гудел монотонным белым шумом. Но под сенью величественного клена, словно под крылом древнего духа-хранителя, было сухо и спокойно. Гарри почувствовал, как напряжение понемногу отступает. — Но прежде чем мы начнем… можно задать вам еще один вопрос? — осмелился он, чувствуя, что сегодня старик в более благодушном настроении. — Ну, задавай. — Как вас зовут? — выпалил Гарри и тут же смутился своей внезапной прямотой. Но старик лишь рассмеялся — звук был похож на потрескивание сухих веток. — А как же ты меня нашел, не зная ни имени, ни адреса? Авось, кто-то добрый подсказал? Гарри снова почувствовал жар на щеках. — Мне рассказал о вас Джейкоб Блэк. Сын Билли. А пара местных жителей подсказали, где искать. Они сказали… вы Отшельник. Он ожидал нового смеха, но старик лишь хмыкнул и достал из складок одежды старую, почерневшую трубку. — Так и есть. Я и есть Отшельник, — сказал он вполне серьезно, начиная набивать трубку смесью ароматных трав. — Но ведь у вас есть имя? Данное при рождении? — Если оно и было когда-то, — старик прикурил, выпуская огромные, медленные клубы белого дыма, пахнущего полынью и чем-то горьковатым, — то уже никто из ныне живущих его не помнит. Даже я сам. — Но как же так? — не унимался Гарри. — Очень даже просто. Когда я прошел обучение и стал шаманом племени, мой наставник дал мне новое имя, а старое — забрал. Со старым именем он забрал и часть моей прошлой жизни. И память о старом имени тоже. — Но зачем? — Потому что я заново родился, — ответил старик просто, как о чем-то само собой разумеющемся, и выдохнул дым прямо в сторону Гарри. — Нельзя умереть и затем родиться с тем же именем. — Почему? — Потому что злые духи, куту-ати, будут искать и звать тебя по этому имени. Если ты вернешься из-за грани с тем же именем, с которым туда зашел, она никогда не отпустит тебя. Поэтому, когда я закончил обучение, наставник забрал мое старое имя и часть прошлой жизни — как жертву для куту-ати. И дал мне новое — Мала Ахи. — Так вас зовут Мала Ахи? — встрепенулся Гарри, весь внимание. — Да. Но и это имя уже давно позабылось в племени. Теперь меня все зовут Отшельником. Дождь вокруг начал стихать, переходя в мелкую, почти невесомую морось. Гарри задумался, впитывая слова. Неужели имя могло иметь такую силу? Быть ключом и замком для души? Или это были просто суеверия древнего племени? — Имя — это не просто слово или набор букв, — голос Мала Ахи прозвучал тихо, словно он читал его мысли. — Порой имя — это самое сокровенное, что есть у человека. И иногда с ним нужно расстаться, чтобы обрести что-то новое. А иногда отдавать имя нельзя — иначе потеряешь себя. — Но как понять, в какой ситуации можно пожертвовать именем, а в какой — нет? — спросил Гарри, и его вопрос был искренним. В его собственной жизни имя «Гарри Поттер» было и благословением, и проклятием, щитом и мишенью. — Это тебе подскажет лишь собственное сердце. Здесь все наставники бессильны. Шаманы учатся этому годами, и все равно каждый отвечает лишь за свой выбор. Единственное, что могу посоветовать, юный щенок Блэков: не отдавай свое имя злым духам и колдунам ни за какие богатства и чудеса, что они тебе наобещают. Они могут принести множество бед. — Хорошо, — кивнул Гарри, но мысль не отпускала. Что значит — «отдать имя»? Люди меняют имена каждый день. Для этого нужен особый ритуал или достаточно просто начать откликаться на другое? Он задал этот вопрос, и Мала Ахи посмотрел на него пронзительно — тем самым всевидящим, оценивающим взглядом, который иногда бросал на него Дамблдор из-за своих очков-половинок. — А ты очень любознательный щенок, не так ли? Гарри смущенно кивнул. — Вообще-то, раньше я не был таким. Магия, чудеса — это всегда интересовало, но в школе я не относился к учебе с должным прилежанием, с каким следовало бы. — Все мы легко раздаем советы в прошлое самим себе, — сказал старик, выпуская дымное кольцо. — Да только прошлое давно закрыто. Все, что ты можешь сейчас, — дать совет себе настоящему. — Разве это поможет? — усмехнулся Гарри. — А почему нет? — искренне удивился Мала Ахи. — Всегда приятно получить совет от мудрого человека. — Он лукаво подмигнул, и его лицо на миг скрылось в клубах рассеивающегося дыма. Гарри почувствовал легкое головокружение. Пропасть между тем угрюмым, нелюдимым отшельником, которого он встретил впервые, и этим мудрым, ироничным рассказчиком казалась огромной. Кто-то из них двоих определенно спятил. Или, возможно, магия этого места и этого человека работала тоньше, чем он думал. — Может, однажды я расскажу тебе больше про имена людей, животных и духов. Но лучше спроси об этом Шиая — уж он-то не упустит возможности почесать языком на этот счет, старый койот. — Хорошо, — кивнул Гарри. — Спасибо. Старик лишь махнул рукой, вытряхивая пепел из трубки прямо в костер, где тот вспыхнул короткой искрой. — А теперь хватит рассиживаться на бревне. Садись на землю и сними ботинки. Гарри послушно отодвинулся от бревна и, стряхнув хвою, устроился прямо на влажной, прохладной земле, сняв кроссовки. Босым ногам было свежо, иголки кололи стопы, но он подвинулся ближе к теплу костра. Отшельник тем временем подбросил в пламя не только веток, но и пучок каких-то сушеных трав. Когда они коснулись огня, воздух наполнился густой, пряно-горьковатой дымкой, от которой слегка першило в горле. Гарри не смог определить травы ни на вид, ни по новому запаху, и мысленно поставил себе жирное «Отвратительно» по Травологии — почему-то противным, скрипучим голосом Снейпа. От этой нелепой мысли ему стало смешно, и он сжал губы, чтобы не рассмеяться вслух. Старик будто ничего не заметил. Он тоже скинул свою простую обувь и устроился у самого края костра так близко, что, казалось, пламя должно было обжигать его кожу, но ему