Сквозь сумрак

Очередной день в Форксе начался с тоскливого однообразия — вот уже вторые сутки полуостров заливали беспросветные дожди. И хотя ничто не мешало Гарри в мгновение ока перенестись в солнечную Калифорнию, желания не было. Дождь без устали барабанил по крыше, нагоняя сонливую, апатичную тоску. Накануне от скуки он устроился в гостиной Калленов перед телевизором и бесцельно листал каналы, пока Розали не выхватила у него пульт и не остановилась на каком-то старом фильме о любви на Диком Западе. Гарри начал клевать носом уже к середине, но вовремя встряхнулся, когда зазвучал Элвис Пресли со своим знаменитым «Love me tender». Знаменитым, судя по всему, лишь для тех, кто застал шестидесятые, поэтому Гарри испытал лёгкий культурный шок, когда Розали тихо начала подпевать мелодии. Он вообще не ожидал когда-либо услышать её пение, так что реакцией был скорее полный ужас, чем лёгкое удивление. Но уснуть ему так и не дали. Сначала у ножки дивана послышалось шуршание, а потом на столе появился крошечный почтальон — серая мышка с миниатюрным конвертиком, привязанным к спинке. — О, привет, малыш, — приветствовал её Гарри, осторожно отвязывая письмо, а затем принёс из холодильника кусочек сыра в качестве благодарности. В конверте лежала короткая записка от Гермионы. Она писала, что сможет приехать всего на пару дней после выпуска — с понедельника её уже ждала «супер-потрясающая» стажировка в отделе магического правопорядка Министерства. Гарри хотел сразу написать ответ, что будет рад видеть её даже на такой короткий срок, но прикинул скорость почты и понял, что сам справится быстрее. К счастью, теперь он обладал уникальной способностью перемещаться по миру без хлопот. Он уже было собрался к Гермионе, но вспомнил про разницу во времени — в Шотландии была глубокая ночь. Письмо писать не стал, решив провернуть авантюру чуть позже. Час спустя план был готов: переместиться в Косую аллею, заказать в Министерстве портключ для Гермионы, отправить его и записку совой — та точно доставит быстрее межконтинентальной почты. Заодно и скуку развеет, и мороженое у Фортескью съест. Отличный план. Гарри уже предвкушал приезд подруги. Ему не терпелось показать ей и Форкс, и все удивительные места, где он побывал. А ещё — познакомить с Эдвардом, и с Элис, и с Беллой. Планов была целая куча. Но когда планы шли точно как задумано? Всё началось со звонка Эдварда, спросившего, не хочет ли Гарри составить ему компанию, чтобы не сидеть одному под дождём. — С чего такая забота? — удивился Гарри. — Вчера меня не было — я навещал Беллу, а потом ушёл на охоту. Только что узнал, что вы с Розали смотрели «Люби меня нежно», — по голосу Эдварда было слышно, что его это немало позабавило. — Подумал, может, хочешь посмотреть что-нибудь ещё? Хотя провести вечер с Эдвардом в их уютной гостиной было заманчиво, Гарри вынужден был отказаться. — Прости, у меня уже есть планы, и… — он задумался. А что, если? — Ты не хочешь прогуляться по Лондону сегодня ночью? Предложил — и сам удивился собственной наглости. Эдвард, судя по паузе в трубке, — тоже. Несколько секунд в динамике стояла оглушительная тишина. — Ты ведь не про Лондон в штате Огайо? — слегка хрипло уточнил Эдвард. — Определённо нет, — усмехнулся Гарри. — И мы не будем брать билеты на ближайший рейс из Сиэтла? — на всякий случай переспросил Эдвард. — Определённо нет, — Гарри едва сдерживал смех от гениальности и безумия своей затеи. — Тогда я хочу прогуляться с тобой. По Лондону, — медленно, будто всё ещё не веря, проговорил Эдвард. — Хорошо, — рассмеялся Гарри. — Заходи ко мне в два. Каллен на том конце пробормотал что-то одобрительное. Гарри положил трубку и громко рассмеялся. Шалость удалась.

***

— Эй, соня, пора вставать, — голос пробился сквозь сон, и ледяная рука легла на лодыжку. Шестое чувство подсказало, что это всего лишь Эдвард, и позволило Гарри не дёрнуться. — Ещё пять минут, — пробурчал он. Эдвард тихо рассмеялся и включил лампу на тумбочке — Гарри тут же зашипел и нырнул под одеяло. — Кажется, ты обещал мне прогулку по Лондону, — поддразнил его Каллен. — Точно, — вспомнил Гарри. — Который час? — Пятнадцать минут третьего. — И ты не разбудил меня раньше? — Гарри скинул одеяло и побежал умываться. — Чёрт, я забыл поставить будильник. — Вообще-то, пытался, но ты спал так крепко, что пришлось пойти на крайние меры, — Эдвард развёл руками в извиняющем жесте, но на хитрой лисьей морде не было ни капли раскаяния. Когда Гарри почистил зубы и даже быстро ополоснулся под душем, смывая остатки сна, оказалось, что Эдвард уже приготовил лёгкий завтрак — тосты с джемом и кашу. У Поттера при виде этого великолепия едва не потекли слюнки. — Ох, вы меня совсем разбалуете, — с довольным видом посетовал он. — Сначала Джаспер, теперь ты… — Джаспер готовил тебе завтрак? — удивился Эдвард. — Да, перед выпускным, когда они с Элис буквально вытащили меня из кровати. Эй, у вас что, это семейное? Эдвард улыбнулся. — Похоже на то. Так мы куда-то торопимся? — Не то чтобы, но да, — Поттер откусил восхитительный тост и запил чаем. — У меня есть дела в Лондоне. Скоро