было все равно. — Наше племя давным-давно поселилось на этих берегах и в этих лесах, — начал Мала Ахи, и его голос зазвучал иначе — размеренно, повествовательно, как будто сама земля говорила его устами. Гарри весь обратился в слух. Его взгляд приковало к костру — к танцующим языкам пламени, которые то взвивались ввысь, выбрасывая снопы алых искр в в густую тень, то припадали к углям, обнажая их жаркое нутро. А старик говорил. Говорил о племени квилетов, о духах леса и воды, об астральных проекциях и о духе-покровителе, который живет в сердце каждого воина. Многое Гарри уже читал в книге, одолженной Беллой, но многое слышал впервые — живые истории, передаваемые из уст в уста, а не зафиксированные на пергаменте. Отшельник рассказал и знаменитую легенду о вожде Таха Аки, первом, кто слился с духом волка, стал с ним единым целым… И чем дольше Гарри слушал, тем тяжелее становились его веки. Глаза слипались под мерное, гипнотическое шуршание дождя в листве и убаюкивающий треск костра. Голос Мала Ахи тек, как медленная река, смывая напряжение, расслабляя каждую мышцу. Гарри почувствовал, что его сознание становится мягким, податливым, почти жидким. Оно вот-вот превратится в желе. Обязательно в апельсиновое, — мелькнула бредовая мысль. Он пару раз попытался встряхнуться, легонько ударив себя по щекам, но густая, пряная дымка, казалось, обволакивала его разум и увлекала в неведомые, безмятежные дали. — Эй, да ты же совсем спишь, — сквозь вату до него донесся голос старика. — Эй, щенок Блэков! Не теряй сознание! Гарри провел еще несколько минут (а по ощущениям — целую вечность) в состоянии полусна-полуяви перед костром. Он чувствовал невероятную легкость в теле, будто готов был взлететь, и одновременно стальную, неодолимую тяжесть в веках. Пока он боролся с этим странным состоянием, старик куда-то отлучился и вернулся со стаканом какой-то мутной, дурно пахнущей жидкости. Почти насильно он влил ее Гарри в глотку. Тот подавился, закашлялся и выплюнул большую часть этой гадости, но какая-то часть все же проскользнула внутрь. Эффект был мгновенным. Сознание пронзила ледяная волна ясности, как будто его окунули в прорубь. Тошнота отвратительного вкуса смешалась с резким пробуждением всех чувств. Вокруг недовольно кудахтала разбуженная мисс Клара. — Ну вот и ожил, — пробормотал Отшельник, забирая стакан. — Совсем измельчал нынче люд. От малейшей щепотки травушек уже в иные миры собрался. Он бормотал себе под нос, собирая разбросанные пучки трав и растаптывая ногой какие-то символы, начертанные на земле, а Гарри сидел, пытаясь привести в порядок спутанные мысли. Ему смутно вспоминались образы из того странного состояния — охотники в лесах, рыбаки на каноэ, и в самом конце… огромный, сильный дух волка, смотревший на него внимательными, знающими глазами. — Сколько времени?! — вдруг вскрикнул он, вспомнив о второй своей встрече. — А нам почем знать? Солнце еще не село, но мисс Кларе давно пора спать, — рассеянно ответил старик, уже взяв курицу под мышку и направляясь к хижине. Гарри незаметно взмахнул палочкой. Темпус. Полупрозрачные цифры показали без двадцати шесть. — Эм, простите! — он вскочил, натягивая на мокрые носки кроссовки. — Мала Ахи! Старик обернулся на пороге. — Извините, но я кое-куда опаздываю. Не могли бы мы продолжить чуть позже? Например, завтра? Или когда вам будет удобно? — Гарри нервно потер затылок. — Мне правда очень жаль, и я очень хочу учиться у вас дальше, но сейчас мне нужно быть в другом месте. Отшельник оглядел его с ног до головы оценивающим взглядом. — Ишь какой, не сидится на месте. Ну ладно, проваливай отсюда, щенок Блэков. Все равно сегодня ты ни на что не способен. Молодежь… все куда-то бежите, торопитесь, а жизнь увидеть и не успеваете. — Правда? Я могу идти? — воодушевился Гарри такой неожиданной снисходительности и уже приготовился бежать, но вдруг остановился. — Но вы ведь продолжите меня обучать? Мне правда это очень интересно! Старик пробормотал что-то вроде «А, черт с тобой» и махнул на него рукой, скрываясь в темноте хижины. Поттер принял это за согласие. Горячо, хоть и смущенно, поблагодарив в пустоту, он сорвался с места. Скрывшись в зеленом сумраке леса, он аппарировал домой. Первым делом ему захотелось почистить зубы, чтобы избавиться от привкуса той адской смеси. Но, принюхавшись, он понял, что от него пахнет дымом, травами и лесом. Без лишних раздумий Гарри скинул одежду и залез в душ. Когда он вышел, на часах оставалось чуть больше десяти минут. Нужно было сушить волосы и выбирать наряд. Выбор, впрочем, был невелик — единственный приличный костюм, который у него был, тот самый, купленный Элис для выпускного. Его он и надел. Пришлось заколдовать рубашку, чтобы разгладить складки, и провести расческой по непослушным вихрам, но в целом, поймав свое отражение в зеркале в прихожей, он оценил его как «более-менее приемлемое» для человека, которого полчаса назад едва не унесло в духовные миры под воздействием шаманских трав.

***

К шести вечера он успел накрутить себя до состояния, когда каждый нерв был натянут как струна. Едва почувствовав в груди знакомое, тягучее шевеление пустоты — зов кольца, — Гарри, не раздумывая, крутанулся вокруг себя и исчез во всполохе сгустившейся тьмы, пальцы мертвой хваткой сжимая палочку. Когда мир снова обрел форму, он оказался на старой, вымощенной брусчаткой улице. Вокруг было темно, и это сбивало с толку, потому что в Форксе, где-то там, за облаками, сейчас все еще сияло солнце. Тусклые оранжевые фонари выхватывали из мрака обшарпанные фасады каменных домов, покосившиеся заборы, разросшиеся кусты сирени — все казалось декорацией к забытому, немного жутковатому фильму. Воздух был холодным и неподвижным. Вокруг — ни души. Ни зова предназначенной ему смерти, ни привычного тяготения кольца к добыче. Только тишина, пронизанная туманом. Гарри стоял, растерянно озираясь. Что он здесь делает? И тогда в расползающейся темноте, вверх по улице, где фонари и вовсе не горели, он заметил движение. Не броское, а плавное, почти миражное. Гарри настороженно сжал палочку и двинулся навстречу. Трава, проросшая между камней, приглушала его шаги, позволяя подобраться к повороту бесшумно. А когда он заглянул за угол, дыхание перехватило. К перекрестку двух узких улочек, стекаясь из разных закоулков, подходили люди. Десятки фигур, облаченных в черное. Они двигались бесшумно, словно не касались земли, их силуэты сливались с ночью, и лишь бледные лица, обращенные в одну сторону, выдавали в них нечто большее, чем призраков. Они собирались и замирали, выстраиваясь в ожидании — живая, дышащая статуя из теней. «Жнецы», — понял Гарри не то с ужасом, не то с неожиданным благоговением, которое испытываешь лишь при виде необычайно сокрушительной стихии, предвещающей тебе неминуемую погибель. И правда, в этих безмолвных фигурах, в их абсолютной, выхолощенной от суеты преданности, угадывалась одна рука, одна воля. Слуги Смерти. Гарри не видел их лиц ясно, но был уверен — они сейчас ничего не выражали. Они были совершенными инструментами. И когда это осознание достигло пика, тьма позади него всколыхнулась. Не было звука, не было дуновения. Это было ощущение — ледяной спазм вдоль позвоночника, мурашки, бегущие по коже, инстинктивный крик каждого нерва: «Беги!» Но Гарри не побежал. Он замер. Он уже знал, кто стоит за его спиной. И десятки бледных ликов, повернувшихся в его сторону, лишь подтвердили это. — Рад, что ты пришел, как я и просил, — знакомый голос разрезал тишину, низкий и бархатистый, как сама ночь. — Разве у меня был выбор? — Гарри заставил свой голос звучать ровно, заглушая внутреннюю дрожь. Он все еще не понимал ничего. — Нет, — ответил голос, и в его тоне сквозь довольную умиротворенность проглядывала та самая, знакомая Гарри, опасная усмешка. Ему нравилось это беспрекословное подчинение. Гарри все же обернулся, внутренне проклиная свое тело за эту жалкую, животную реакцию. Может, когда-нибудь он привыкнет? Но привыкнуть к этому было невозможно. К тому замогильному холоду, что исходил от фигуры в темноте, к той абсолютной, обволакивающей тьме, что, казалось, не просто окружала его, а была его продолжением. И все же… этот мрак начинал казаться почти родным. Настолько же родным, как дальний, нелюбимый, но неизбежный родственник, всегда являющийся без приглашения. — Почему мы здесь? — тихо спросил Гарри. — Скоро увидишь. Том смахнул невидимую пылинку с его плеча. Гарри едва сдержал дрожь. Затем фигура прошла мимо него, к своим людям. Те немедленно расступились, склонив головы в немом, едином порыве поклонения. И лишь Гарри оставался на месте, сторонним наблюдателем в этом странном ритуале. Через несколько шагов Том остановился и обернулся. Легкий взмах длинных, бледных пальцев — приказ следовать. Гарри нехотя подчинился, все еще не понимая ни капли из всего происходящего. Они двинулись вверх по улице, поднимаясь на высокий холм, и эта процессия была подобна странному, беззвучному шествию теней. Впереди — Том, Его темный силуэт казался центром, вокруг которого сгущалась сама ночь. За Ним, в полушаге, словно на привязи невидимой нити, следовал Гарри. А позади, разбившись на две безупречные шеренги, ступали жнецы — безмолвные, неотделимые от мрака, словно их ноги не касались брусчатки, а скользили над ней. В этой всепоглощающей тишине Гарри слышал лишь призрачное шуршание черных одежд, далекий, тоскливый вой собаки где-то за холмами и навязчивый, монотонный стрекот цикад, звучавший как сопровождение к этому сюрреалистичному кошмару. Они проходили мимо старых, каменных домов — слепых, с пустыми глазницами окон, полуразрушенных временем и забвением. И Гарри все сильнее чувствовал себя потерянным марионеткой в спектакле, сценария которого он не знал. Должен ли он сейчас, как послушный пес, покорно следовать за Томом в окружении Его ледяной свиты? Или давно пора было рвануть с места, мчаться куда глаза глядят — хоть на Альфа Центавру, — в безумной надежде, что хотя бы там Его длань не достанет его? Вскоре процессия замерла у одного из таких же обветшалых домов. Фонарь у калитки светил тускло, выхватывая из мрака облупившуюся краску и трещины на стенах. В единственном окне теплился слабый, желтоватый отсвет — настолько призрачный и неровный, что Гарри на мгновение показалось, будто это мерцает пламя керосиновой лампы. Он тут же отогнал эту мысль — кто в двадцать первом веке будет пользоваться такими древностями? Разве что какой-нибудь отшельник-волшебник, застрявший в прошлом веке… Но в этом месте, пропитанном тишиной и тленом, даже эта мысль не казалась такой уж невероятной. — И все же… где мы и чего ждем? — прошептал он, боясь нарушить гнетущую тишину. Кто-то позади резко, беззвучно шикнул. Гарри мельком увидел того самого сухопарого жнеца, что приходил к нему днем. Тот смотрел на него с ледяным презрением. — Как ты смеешь докучать Повелителю своими… — Антоний. — Голосу рядом с Гарри достаточно было чуть изменить оттенок, чтобы жнец мгновенно замолк, опустив взгляд в землю, будто прихлопнутый невидимой рукой. Гарри удивился такой покорности, хотя, наверное, не следовало. — Ты уж прости Антония, — довольно миролюбиво обратился Том к Гарри. — Он слишком давно служит мне и позабыл о манерах. Когда работаешь на такого, как я, очень быстро стираются все авторитеты, кроме одного. — Ничего, — кивнул Гарри, чувствуя себя неловко. — У нас есть еще пара минут. Я удовлетворю твое любопытство, Гарри. — Том вновь повернулся к дому. — Мы в деревне