приезжает моя подруга Гермиона, я рассказывал тебе о ней, — Эдвард кивнул, — и я хочу заказать для неё портключ в Министерстве, чтобы ей не пришлось этим заниматься. Надеюсь, его успеют сделать за пару часов, пока мы там. — Ты очень хороший друг. — Ну разумеется, — серьёзно кивнул Гарри и тут же рассмеялся. — Дело не в этом. Гермиона маглорождённая — её родители не волшебники, — а портключи на такие расстояния стоят очень дорого. Не хочу обременять её этим. Это же я её пригласил. — Я и говорю, — кивнул Эдвард, — ты очень хороший друг. Гарри смущённо отвёл взгляд и встал из-за стола. — Ну, пойдём? Эдвард кивнул, и они вышли из дома. Гарри вдруг почувствовал, как нарастает нервное напряжение — для него перемещение было обычным делом, но что почувствует Эдвард? Может, не стоило предлагать? Его тревога не укрылась от вампира. — Что-то случилось? Ты нервничаешь. — Честно? Теперь я не уверен, что это была хорошая идея, — признался Гарри. — На такое расстояние обычная аппариция не сработает, поэтому я хочу переместиться другим способом. — Во вспышке тьмы? — понял Эдвард. — Да. Для меня это проще, но я не знаю, как ты перенесёшь перемещение. Вдруг тебе будет больно? — Ты никогда не делал этого раньше? — уточнил Каллен, и Гарри задумался. Вообще-то тогда, в балетной студии, когда он боролся с Джеймсом, он несколько раз протащил того через изнанку, и тому было хоть бы хны. Но когда он искал Элис через мир изнанки, она почувствовала жуткий холод и пустоту в груди. Гарри это не нравилось. — Я протащил Джеймса по изнанке тогда… в той студии, — признался Гарри. Ему не хотелось снова поднимать эту тему и рисковать ссорой с Эдвардом, поэтому он закусил губу, надеясь, что тому тоже неохота ворошить прошлое. А ведь Эдвард ещё не знал о сделке с вампиром — точно счёл бы его безумцем, если бы мог читать мысли. Но он уже нахмурился, и между бровей легла морщинка. — По изнанке? — не понял Каллен. Гарри вздохнул. Слишком много уже сказал. Объяснять это сейчас ему совсем не хотелось. — Я о своём перемещении, — пояснил он. — Как-нибудь потом расскажу, как это работает. В тот раз я перемещался с Джеймсом на короткие расстояния, и, кажется, это его почти не ослабило. — Вот видишь, вероятно, это не так страшно, — подозрительно ободряюще произнёс Каллен. — Но расстояние! Тогда мы перемещались всего пару раз, и это едва повлияло на него. Представляешь разницу в несколько тысяч миль?! — Не волнуйся, Гарри, — вампир положил руки на его плечи. — Я верю, что у тебя получится. Ты ведь уже перемещался на такие расстояния? Гарри заторможенно кивнул. Твёрдые, большие руки на его плечах, слегка поглаживающие его через футболку, уводили мысли совсем не в ту сторону, куда следовало. — Всё будет в порядке, поверь мне, — голос Каллена звучал почти гипнотически. — Но если ты так беспокоишься, мы всё ещё можем взять билеты на ближайший рейс из Сиэтла. — Ты шутишь? Полет займёт не меньше десяти часов! — возразил Гарри и тут же понял, в какую ловушку попал. — Хорошо, мы переместимся. Сейчас. Он вздохнул, а Эдвард при этом выглядел крайне довольным — кажется, кому-то нравилось участвовать в всяких магических авантюрах. — Но обещай, что если почувствуешь себя хоть чуть-чуть хуже, сразу скажешь мне! — Обещаю! Слово скаута! — Эдвард торжественно поднял ладонь и улыбнулся. И всё же Гарри беспокоился. Не доверяя ни себе, ни изнанке, он наложил на Эдварда несколько защитных заклинаний — на случай непредвиденных обстоятельств. — Что это? — Защитные заклинания. — Боишься? — Эдвард усмехнулся. — Перестраховываюсь, — буркнул Поттер себе под нос, зная, что вампир всё равно услышит. Он проинструктировал Каллена о совместном перемещении и предупредил, что ощущения, скорее всего, будут другими. В этот раз Эдвард сам взял его за руку и приобнял, встав вплотную. Это немало смутило обоих, но Гарри постарался взять себя и неумолчно стучащее сердце в руки, сосредоточившись на точке перемещения. Решил не прыгать в омут с головой и выбрал ориентиром Порт-Анджелес. Его руки вцепились в рубашку Эдварда, и они прыгнули. Они нырнули в чёрноту вместе, и Гарри изо всех сил старался держать Эдварда крепче, хотя почти не видел его здесь. Но душу его видел отчётливо. Она была здесь, совсем рядом с сердцем Гарри, только протяни руку — и коснись. Но Гарри предположил, что ничем хорошим это не кончится, и сосредоточился на перемещении. Он выбрал ту же крышу в Порт-Анджелесе, где оказался в прошлый раз, убегая от Джеймса, и через мгновение они уже стояли там. — Как ты? — первым делом спросил он, надеясь, что его заминка не повлияла на Эдварда. — Это… не Лондон, — почти разочарованно ответил Эдвард. — Где мы? — В Порт-Анджелесе. Хотел сначала на малом расстоянии убедиться, что с тобой всё в порядке. — Я в порядке, — кивнул Эдвард. — Я чувствовал холод вокруг себя долю секунды, но в целом всё нормально. Твоё тепло рядом я тоже чувствовал. Гарри опустил голову и почувствовал, как кровь приливает к кончикам ушей. — Хорошо, раз всё прошло нормально, теперь я аппарирую в Лондон. Ты готов? — Конечно, — Каллен улыбнулся и лишь крепче сжал его в объятиях.