Шклярска-Поремба, в Чехии. И мы здесь, чтобы проводить одну душу. Я хотел, чтобы ты в этот момент был рядом. Гарри остолбенел. Чехия? Он никогда не перемещался так далеко одним прыжком. Но это было мелочью по сравнению с главным вопросом. — Это… особая душа? — осторожно спросил он. — Кто-то из… «бессмертных»? — Вовсе нет. Самая обыкновенная душа, коих в этом мире миллиарды. Недоумение Гарри только росло. Почему тогда такое собрание? Почему личное присутствие Смерти? Почему он здесь? Что-то подсказывало ему, что обычные смерти не выглядят так. Рядом едва слышно рассмеялись. — Нет, я не солгал. Это действительно самая обычная душа. У тебя все написано на лице. Гарри нахмурился, машинально потирая переносицу. — Уже пора. Объясню позже, — пообещал Он, и в его тоне была почти… добродушность. И в доме что-то произошло. Зашевелилась занавеска, погас свет. Старая дверь с тихим скрипом отворилась. На порог вышел жнец — молодой мужчина с серебристой сединой у висков. На его раскрытой ладони, бережно, как драгоценность, лежала крошечная, трепетная искорка. — Повелитель, вы здесь, — выдохнул он, и на его лице было выражение безмерного облегчения и счастья. Том протянул руку. Движение было не требовательным, а скорее ожидающим, исполненным странной, почти нежной предупредительности. Не вырывал, а принимал. Как если бы он приглашал партнершу на старинный вальс, а не забирал отлетевшую от мира душу. Гарри затаил дыхание, пораженный такой нехарактерной, почти человечной размеренностью. — Мы давно не виделись, Элеонора, — произнес Том, и его голос был тихим, как шелест опавших листьев, когда белая, трепетная искра перепорхнула на его бледную, раскрытую ладонь. Он слегка подул на нее — легкое, бережное дуновение. Искра дрогнула, заколебалась и начала расти. Не просто увеличиваться, а разворачиваться, словно невидимый бутон, раскрываясь изнутри сиянием. Свет сгущался, обретая форму, очертания — сначала размытые, затем все более четкие. Женские очертания. Свечение медленно угасло, рассеиваясь, как утренний туман. И перед ними предстала она — крошечная, иссохшая годами и тяготами женщина, чьи пальцы, тонкие и полупрозрачные, все еще доверчиво лежали в руке их Повелителя. Не цеплялись в страхе, а просто покоились там, будто это была самая естественная вещь на свете. — Я не понимаю, кто все эти люди, Дамьян? — она озиралась, но в ее глазах не было страха, лишь легкая растерянность. Взгляд ее остановился на мужчине позади. — Я сожалею, мисс Элеонора, но я не Дамьян. Ваш супруг ждет вас вот уже много лет. Я здесь, чтобы проводить вас к нему. — А ты, Кристофер, верно? — в голосе старушки прозвучало узнавание. — Так и есть, госпожа. Тот самый, которого вы спасли из Дахау в сорок третьем. Я рад, что вы меня узнали, — жнец улыбнулся, и улыбка эта была не служебной, а глубоко человеческой, искренней. Женщина снова обвела взглядом собравшихся, ищуще, а потом вернулась к ближайшему к ней лицу — к лицу Смерти. — Но если вы не Дамьян, то кто? Вы так на него похожи… — Все верно, Элеонора. Я очень на него похож. Но вы не встречали меня раньше. Хотя я вас видел. Очень часто. — Где же? И когда? — На войне. Женщина машинально схватилась за грудь, где сердце уже не билось. — Я помню то место… Каждый сантиметр земли там пах смертью… — И все же вы не потеряли своей искры, — голос Смерти звучал тихо, почти с нежностью. — Вы стойко перенесли все, что обрушилось на вас. Вы не представляете, сколько раз ваша судьба висела на волоске. Но каждый раз вам чудесным образом удавалось ускользнуть. — И все же это не уберегло меня от бед после, — она снова посмотрела на Кристофера. — Когда война закончилась, я сразу поехала домой, где меня ждали мать и сестра… Но дома уже не было… — Мне очень жаль, Элеонора, — Кристофер взял ее маленькие, иссохшие руки в свои и бережно сжал. Гарри стоял, завороженный, забыв о себе. Он наблюдал и начинал — смутно, но все же — понимать. Единственное, что он все еще не мог принять, — это поведение Тома. Та учтивость, то неподдельное сочувствие, почти благоговение в его тоне. В отличие от их прошлых встреч, где подобные манеры казались маской, игрой, сейчас в них звучала подлинная, пугающая своей глубиной искренность. Почему эта женщина была так важна? — Хоть вам и не доводилось меня видеть, мы сталкивались на той земле множество раз. И всякий раз вам удавалось от меня ускользнуть. Женщина — и Гарри теперь ни за что не назвал бы ее старухой — вдруг повернулась и посмотрела на него совсем другими глазами. В них вспыхнуло понимание, давнее и горькое. — Я помню миг, когда последний раз видел вас со спины. Та ночь была очень долгой и очень холодной, и вопреки всему, я рад, что вы пережили ту ночь. А теперь я хочу отдать дань уважения храбрости, проявленной тобой во имя страны и детей, которых ты спасла. Так что в последний путь мы все вместе сопроводим тебя, — Том взял ее под руку, и когда они обернулись к жнецам, вытянувшимся в две колонны вдоль улицы, вместо пожилой женщины Тома под руку держала молодая светловолосая девушка в чудесном голубом платье с ясным, бесстрашным взглядом — такой, какой она была тогда, в сороковые. Гарри замер, сердце екнуло где-то глубоко внутри. Смерть элегантно склонился и поцеловал ее руку, а затем передал ее Кристоферу. — Я полагаю, для Кристофера будет честью лично проводить тебя. — Конечно, Повелитель, — жнец кивнул, и в его глазах стояли слезы, которых он не мог пролить. Смерть двинулся вперед — между двумя бесконечными колоннами своих слуг. Юная Элеонора и Кристофер последовали за ним. И по мере их движения каждый жнец, мимо которого они проходили, бесшумно вливался в процессию, образуя длинный, величественный шлейф. Никогда — никогда — Гарри не видел столько немого величия, столько чистого, безоговорочного уважения, обращенного к одному-единственному человеку. Он наблюдал, завороженный, и слишком поздно осознал, что остался у дома один. Догнать их было легко, но Гарри не чувствовал себя частью этого. Ему достаточно было идти позади, в почтительном отдалении, завершая собой эту невероятную, прощальную симфонию. Неужели… Он мог быть таким? Мысль билась в голове Гарри, натыкаясь на стену изо льда и бархата. Он не мог поверить в эту картину — не потому что она была невозможна, а потому что смотрел на нее сквозь неверную призму. Сквозь имя. Том. Он все еще видел перед собой Тома Реддла. Черты, позаимствованные у того, чей призрак преследовал его всю жизнь. Назвав Его этим именем, Гарри совершил грубейшую, детскую, чудовищную ошибку. Теперь это понимание обрушилось на него с весом целого мира. Тогда, в начале, это казалось хитроумной терапией. Попыткой приручить собственных демонов, подружившись с их отражением. «Стать приятелями с человеком, которого я убил, и который пытался убить меня». Абсурдная, болезненная, почти смешная идея — и Гарри, вечный дурак, кинулся в эту ловушку с открытыми глазами. Она не сработала. Вместо исцеления получилась подмена. Он начал ассоциировать этого Тома — изысканного, ироничного, в безупречном костюме с атласными лацканами, с фарфоровым лицом и гипнотическим голосом — с тем, прежним. И грань стерлась. Ярость на Волдеморта, праведная и жгучая, начала таять, потому что перед ним стоял не монстр, а… красивая картинка. И его мозг, предательский и простой, заключил сделку: красивая оболочка не может скрывать абсолютного зла. Это был самообман, и Гарри купился на него. Но этот «Том» не был терапевтическим призраком. Не был памятью, которую можно переписать. К несчастью Гарри, этот «Том»… «Это не Том». Мысль врезалась в сознание с силой заклинания, выжигая насильно укоренившееся имя. Он пытался вырвать его с корнем, и это было больно — больно от осознания собственной глупости. О, теперь он в полной мере ощутил, какую грандиозную, изощренную подставу устроило ему его же собственное восприятие. И на очищенном, выжженном месте проросла другая истина. Простая. Древняя. Всесокрушающая. «Это Смерть». Слова не просто промелькнули в голове. Они ударили. Волна леденящего прозрения прошла по телу, от макушки до пят, подняв каждый волосок дыбом. Миллионы мурашек, острых как иглы, побежали по коже. Его буквально встряхнуло изнутри, будто сама реальность содрогнулась, чтобы утвердить этот факт. Воздух перестал поступать в легкие. Гарри замер на месте, спотыкаясь о собственные ноги. Ему потребовалось усилие, чтобы сделать судорожный, хриплый вдох. Холодный воздух обжег горло, но не принес ясности — лишь подтвердил ледяную, неопровержимую реальность того, что он наконец-то увидел. Перед ним стоял не человек. Не память. Не облик. Перед ним стояло Вечное. И он назвал его по имени того, кто был лишь пылью у его ног. И стоило ему остановиться, будто пелена спала с глаз. Он шел вслепую, погруженный в себя, а теперь увидел: он больше не на улице чешской деревушки. Мраморный пол под ногами, исполинские, теряющиеся в вышине колонны, тяжелый, напоенный древностью воздух — он вновь в том мире. На грани. И самое поразительное — он даже не заметил перехода. Гарри огляделся. Вокруг никого. — Повелитель велел передать, чтобы вы ожидали его в главном зале, — голос прозвучал прямо за спиной. Гарри резко обернулся. Позади стоял жнец, молодой, почти мальчик, с легкой, добродушной улыбкой на лице, столь чужеродной в этом мрачном месте. Он немного расслабился. — Не покажешь дорогу? — Конечно, господин Гарри, — юноша кивнул и повел его по бесконечному коридору к широкой лестнице. Они поднялись и оказались перед массивными дверями из черного дерева. — Вам сюда. — Спасибо, — Гарри помялся. — Как тебя зовут? Он предположил, что тот совсем недавно стал слугой Смерти, а потому еще не растерял своих человеческих чувств. — Парис, господин. Гарри нахмурился, пытаясь припомнить. — Тот самый Парис? — уточнил он, но жнец лишь улыбнулся загадочно и растворился в привычном всполохе тени. Гарри остался один перед дверями, один вид которых внушал благоговейный трепет. Он уже собрался взмахнуть палочкой, но створки бесшумно и плавно поползли в стороны, словно подчиняясь его невысказанной воле. Главный зал был таким же, каким запомнился: безмерным, темным, давящим своим немым величием. Колонны уходили вверх, в непроглядную темень. У дальней стены, освещенная скупым лучом откуда-то сверху, стояла та самая прекрасная статуя — божество с печальным и строгим лицом. Гарри не знал точно, кто это, но догадывался. С центра зала пропал стол — он заметил это, когда дошёл почти до середины и обнаружил на полу искусную мозаику, которой тот был выложен. Света из узких прорезей на стенах, что были здесь вместо окон, не хватило, чтобы рассмотреть все детали. Но не дали ему и шанса осмотреться, как дверь в зал снова распахнулась и внутрь зашёл Том. «Это Смерть», — мысленно, с новой силой, утвердил себя Гарри, не позволяя старой ошибке вернуться. — Ты быстро… — сорвалось у Гарри прежде, чем он успел обдумать слова. И тут же он внутренне сжался. Можно ли так обращаться к Нему? Просто, почти по-приятельски? Но отступать было поздно — сказанное не воротишь. Гарри лишь прикусил нижнюю губу, стараясь не выдать ни единым звуком дальнейшее смятение, которое клубилось у него в груди смесью страха, любопытства и этой новой, непривычной почтительности. — Всего лишь проводил нашу гостью к её супругу, — ответил Смерть, и в его голосе не было ни тени упрёка за фамильярность, лишь ровная, спокойная констатация. — Он ждал её здесь почти двадцать лет. Он приблизился, и Гарри отметил про себя деталь: с его плеч исчезла та самая