***

Лондон купался в лучах июньского солнца, живя полной, громкой жизнью мегаполиса. Шум машин, музыка из кафе, гул сотен голосов — всё это обрушилось на слух, когда Гарри и Эдвард материализовались в узком переулке неподалёку от входа в Министерство. Первой мыслью Гарри было облегчение — кажется, пронеслось. Но оно умерло, не успев оформиться. Эдвард вдруг качнулся, его тело стало непомерно тяжёлым и безвольным в руках Гарри. — Чёрт! Эдвард, ты в порядке?! — паника, острая и леденящая, вонзилась в горло. Гарри едва удержал его, прислонив к шершавой стене, не давая рухнуть на камни. — Да, я… в порядке. Всё… — голос Эдварда был хриплым выдохом, лишённым силы. — Просто так… чертовски холодно. Он обхватил себя руками, и этот инстинктивный жест защиты от невидимого мороза вызвал в Гарри волну такой острой вины, что у него перехватило дыхание. Он был последним идиотом на свете. «Аппарировал нас, хотя это я должен разбираться…» — его же слова вертелись в голове жгучим укором. Эдвард выглядел опустошённым. Его обычно яркие, алые губы побледнели до сероватого оттенка. Кожа, всегда холодная, теперь казалась ледяной скульптурой. Гарри вспомнил испуганный шёпот Элис: «Пустота… и холод, будто душу выдернули…» Что он наделал? Паника, слепая и неконтролируемая, начала сжимать его сердце, но тело, к счастью, действовало на автопилоте, пока разум цепенел. Он осторожно усадил Эдварда на низкий каменный бордюр и опустился перед ним на колени, охватывая его в объятия. Он прижимал его к себе, пытаясь передать своё тепло, отчаянно надеясь, что хоть капля его сможет проникнуть сквозь эту смертельную прохладу. Он гладил его по спине лёгкими, успокаивающими движениями, чувствуя, как тот бессильно уткнулся лицом в его плечо. — Я уже… лучше, — тихо произнёс Эдвард, и его дыхание, холодное, как зимний ветер, обожгло шею Гарри. — Ничего не лучше, — голос Гарри сорвался, в нём звучала горечь и самоедство. — И это целиком моя вина. Я поддался на твоё «не волнуйся», хотя должен был знать лучше! Сиди тут, хорошо? Я найду для тебя крови. — Нет, — в голосе Эдварда впервые прозвучала слабая, но упрямая нотка. — Не уходи. Пожалуйста. Мне и правда уже легче. — Хорошо, — сдался Гарри, и это слово прозвучало как шёпот. — Я останусь. Он продолжал гладить его по спине, и с каждым движением чувство вины росло, становясь тяжёлым, удушающим грузом. — Прости меня. Мне так жаль, — бормотал он, почти не осознавая слов. — Тебе больно? Скажи, что тебе больно? — Эй, тише, всё хорошо, — Эдвард слабо сжал его руку своими холодными пальцами. — Не больно. Совсем. Просто… будто меня окунули в лёд, а внутри… пусто. Как будто всё, что грело, высосали наружу. Он слегка отстранился, с недоумением ощупав свою грудь, ища несуществующие раны. Гарри, движимый внезапным порывом, неосознанно приложил ладонь к тому месту, где под холодной плотью должна была биться его невидимая, яркая душа. Эдвард вздрогнул. — Твоя рука… она холодная. Гарри отдернул руку, как от огня. Кольцо. Проклятое кольцо с Даром Смерти леденило его кожу. Он сжал кулак, пряча его за спину. — Извини. — Нет-нет, всё в порядке, — поспешно заверил Эдвард, но его взгляд стал отстранённым. — Просто на мгновение показалось… Он не договорил, но Гарри и так понял. Это прикосновение было таким же, как поцелуй дементора — безжизненным, высасывающим надежду. Кольцо было той же природы. Оно с радостью поглотило бы душу Эдварда, как лакомство. С отвращением к самому себе Гарри спрятал руку с кольцом за спину, а другой, тёплой ладонью, снова прикрыл грудь вампира — словно мог защитить тот внутренний свет, который только что чувствовал. — Прости. Больше я не позволю этому случиться, — сказал он твёрдо, смотря Эдварду прямо в глаза, клянясь себе в этом. — Гарри, со мной уже всё в порядке, правда, — Эдвард положил свою ладонь поверх его, и его прикосновение было уже не таким ледяным. — Ты сможешь идти? — тихо спросил Гарри. — На Косой аллее, думаю, найдётся то, что поможет тебе восстановиться. — Конечно, — Эдвард кивнул и, опираясь на его плечо, поднялся. Он всё ещё был бледен, но в движениях появилась привычная уверенность. — И, пожалуйста, перестань винить себя. Мне не было больно. Просто… я не ожидал снова почувствовать холод. Я не чувствую его с того дня, как стал тем, кто я есть. И в прошлый раз всё было иначе. Гарри тяжело вздохнул, чувствуя, как груз ответственности слегка смешался с облегчением. — Пойдём пешком? Косая аллея совсем близко. После такого, думаю, ты заслужил объяснения. — С тобой никогда не бывает просто, да? — в голосе Эдварда снова появился слабый отблеск привычной иронии. — Верно, — с грустной улыбкой согласился Гарри. И хотя до «Дырявого котла» было рукой подать, Гарри весь путь нервно поглядывал на Эдварда, ожидая, что тот в любой момент может снова пошатнуться. Страх, острый и липкий, всё ещё сидел где-то глубоко внутри. — То перемещение… оно сильно отличается от того, что было в прошлый раз, — осторожно начал Гарри. — То, что мы делали тогда — стандартная аппариция. Её изучают в школе. Как ты помнишь, она неприятная, но терпимая. У неё есть лимит — она отнимает силы и не работает на очень большие расстояния. Мы путешествовали так по всей Британии, но до другой страны… вряд ли. Эдвард смотрел на него с возрастающим интересом. — Тогда как мы оказались в Лондоне? — А вот это уже совсем другая история. То, как мы переместились сейчас… это уникально. Так не умеет никто. — Ты и вправду весьма необычный человек, Гарри Поттер-Блэк, — усмехнулся Каллен. — И я совсем этому не рад, — пробурчал Гарри. — А тот холод, что ты почувствовал… Всё это сложно объяснить. — Я уверен, что пойму, — Эдвард остановился, его золотистые глаза внимательно изучали лицо Гарри. — Ты для меня — большая загадка. Я ведь не могу читать твои мысли, помнишь? Гарри медленно