тёмная, развевающаяся накидка, похожая на мантию. Без неё он казался… не проще, нет, но как-то более сосредоточенным. Менее театральным и более сущностным. — Кем она была, эта Элеонора? — не удержался Гарри, и в его голосе прозвучало не только почтительное любопытство, но и жадное желание понять. Чтобы хоть как-то уложить в голове тот пронзительный, величественный спектакль, свидетелем которого он только что стал. — Почему мы провожали её все вместе? Это что-то… особенное? — Как я и сказал прежде, она — самая обычная душа, — повторил он, но в его тоне сквозь обыденность проглядывала тень чего-то, похожего на уважение. — Хотя и удавалось ей пару раз ускользнуть от меня в сороковые. Она была медсестрой. Обычной, пока не началась война. А на войне… спасала раненых. Вытаскивала из-под обстрелов. Храбрая девчушка. Но самое интересное — сколько человек она вывела из немецких лагерей. Пауза, которую он сделал, была выверенной, давая словам набрать вес. — И сколько же? — выдохнул Гарри, уже предчувствуя, что цифра окажется невероятной. — Пятьсот шестьдесят четыре. Глаза Гарри округлились. Его разум, привыкший к битвам и подвигам, на миг отказался обрабатывать информацию. Пятьсот шестьдесят четыре жизни. Одной хрупкой женщиной. В голове беспорядочно мелькали образы: колючая проволока, выстрелы, страх, и посреди всего этого — она. Героиня. Да, теперь он понимал. Понимал это немое почтение жнецов, эту личную встречу… Казалось, картина сложилась. Но Смерть, будто уловив ход его мыслей, мягко, почти отечески, разрушил это построение. — Но не заблуждайся насчёт моих мотивов, мой юный друг, — сказал он, и в его словах снова зазвучала та самая, знакомая Гарри опасная игра. — Я вовсе не потому пришёл за ней сам, что был впечатлён её умением воровать у меня работу. Вовсе нет. — Тогда почему? — спросил Гарри, чувствуя, как почва снова уходит из-под ног. Только что понятное объяснение рассыпалось, и на его месте зияла новая, более глубокая загадка. — Кристофер попросил, — ответил Смерть просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — Один из моих жнецов. И прежде чем Гарри успел переварить эту новую информацию, осмыслить её невероятные выводы — что у Смерти есть слуги, которые могут просить, и что Он соглашается — Смерть уже взмахнул рукой, элегантным жестом приглашая следовать, и направился к боковой двери, ведущей на террасу. Движение было бесшумным и не терпящим возражений, оставляя Гарри наедине с роем новых, ещё более неотложных вопросов. Гарри замер на пороге, дыхание перехватило. Внутренний двор дворца открывался перед ним — не мрачный и давящий, а поражающий безмолвной, вечной красотой. Ухоженные сады, выложенные камнем тропинки, пруд с лилиями и фонтаны, чье журчание было единственным звуком в этом застывшем мире. Статуи из белого мрамора светились под холодным, молочным светом нездешней луны. Это была красота иного порядка — не для жизни, а для вечности. — Это… невероятно, — выдохнул Гарри. — Спасибо. Хочешь — оставайся здесь навсегда, — предложил Смерть, и в Его тоне сквозь лукавство пробивалась странная, зовущая серьезность. — Я… не могу. Но я вернусь сюда. Однажды. — Конечно. — Значит, это Кристофер попросил вас встретить её? Но… зачем? — Гарри облокотился на прохладный камень перил, его взгляд терялся в призрачных очертаниях сада, тонущего в предрассветной дымке. — Да. Он был одним из тех детей, — голос Смерти прозвучал задумчиво, почти нежно. — И благодарность — удивительно стойкая вещь, она переживает даже самую жизнь. Я лишь стал… проводником его просьбы. Старый жнец умолк, и в тишине стало слышно, как далёкий лист, сорвавшись, шуршит по камням. — Когда он обратился ко мне, мне стало любопытно. А потом память сама развернула передо мной свиток. Сколько раз её путь пересекался с моим… Сколько душ она уводила из-под моей руки, — он тихо усмехнулся, и в звуке том был странный оттенок гордости. — Последний раз — в Польше, под Краковом. Январь сорок третьего. Был лютый мороз. Она бежала из лагеря ночью, в самую гущу метели, чтобы буря замела её следы, в одном тонком, рваном пальто с младенцем на руках. Она убила часового из старого пистолета, в стволе которого ждали всего две пули. Одну — ему. Вторую… оставила для себя, если понадобится. Смерть закрыл глаза, и казалось, он не просто вспоминает, а вновь ощущает тот колючий мороз и воющий ветер. — Удивительная женщина, — прошептал он. — Она едва добрела до окраины, до первого же сарая. Потом месяц боролась с пневмонией. Я стоял у изголовья, уже протянув руку… но она оправилась. Не силой тела — силой духа. Выжила. А тот малыш, Кристофер… он дожил до тридцати. Погиб в автомобильной аварии, не по своей вине. А дома у него оставалась престарелая, больная мать — та самая женщина, что приютила их тогда. Он встретил меня у порога и попросил… не отсрочку. Он попросил дождаться. Чтобы она не осталась одна. Так он стал одним из моих жнецов. А сегодня увидел в списке имя Элеоноры. — Вот это да… — выдохнул Гарри. Слова застряли в горле комом. И больше, чем сама история невероятной женщины, его потрясло теперь другое. Смерть, оказывается, помнил. Не просто фиксировал факты, а хранил в памяти хруст снега под ногами, вес младенца на руках, отчаянный блеск в глазах обречённой. Он был способен на любопытство, уважение, на тихую, немую доброту, которая не требует награды. Возможно, лишь для избранных — для своих слуг и тех, кто видел его при жизни. Но уже и это… это переворачивало всё с ног на голову. Гарри почти физически ощущал, как внутри него с треском рушатся древние, заскорузлые представления, осыпаясь, как шелуха. — Она и правда удивительная женщина, — наконец выдавил он, и голос его звучал сипло. — Как и ты, знаешь? — Смерть повернул к нему голову, и в бездонной черноте его глаз, обычно пустых и безликих, вспыхнула искра. Не иллюзия, не игра света — а нечто подлинно искреннее. Доброе. По-человечески теплое. Гарри отвел взгляд, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Казалось, сегодня вся вселенная вступила в сговор, чтобы один за другим крушить его стереотипы, повергая в немой ступор и заставляя краснеть, как первокурсника на первом в жизни свидании. — Спасибо, но… это из-за пророчества моя жизнь стала такой, — он неопределенно махнул рукой. — Я вовсе не о пророчестве. — Тогда о чем? — О том, что ты всегда был таким. Добрым. Жертвенным. В своей прошлой жизни умер, спасая девушку от насильников в подворотне. Девушку спас, а сам погиб. Гарри резко обернулся, глаза расширились. — П-погоди, — Гарри заставил себя выдохнуть, чувствуя, как почва уходит из-под ног в самом прямом смысле. — Ты хочешь сказать, ты знаешь, кем я был… до этого? Это… — он беспомощно замолк, не в силах подобрать слов. Даже здесь, среди непостижимой магии и самого воплощения вечности, это казалось ему дикостью, неуклюжей шуткой мироздания. Слишком нереальным. Слишком личным. — Ну разумеется, — тихо усмехнулся Смерть, и в его голосе прозвучала та же мягкость, что бывает у историка, листающего старую, дорогую ему книгу. — Для меня ты — не только Гарри Джеймс Поттер. Ты — и Адам Финчер, сколотивший состояние на железных дорогах. И Теодор Рачински, что умер в окопах под Верденом с молитвой на устах. И Саманта Аберкромби, подарившая миру семь картин и одну несчастливую любовь. И старый самурай Торигава Одзо, нашедший покой в саду собственного дома. И ещё множество-множество других жизней. У тебя древняя и… невероятно упрямая душа. Она всегда возвращается, полная сил. Гарри слушал, не в силах сомкнуть губы. В ушах стоял странный звон, а внутри будто качался маятник — между отторжением, криком «этого не может быть!», и странным, глубинным узнаванием, будто кто-то назвал имя, которое он давно забыл. Его рациональное начало, выстраданное в мире логики и заклинаний, цеплялось за последние опоры. Как можно поверить в это? Он, с его грузом одной-единственной, такой тяжёлой жизни, должен принять, что их было множество? Это казалось чудовищной насмешкой, самой злой иронией из всех возможных. — Мне… — голос его сорвался, и Гарри вынужден был прочистить горло. — Мне невероятно сложно это принять. Просто вставить в картину мира и жить дальше. — Это и не должно быть просто, — Смерть склонил голову, его движение было похоже на поклон учителя перед упрямым, но любимым учеником. — Твоему сознанию, запертому в этом восемнадцатилетнем теле, предстоит осмыслить опыт веков. Многие не справляются и за десять жизней подряд. Хотя… — в его тоне мелькнуло что-то вроде одобрения, — маги, привыкшие чувствовать незримые связи мира, обычно схватывают это чуть быстрее простых смертных. Гарри кивнул, не столько от понимания, сколько от попытки ухватиться за эту соломинку — «маги схватывают быстрее». Значит, с ним не всё в порядке, раз он чувствует лишь леденящую пустоту непонимания? В тишине, повисшей между ними, к нему медпенно вернулся дар речи. Не просто способность издавать звуки, а желание говорить — по-настоящему. — На самом деле, — начал Гарри, и его собственный голос прозвучал тихо, но твёрже, чем он ожидал, — я бы хотел сказать ещё кое-что. Смерть повернулся к нему всем своим существом. Взор его, всегда всевидящий, теперь был сосредоточен исключительно на Гарри, наполненным безмолвным, безграничным интересом. «Он сегодня и вправду в хорошем настроении», — мелькнуло в голове у Гарри, но мысль эта была тихой, почти благодарной. — Мне жаль, что я называл тебя Томом, — начал он, тщательно подбирая слова. — Это было несправедливо. Ты явился ко мне в облике… того, кого я знал. И умом я понимал разницу, но твои манеры, этот холодный, всевидящий интерес — они были такими знакомыми. В какой-то момент в моей голове все спуталось. Я, кажется, даже больше разделял самого Волдеморта и того Тома Реддла, каким он мог бы быть. А тебя… поместил в одну клетку с призраком его прошлого. Сегодня я увидел свою ошибку. Ты — не он. Никогда им не был. И я больше не позволю себе этой ошибки. Тишина после его слов была не пустой, а значимой. Смерть выслушал, не шелохнувшись, и затем медленно кивнул — не как судья, выносящий приговор, а как архивариус, ставящий печать на важном документе. — Рад, что ты это осознал. Некоторым требуются столетия, чтобы перестать видеть в моих чертах черты ушедших возлюбленных, детей или врагов. Они носят эту тень с собой, и она не дает им покоя. — Твои жнецы… они привязаны к тебе из-за этого? Из-за сходства? — спросил Гарри, и в его голосе прозвучала жалость, которую он тут же попытался скрыть. — И так бывает, — согласился Смерть. Его взгляд, казалось, был устремлен куда-то далеко, за горизонт времени. — Но есть и те, кто остается, когда все долги выплачены, а образы прошлого померкли. Остаются просто так. — Просто так? — Гарри невольно переспросил, и сам удивился собственному удивлению. Еще вчера, знай он о такой возможности, он счел бы это безумием или тончайшей пыткой. Кто добровольно останется на службе у Вечности? Теперь же, чувствуя странное спокойствие рядом с этим существом, он мог допустить такую мысль. Не как кошмар, а как загадку. — Признаться, я не думал, что ты можешь быть… таким, — проговорил Гарри, глядя на профиль собеседника, освещенный лунным светом. — Каким именно? — Голос Смерти был ровным, но в нем прозвучал искренний интерес. — Искренним. Увлеченным чужой историей. По-своему… заботливым, — сказал Гарри, и на его губах появилась легкая, почти невесомая улыбка. Смерть отвернулся, его внимание приковала полная, почти неестественно круглая луна, висевшая в