кивнул. Они почти дошли до паба. Гарри завёл Эдварда в тесный проулок между зданиями и наложил чары Отвлечения внимания — серебристая дымка окутала их. Сам он предпочитал оставаться инкогнито, а Эдвард, даже без сияния кожи и красных глаз, привлекал слишком много взглядов своей неестественной, скульптурной красотой. Кто-то наблюдательный мог бы заподозрить неладное. Он объяснил это Эдварду, и тот согласно кивнул, смотря на магическую дымку с детским, безудержным любопытством. — Мы на месте. Позже всё расскажу. Скажи, ты видишь эту вывеску? — Гарри ткнул палочкой в вывеску «Дырявого котла», но Эдвард лишь растерянно покачал головой. — Нет. Только книжный магазин и магазин дисков. Гарри мысленно отметил, что защитные чары от посторонних работают исправно, и надеялся, что они не помешают Эдварду пройти внутрь. К счастью, не помешали. На всякий случай Гарри взял его за руку, проводя через порог, но чувствовал — Эдвард мог бы войти и сам. «Дырявый котёл» встретил их знакомым коктейлем запахов: сливочное пиво, зелье для чистки полов, старое дерево и сама суть волшебства. Ничто здесь не изменилось, и это придавало Гарри уверенности. Было ещё рано, поэтому кроме старого Тома, начищающего стаканы в углу, никого не было. Они кивнули ему, но не задерживались, направившись прямиком во внутренний дворик. — Ты, кажется, обещал мне Косую аллею, а не задний двор старого паба, — тихо усмехнулся Эдвард. Гарри повернулся к нему и едва не закатил глаза: — Просто смотри. Несколько точных ударов палочкой по кирпичам — и началось волшебство. Гарри с удовольствием наблюдал, как лицо Эдварда вытягивается от изумления, а глаза загораются ярким, почти детским восторгом. Косая аллея распахнулась перед ними во всём своём эксцентричном великолепии. После падения Волдеморта жизнь вернулась сюда — яркая, шумная, полная красок. Кое-где открылись новые лавки, но в целом всё оставалось таким, каким он запомнил. Сердце Гарри сжалось от тёплой, щемящей ностальгии. Эдварда же магия места захватила полностью. Он шёл медленно, с достоинством, но его глаза жадно ловили каждую деталь, каждый движущийся волшебный предмет. Он то и дело спрашивал о значении непонятных слов или назначении странных вещей, и Гарри с радостью объяснял. — Пойдём, возьмём мантии, чтобы не так сильно выделяться из толпы, — Гарри потянул Эдварда за рукав в ближайший магазин одежды. Это была не мастерская мадам Малкин, но мантии на витрине выглядели достойно. Продавщица быстро подобрала им лёгкие летние мантии с охлаждающими чарами и подогнала по размеру. Кажется, она не узнала Гарри. Без очков, со шрамом, скрытым под волосами, и в компании такого человека, как Эдвард, он был практически неузнаваем. Особенно когда всё её внимание было приковано к прекрасному вампиру. Но Гарри не жаловался. Мягкая темно-синяя мантия с атласной оторочкой лежала на Эдварде идеально, будто была сшита специально под его стати. Ткань, казалось, подчинялась каждому его движению, подчеркивая ширину плеч и царственную осанку. Низкий воротник-стойка обрамлял четкую линию его челюсти, а манжеты лишь оттеняли аристократичную длину пальцев. В этом наряде он не просто выглядел выше и статнее — он казался воплощением статуса и силы, существом из другого времени или мифа. Каждая его походка, каждый поворот головы дышали нечеловеческой, скульптурной грацией — он и правда напоминал какого-то чертового античного бога, сошедшего с пьедестала. Гарри на мгновение замер, поймав себя на том, что просто смотрит, забыв о дыхании. Жаловаться? При такой картине это было бы не просто грешно, а верхом неблагодарности судьбе, которая в этот миг казалась на удивление благосклонной. — Так непривычно, — Эдвард рассматривал длинные рукава, подол и даже заглянул во внутренний карман для палочки. — Рассказывай, — ухмыльнулся Гарри. — Первые недели в Хогвартсе я постоянно путался в собственном подоле. — Так куда теперь? — спросил Эдвард, когда они вышли на улицу. — Сначала в аптеку Малпепера, потом в Министерство — заказать портключи. — Гарри посмотрел на него. — Подождёшь здесь? Эдвард кивнул, и Гарри направился в аптеку наискосок. К счастью, у Малпепера оказалось несколько флаконов драконьей крови. Цена была кусачей, а количество — ничтожным, но Гарри скупил весь запас, бурча что-то о «новом рецепте зелья» для любопытствующего продавца. Гарри сжимал флаконы в руке так крепко, что стекло чуть не треснуло. Его надежда была острой и отчаянной — это должно было помочь. Он не вынес бы мысли, что из-за его решения Эдвард продолжит страдать. — Что это? Кровь? — Эдвард отшатнулся, будто Гарри протянул ему змею. Его золотистые глаза метнулись от флаконов к лицу друга, полные непонимания и глухой тревоги. — Гарри, я… я не могу. — Можешь. И выпьешь, — голос Гарри прозвучал твёрже, чем он предполагал. Он не оставил места для дискуссии, взял Эдварда за локоть и решительно повёл в тень ближайшего проулка, подальше от любопытных взглядов. — Это драконья кровь. Она тебе нужна. — Драконья? — Эдвард замер, и в его недоумении была тень древнего, почти мифического ужаса. — Да. Они — создания, животные. Магические, но всё же. А тебе необходимы силы, — Гарри вложил прохладные, тяжёлые колбы в его руки. Его пальцы на мгновение сомкнулись поверх пальцев Эдварда. — Пожалуйста. Эдвард колебался. Гарри видел борьбу в его глазах — отвращение «вегетарианца» к самой сути того, что он держал, и животную, первобытную потребность, которую таило в себе это тёмное вещество. Прежде чем могло прозвучать возражение, Гарри решительным жестом указал на колбы, его взгляд был непреклонен. Выпей. Мгновение спустя они были окутаны магией — чары Невидимости и Отталкивания внимания соткали вокруг них кокон тишины и тайны. Но для Гарри этих чар не существовало. Он видел всё. Глаза Эдварда поглотила густая, бездонная чернота. Из-под приподнятой верхней губы обнажились острые, белоснежные клыки — совершенные в своей смертоносной красоте. И Гарри, оправдывая себя необходимостью контролировать состояние друга, не смог отвести взгляд. Это было за пределами красоты или ужаса. Это было гипнотическое действо. Мускулы на шее Эдварда напряглись, кадык плавно скользнул вниз и вверх в такт каждому глотку. Густая, почти чёрная кровь медленно стекала по внутренней стенке стекла, чтобы исчезнуть в темноте его рта, на мгновение задерживаясь на остриях клыков, словно роса на лезвиях. В какой-то момент Эдвард прикрыл веки, и по его обычно бесстрастному лицу пробежала судорога чистого, безудержного наслаждения — животного, первозданного, откровенного. Гарри почувствовал, как у него пересыхает в горле, и сглотнул, звук показался ему оглушительно громким в натянутой тишине их укрытия. Последняя капля исчезла слишком быстро. Эдвард открыл глаза. Теперь они горели не золотом, а жидким, расплавленным янтарём, в котором плясали искры предзакатного солнца — тёплые, яркие, почти человеческие. Сила вернулась в его осанку, сгладив остатки слабости. Гарри поспешно отвернулся, делая вид, что изучает кирпичную кладку стены, и прокашлялся, пытаясь очистить горло от внезапной, нелепой сухости. — Ну как? Чувствуешь себя лучше? — Потрясающе, — голос Эдварда был низким, задумчивым. — Моя семья никогда не поверит, что я пил драконью кровь. Я и сам с трудом верю. Гарри усмехнулся, чувствуя, как беспокойство наконец отпускает. — Это она и есть. Если хочешь, найдём ещё, когда вернёмся. Или съездим в заповедник — посмотреть на живых. Хотя большинство из них дышат огнём, так что близко я тебя к ним не подпущу. Эдвард покачал головой с улыбкой. — Я верю тебе на слово. Без демонстраций. — Договорились, — улыбнулся в ответ Гарри. — Теперь мне нужно в Министерство. Я бы взял тебя, но не хочу лишнего риска. После прошлогодних событий проверки стали жёстче. — Без проблем, — легко согласился Эдвард. — Я подожду в городе. Так и решили. Гарри спрятал мантию в бездонный портфель и пообещал, что позже они обязательно полноценно исследуют аллею. В Министерстве время, казалось, застыло. Всё те же давящие чёрные стены, тот же суетливый рой клерков. Изменилась лишь охрана на входе — теперь это были несколько бдительных авроров. Гарри сдал палочку на проверку и вписал своё имя в книгу регистрации особым пером. — Гарри Поттер? — аврор, проверявший запись, поднял на него взгляд, полный недоверия и удивления. — …Блэк? Он несколько раз перевёл взгляд с имени на лицо Гарри. К счастью, его восклицание не привлекло всеобщего внимания, лишь ближайшие стражи перешёптывались за его спиной. — Господа, — тихо, но твёрдо произнёс Гарри, — я был бы признателен, если бы мой визит остался без лишней огласки. Его тон подействовал — авроры сразу замолчали. Один из них вежливо поинтересовался целью визита и, узнав отдел, даже подсказал дорогу. Оформить портключи оказалось делом несложным, но бюрократичным. Приятная женщина из Отдела по контролю за магическим транспортом велела заполнить два бланка (Гарри заказывал один портал для Гермионы туда-обратно и один — только в Форкс для себя и Эдварда; он больше не хотел подвергать его риску, связанному с перемещением через изнанку) и оплатить пошлину. Сумма оказалась астрономической, и Гарри понял, почему так мало кто пользовался услугами Министерства для межконтинентальных прыжков. Частные мастера, наверное, брали дешевле, но где их искать — он не знал. — Отлично. Теперь с этой квитанцией — в кабинет триста десять для оплаты. Забрать портключи сможете через три рабочих дня. — Три дня? Но мне нужно сегодня. Я заплачу за срочность. Работница что-то подсчитала и объявила новую цену — вдвое выше. Но даже за дополнительные деньги портключи будут готовы только к завтрашнему утру. Близился чемпионат мира по квиддичу в Осаке, и спрос зашкаливал. Выбора не оставалось. Что ж, придётся заночевать в Лондоне. Она выписала новую квитанцию и отправила его в кабинет триста десять, велев вернуться завтра к десяти. План слегка рухнул, но ничего катастрофичного. Оставалось надеяться, что у Эдварда не было срочных дел. Они встретились у условленного места. Эдвард ждал его уже некоторое время, причём, как выяснилось, пришёл заранее. — Эм, Эдвард, у тебя, случайно, не было планов на этот день? — виновато спросил Гарри. — Нет, совершенно никаких. — В Министерстве сказали, что портключи будут готовы только завтра. — Это не проблема, — заверил его Эдвард. — У меня есть с собой наличность и карты. Надо только дойти до банка — обменять валюту — и найти хороший отель для ночевки. — Дело не в отеле, — Гарри помотал головой, — у меня здесь дом на площади Гриммо. Просто я беспокоился, что из-за меня тебе придется отменить какие-то планы. Но если планов у тебя нет… — Даже если бы они были, — остановил его Эдвард, — их можно отменить. И Гарри наконец расслабился, предвкушая целый день, полный волшебства, в компании того, кто смотрел на его мир с таким же немым восторгом, как он сам когда-то. Они вернулись на Косую аллею, готовые к полноценному исследованию. Эдвард заметил, что Элис оторвёт ему голову, если он вернётся без сувенира. — Кстати, нам всё же нужен банк. Вряд ли здесь принимают доллары? — У меня достаточно галлеонов, не волнуйся, — отмахнулся Гарри. — Я настаиваю. Ты не можешь оплачивать все мои покупки. — Вообще-то, могу, — Гарри закатил глаза, но всё же послушно повёл его в сторону мраморного здания Гринготтса. К этому времени на аллее стало значительно людно, и Гарри заметил, что они привлекают внимание. Вернее, Эдвард привлекал внимание. Даже без сияния его аристократичная бледность и безупречные черты лица выделялись в толпе. Стоило признать — тёмно-синяя мантия сидела на нём безупречно; продавщица знала своё дело. — Прежде чем