черной пустоте неба. — Ты ошибаешься, — прозвучало сухо и окончательно, будто хлопнула дверь в пустом зале. — Первое впечатление редко обманывает. Я — нечто бесчувственное и равнодушное. Всё остальное — игра света и тени, не более. — А я думаю, что ты просто не привык к этому, — мягко, но настойчиво парировал Гарри. — Да, в тебе есть и холод, и безразличие. Но есть и что-то еще. Что-то, ради чего твои жнецы остаются после. Не из-за сходства, а вопреки всему. Ты, пожалуй, единственный, кто этого не видит. Смерть медленно повернул к нему голову. В его обычно непроницаемом взгляде что-то дрогнуло — не гнев, а скорее глубокое, древнее недоумение, будто тысячелетний утес впервые ощутил на себе прикосновение не воды, а солнечного луча. — Ты веришь в мою доброту, потому что я выполнил просьбу слуги, — произнес он, и его голос приобрел низкие, вибрирующие обертона. Он сделал шаг ближе, оперся рукой о перила рядом с Гарри, нарушив дистанцию. — Но что, если у меня были свои причины? Что, если это был не акт милосердия, а расчетливый шаг? Возможно, мне была нужна именно её душа, или её благодарность, или сам этот долг? Всё имеет свою цену, Гарри Поттер. — Не верю, — отрезал Гарри, выпрямляясь во весь рост. Его зеленые глаза в лунном свете вспыхнули упрямством. — Это ты сам себе придумываешь маску злодея, потому что тебе проще, когда тебя боятся. Ты просто не знаешь, каково это — когда тебя встречают не с ужасом, а с… пониманием. И жаль, что так, но я тебе не верю, Т… Он резко замолчал, прикусив язык. Имя, которое чуть не сорвалось, обожгло ему губы, как лед. Рядом раздался тихий, низкий смешок, в котором не было насмешки, а лишь какая-то странная, усталая признательность. — Ты все еще очень юн, Гарри Поттер. И твоя вера в хорошее столь же прекрасна, сколь и наивна. Гарри почувствовал детское, почти рефлекторное желание скорчить рожицу или показать язык — просто чтобы сбить этот вечный, всезнающий тон. Но он лишь сдержанно вздохнул. — Ладно. Спорить бесполезно. Все равно каждый из нас останется при своем мнении. Смерть ответил на это лишь едва уловимым, больше похожим на вздох, звуком. И снова повернулся к спящим садам, будто ища в их безмолвных очертаниях ответа на вопрос, который даже не был задан вслух. Тишина снова обволакивала их, но теперь она была другой — не гнетущей, а задумчивой, почти доверительной. — И все же… как мне теперь следует к тебе обращаться? — вопрос, который тихо тлел в нём с самого начала разговора, наконец вырвался наружу. Тишина в ответ затянулась, стала плотной и ощутимой. Гарри почувствовал, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. Он, кажется, снова наступил на незримую границу, заступил в чужое, слишком личное пространство. «Ладно, — лихорадочно подумал он, — можно просто «Смерть». Пусть это и звучит странно и пугающе для собственного ума, но это лучше, чем ничего…» В тот момент, когда он уже собирался сдаться и предложить этот безликий титул, мужчина рядом тихо выдохнул. Звук был похож на шелест древнего пергамента, который впервые разворачивают за много веков. — Хэйдес. — Хэйдес… — Гарри осторожно повторил, позволив имени коснуться языка. Оно было неожиданно тёплым, обтекаемым, с лёгким привкусом пыли и миндаля. — Оно красивое. Что означает? — Аид. «Невидимый», «Таинственный», «Мрачный», — голос Смерти — Хэйдеса — звучал отстранённо, будто он цитировал что-то из очень далёкого прошлого. — Так звали бога царства мёртвых. Один человек… четыре тысячи лет назад назвал меня так. Один человек. Четыре тысячи лет назад. Мысль ударила Гарри с тихой, но непреложной силой. Не бог, не титан, а человек. Кто-то, чей прах давно смешался с землёй, а имя, возможно, стёрлось даже из летописей. Но это имя, данное им, пережило цивилизации. Оно стало тайным ядром, вокруг которого кристаллизовалось вечное существование. Горький, пронзительный вопрос — «кем он был для тебя?» — подступил к горлу, но Гарри проглотил его. Сейчас спрашивать об этом было бы всё равно что грубой рукой коснуться паутины, сотканной из воспоминаний и тишины. Этот жест — назвать своё имя — и был ответом. И доверием. Слишком хрупким, чтобы испытывать его границы. Возможно, Отшельник был прав. Имена — не просто ярлыки. Они — ключи. И «Хэйдес», вынесенный из тьмы веков, был не просто именем. Он был реликвией. Самой сокровенной. Гарри сделал медленный, глубокий вдох. Ночной воздух, напоённый запахом влажной земли и далёкого моря, наполнил его лёгкие. Он смотрел на профиль существа рядом, на его руки, покоящиеся на камне, — руки, которые могли оборвать любую жизнь, но сейчас просто лежали там, доверяя ему тишину. «Я сохраню его, — поклялся он про себя, обращаясь и к тому давно усопшему человеку, и к тому, кто взял его дар в вечность. — Я не предам твоего доверия.» — И как давший мне это имя связал меня с собой навеки, — голос Хэйдеса вновь зазвучал, но теперь в нем не было ни иронии, ни вызова. Только бесконечная, торжественная серьезность. — Я тоже сделаю тебе один подарок. Он повернулся к Гарри, и их взгляды встретились. В черных, бездонных глазах Смерти горел странный, непривычный свет — не холодный, а сосредоточенный, почти творческий. — Я даю тебе новое имя и новую судьбу. Он положил руки на плечи Гарри. Прикосновение было холодным, как вечный лед, но в нем не было угрозы. Оно было… утверждающим. Закрепляющим реальность. — Нарекаю тебя тем, кто забирает души. Голос прозвучал не громко, но с такой внутренней силой, что, казалось, отозвался в самых камнях дворца, в самом основании мира. Воздух вокруг сгустился, наполнился незримой энергией. Гарри почувствовал, как что-то внутри него сдвигается, меняется на фундаментальном уровне, будто невидимая рука вписала новые строки в самую суть его бытия. — Мой Танатос.