зайдём, стоит кое-что знать, — предупредил Гарри, понизив голос. — Все работники здесь — гоблины. Постарайся не пялиться на них слишком откровенно, ладно? В глазах Эдварда на миг промелькнуло самое настоящее, детское изумление, но он мгновенно взял себя в руки, и на его лице появилась привычная сдержанная маска. — Чтобы вампир разглядывал гоблина? Да никогда в жизни! — парировал он с лёгкой, почти невидимой улыбкой. Мраморное здание банка нависало над ними, словно желая раздавить своим видом. Но они без проблем миновали бдительную стражу, и своды не рухнули им на головы. Внутри царила деловая суета. Эдвард с трудом скрывал научный интерес, разглядывая маленьких, цепких существ за высокими стойками. Гарри мягко потянул его за рукав мантии в сторону, к одному из гоблинов, занимавшихся обменом валют. На столе лежали груды монет всех размеров и оттенков — некоторые Гарри даже не мог опознать. — Добрый день, — обратился он, чтобы привлечь внимание менялы. Гоблин поднял голову. Его маленькие, чёрные, как бусины, глаза сузились, а затем губы растянулись в улыбке, полной острых зубов. — А, мистер Поттер-Блэк. Неужто пожаловали за нашим новым драконом? — Нет, что вы, — вежливо улыбнулся Гарри, не чувствуя в тоне гоблина ничего, кроме делового интереса. — Нам нужно обменять американские доллары на галлеоны. — Какую сумму желаете конвертировать? Эдвард достал из кармана джинсов кожаный бумажник. — Наличными у меня четыреста долларов, — сказал он, аккуратно пересчитав купюры. Гоблин что-то быстро высчитал на странном устройстве с мерцающими костяшками. — С учётом комиссии банка это составит пятьдесят четыре галлеона и десять сиклей. — Этого хватит? — Эдвард вопросительно посмотрел на Гарри. Тот пожал плечами: — Вполне, если только ты не собрался покупать гоночную метлу последней модели. — Эм… Вряд ли. — В любом случае, если чего не хватит, я добавлю. Сделка была завершена, и они снова вышли на оживлённую аллею. Не успели они сделать и десяти шагов, как Эдвард вспомнил. — Так что за история с драконом? Гарри нарочито тяжело вздохнул, словно оттягивая момент, и свернул в сторону магазина, где в клетках сидели разнообразные совы и сычи. — Ну же, не томи, — поддразнил Эдвард, следуя за ним. — Звучит безумно интересно. Откуда у банковских служащих вообще дракон? Разве это не огромные, свирепые, огнедышащие чудовища? — Ещё какие, — кивнул Гарри. — Видишь этот банк? — он кивнул в сторону Гринготтса. — Под ним — целый подземный город. Пещеры уходят на километры вглубь, с бесчисленными тоннелями под всем Лондоном. Там хранятся сокровища. И чем глубже уровень, тем ценнее клады. Самые нижние хранилища охраняет дракон. По крайней мере, охранял. Видимо, после того, как гоблины содрали с меня немалую компенсацию за причинённый ущерб, они завели себе нового. Эдвард, до этого момента с интересом разглядывавший полярную сову, резко повернул голову. Его взгляд стал пристальным и полным немого вопроса. — Какой ущерб? Что ты натворил, Гарри? — спросил он, и в уголке его рта дрогнула лукавая искорка. Внутри у Гарри всё ёкнуло от смешанного чувства — смутной гордости и абсурдности того воспоминания. Может, тогда это и было на грани жизни и смерти, но сейчас, глядя на заинтригованное лицо вампира, ему вдруг захотелось поделиться этой нелепой историей. Ему нравилось удивлять Эдварда. — Ну, возможно я… ограбил банк, — как бы невзначай поделился Гарри, поглаживая смирную сипуху по голове. — И угнал при этом дракона… Лицо Эдварда в этот момент было бесценно. Его глаза округлились до невероятных размеров, казалось, вот-вот выкатятся из орбит. Рот беззвучно открывался и закрывался, будто рыба на воздухе. Гарри изо всех сил старался сохранить серьёзное выражение, но чувствовал, как предательская улыбка рвётся наружу. — И, возможно, я слегка разрушил пол-банка, когда удирал на этом самом драконе от разъярённых гоблинов, — добил он последней деталью и наконец не выдержал — громкий, раскатистый смех вырвался из его груди. Он хохотал несколько минут, привлекая недоумённые взгляды прохожих, но, к счастью, его так никто и не узнал под капюшоном мантии и в компании столь неординарного спутника. — Ты… ты меня разыгрываешь! — воскликнул Эдвард, наблюдая за его реакцией, но в его тоне сквозила неуверенность. — Я же тебе верю! — добавил он с излишней, почти театральной обидой. При этом его выражение лица было таким комично-возмущённым и оскорблённо-милым, что у Гарри начался новый приступ смеха. Лишь спустя пару минут, отойдя в более тихий уголок и отдышавшись, он смог выговорить: — Прости, я не сдержался. Просто… тебе нужно было видеть своё лицо. — Он снова улыбнулся, мысленно отметив, что это воспоминание обязательно стоит сохранить для Омута. Пригодится на старости лет, чтобы поднять настроение. — Всё в порядке, — на этот раз улыбка Эдварда была искренней и мягкой. — Но вообще-то я не шутил. Я плохой лжец, — Гарри понизил голос до доверительного шёпота. — Ты бы услышал, как у меня заколотилось сердце. И, хотя в этом не было практической необходимости, он взял руку Эдварда и приложил его холодные пальцы к своему запястью, где под кожей отдавался ровный, быстрый стук. — Я… но… как? — Эдвард всё ещё не мог прийти в себя. — Помнишь, я рассказывал про проклятые предметы, в которые Волдеморт вложил части своей души? Крестражи. Один из них хранился здесь, в хранилище его самой фанатичной последовательницы, Беллатрисы Лестрейндж. Её сейф был на самом нижнем уровне. Нам с Роном и Гермионой пришлось туда пробраться. Нас почти поймали, и нужно было срочно уносить ноги, потому что ни аппарировать, ни как-то ещё магически сбежать оттуда нельзя. Тогда Гермиона и придумала этот… гениальный план. — На лице Гарри мелькнула горьковато-нежная улыбка. — Мы летели на драконе несколько часов, пока не пришлось спрыгнуть с него в первое попавшееся озеро. — Господи, — выдохнул Эдвард, и в его голосе звучало нечто среднее между ужасом и глубочайшим восхищением. — В доме на Гриммо, кажется, есть упрощённая версия Омута памяти. Если найдём, я тебе покажу. Эдвард, всё ещё переваривая услышанное, лишь безмолвно кивнул. И они двинулись дальше, растворяясь в толпе волшебников, где прошлое Гарри было легендой, а настоящее — очередной невероятной страницей в компании существа, которое теперь смотрело на него с новым, невероятно сложным выражением в глазах. Эдвард был похож на ребёнка в самой волшебной лавке на свете. Всё вокруг зажигало в его глазах искры живого, ненасытного любопытства. Каждая нелепая безделушка, каждый странный звук или запах становились поводом для вопроса. — Зачем вам столько сов? Что это в той бочке так чудовищно воняет? Почему волшебники одеваются, словно сошли со страниц викторианского романа? — вопросы сыпались из него без остановки, и Гарри едва успевал отвечать, про себя посмеиваясь над тем, что девяносто восемь лет жизни — вовсе не повод превращаться в брюзгу. Напротив, Эдвард демонстрировал редкую способность удивляться миру заново. Примерно через час блужданий они остановились у широкой витрины, заставленной чемоданами и сумками всех мыслимых форм и расцветок. Надпись на табличках гласила: «Незримо расширенные. От карманного размера до загородного дома». — «Чемодан повышенной комфортности, пять в одном», — прочитал Эдвард, прижавшись лбом к прохладному стеклу. — Что это значит — «пять в одном»? Пять отделений? Гарри пожал плечами. — Скорее всего, внутри пять полноценных комнат. Может, даже с лабораторией или оранжереей. — То есть… в этот чемодан можно войти? — Именно. У меня рюкзак попроще — на него просто наложены чары незримого расширения. А вот такие, — он кивнул на витрину, — это высший пилотаж. В них можно жить неделями. Настоящие портативные квартиры. — Может, заглянем? Гарри согласился, и они вошли внутрь. Вежливый молодой продавец с горящими энтузиазмом глазами показал им несколько моделей. Они даже спустились по складной лестнице в один из демонстрационных чемоданов — внутри оказалась уютная, обставленная дубовыми панелями комната-мастерская с верстаком и полками для зелий. В итоге, однако, они выбрали не роскошный чемодан, а добротный кожаный рюкзак с вместимостью небольшой кладовки. — А я смогу им пользоваться? — тихо спросил Эдвард, пока продавец упаковывал покупку в изящную бумагу. Гарри не был уверен, поэтому обратился к юноше: — Скажите, пожалуйста, мой друг сможет пользоваться этим рюкзаком, если он… сквиб? — О, конечно! — тотчас откликнулся продавец, но в его глазах мелькнула быстрая, хорошо узнаваемая тень — жалость, смешанная с лёгким снисхождением. — Что за «сквиб»? — шепотом спросил Эдвард, когда они вышли на улицу с покупкой. — Когда ты это сказал, его мысли резко переменились. Сначала он завидовал — думал, что я какой-нибудь иностранный аристократ. А потом… пожалел. Они рассчитались двадцатью пятью галлеонами и оставили магазин позади. — Я не мог сказать ему, что ты вампир, — тихо объяснил Гарри. — Большинство волшебников считают вас тёмными существами. Пришлось импровизировать. Сквибы — это люди, рождённые в магических семьях, но лишённые магии. Они могут её видеть, чувствовать, но не могут управлять ею. — Звучит ужасно, — кивнул Эдвард, теперь понимая ту мгновенную смену эмоций у продавца. — Самое ужасное в другом, — голос Гарри стал тише, серьёзнее. — Многие из них — из старых чистокровных семей. И их же родные начинают стыдиться их, считать позором. Магическое общество их отвергает, но и в обычный мир они вписаться не могут — слишком оторваны от него, слишком иначе воспитаны. Особенно сейчас, в век технологий. И больше всего эта пропасть чувствуется здесь, — Гарри жестом охватил всю улицу с её булыжником, покосившимися фахверковыми домами и людьми в мантиях, свято верящими в превосходство магии над «примитивным» миром маглов. — Магическая Британия застряла где-то между Средневековьем и викторианской эпохой. — Понимаю, — вдумчиво кивнул Эдвард. — В Америке, кстати, всё показалось прогрессивнее. Хотя, если я правильно помню, ещё не так давно там были законы против браков с маглами. — А как насчёт вампиров? — спросил Эдвард, и в его голосе прозвучала не праздная любознательность, а что-то более личное. — Честно? Не знаю, разрешены ли браки волшебников с вампирами, но… — Нет-нет, — Эдвард мягко рассмеялся, — я имел в виду — везде ли нас считают врагами? Гарри смущённо улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается по щекам. — Точных деталей не знаю. Помню, на шестом курсе на вечеринке нашего профессора Зельеварения появлялся какой-то знаменитый вампир-дипломат. Но Слизнорт был большим любителем статусных знакомств, так что его круг общения — не показатель. Могу узнать у Гермионы или в Министерстве, если хочешь. — Нет, не нужно, — Эдвард покачал головой, и его взгляд снова стал лёгким, любопытствующим. — Просто интересно. Они проходили мимо лавки квиддичного снаряжения, и Эдвард не сдержал тихого смешка, увидев ряд метёл, аккуратно выставленных на подставках. — Вы и вправду летаете на метлах? Я-то думал, это просто образное выражение. В груди у Гарри что-то ёкнуло — знакомое, острое чувство, смесь защиты и лёгкого раздражения. — А что в них такого? — его голос прозвучал чуть резче, чем он планировал. — На них невероятно летать. И они чертовски быстры. Вот эта «Молния» на моём третьем курсе была самой быстрой гоночной метлой в мире! Не то что эти реликты в углу, — он презрительно махнул рукой в сторону пары потрёпанных «Чистомётов». — Но современные модели… Эдвард поднял руки в шутливой капитуляции, и на его губах играла улыбка. — Ладно, ладно, не выглядят они нелепо. Признаю. Вот эта, например, — он кивнул на изящную метлу с обтекаемым древком и серебристой отделкой, — похожа на новенький спортивный автомобиль. — И стоит примерно так же, — фыркнул Гарри, но уже смягчаясь. — «Серебряная Стрела», последняя модель. Говорят, быстрее всех предыдущих. Цена, как видишь, соответствующая — под три тысячи галлеонов. Эдвард мысленно перевёл сумму в доллары и едва не присвистнул. — Да, это серьёзно. Выходит даже дороже моей «Вольво». — А то, — Гарри не мог сдержать лёгкой, почти детской гордости за свой мир, и от этого самому стало смешно. Они зашли в лавку просто посмотреть, и Гарри вдруг почувствовал себя по-настоящему в своей стихии. Он водил Эдварда вдоль полок, показывая мячи, защитные очки, перчатки и прочую амуницию, оживлённо объясняя назначение каждой вещи и попутно выкладывая истории школьных матчей — от своей первой поимки снитча до эпичных столкновений с командой Слизерина. Он рассказал правила, роль каждого игрока, и голос его звучал с тем энтузиазмом, о котором он сам почти забыл. А потом ему в голову пришла идея. Он под каким-то предлогом отправил Эдварда подождать на улице, а сам быстренько приобрёл маленький, золотой тренировочный снитч — чтобы у того остался на память не просто сувенир, а кусочек его, Гарри, мира. В конце аллеи уже виднелась яркая, шумная вывеска «Всевозможных волшебных вредилок Уизли», но Гарри, признаться, малодушно отвел взгляд. С Роном они вроде бы разошлись хорошо — после битвы обнялись, пообещали писать. Гермиона вернулась доучиваться в Хогвартс, Рон остался помогать Джорджу в магазине. Но с тех пор в душе Гарри поселился маленький, назойливый червь сомнения. Возвращение в школу без Рона стало первой трещиной. Потом — болезненный разрыв Рона и Гермионы, который Гарри переживал почти как собственный. А затем и его собственный разрыв с Джинни, и бегство из Хогвартса в полнейшем духовном опустошении. Тогда Гарри было так тяжело, что он, в своём упрямстве и боли, порой даже не впускал в дом Рона, который пытался помочь. И Рон, тоже израненный, тоже потерявший брата, со временем стал появляться всё реже. Гарри его не винил — ни капли. Наоборот, он чувствовал жгучий стыд за то, что оттолкнул друга, который сам едва держался на ногах, но всё же находил силы жить дальше. Даже если это значило предоставить спасение утопающих самим утопающим. Нет, вины на Роне не было. Вся она лежала тяжёлым камнем на душе у самого Гарри. Его задумчивый, тоскливый взгляд не ускользнул от Эдварда. — Что-то не так? — Нет, ничего, — Гарри отмахнулся, насильственно освежая выражение лица. — Просто проголодался. Пойдём поедим? Эдвард просто кивнул, но во взгляде его читалось понимание — он не давил, но и не верил до конца в это «ничего». Рядом оказался небольшой двухэтажный ресторанчик, в котором Гарри никогда не был. Несмотря на обеденное время, народу было мало. Для верности Гарри выбрал столик в самом дальнем углу второго этажа, сев спиной к лестнице. — Скрываешься? — с лёгкой усмешкой спросил Эдвард. — Не то чтобы. Просто предпочитаю не привлекать внимания. В прошлый раз, как только меня узнали, на аллее началась такая давка из зевак и репортёров, что я мне пришлось срочно бежать оттуда. — Насколько же ты популярен? — в голосе Эдварда звучало неподдельное, почти весёлое изумление. — Настолько, что иногда хочется стать невидимкой навсегда, — с фальшивой мрачностью ответил Гарри, закатывая глаза. Перед ними сами собой материализовались меню. Гарри ткнул палочкой в позиции «паста карбонара» и «салат с рукколой», а затем — в чашку чая. — Удобно, — отметил Эдвард, наблюдая, как буквы в меню на мгновение вспыхнули золотым в подтверждении заказа. Гарри кивнул и незаметно закусил губу. Пришло время. Он обещал объяснения. Продолжать умалчивать было бы нечестно по отношению к Эдварду, который терпеливо следовал за ним в этот странный, порой пугающий мир. Но что сказать? Всю правду? От одной этой мысли внутри всё сжималось в холодный комок. Для Гарри это было сродни признанию в самом чудовищном преступлении. Кто-то, конечно, сказал бы, что он сгущает краски, что он жертва обстоятельств. Но Гарри так не чувствовал. Он чувствовал груз, тёмный и липкий, и страх, что, узнав его суть, люди — даже те, кто рядом — будут смотреть на него с тем же страхом и отвращением, с каким всегда смотрели на Тёмных Лордов. Люди боятся непознанного, чужого, могущественного. И Гарри не мог их в этом винить. — О чём задумался? — с лёгкой улыбкой спросил Эдвард, расстёгивая пуговицы на мантии. Его взгляд был прямым, тёплым, и Гарри почувствовал, как по щекам разливается знакомое тепло. Может, ему и нравилось удивлять Эдварда, но, кажется, тому доставляла не меньшее удовольствие эта лёгкая, почти невинная игра — заставлять его смущаться. Или это лишь его собственное желание окрашивало нейтральные жесты в такие оттенки. — Думал, как бы рассказать тебе одну вещь, чтобы ты сразу после этого не сбежал от меня на другой конец света, — честно выпалил Гарри, тоже снимая мантию. — Думаешь, ты можешь чем-то меня напугать? — Эдвард усмехнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый вызов. — Меня? После всего, что мы уже знаем друг о друге? Мы. Это простое слово неожиданно задело в Гарри что-то глубокое и уязвимое, заставив сердце сжаться в странной, сладкой боли. — А что, если я не тот, за кого себя выдаю? — голос прозвучал тише, чем он хотел. — О, брось, я говорил почти то же самое Белле, когда мы только познакомились, — отмахнулся Эдвард, его тон был лёгким, но в нём слышалось странное понимание. — Пытался её отпугнуть, чтобы она держалась подальше от «монстра». Как видишь, не сработало. Ты пытаешься совершить тот же старый трюк, и у тебя тоже не выйдет. — На его устах расцвела уверенная, почти нежная улыбка. — Знаешь почему? Гарри не ответил, заворожённо глядя на это лицо и тщетно пытаясь унять бешеный стук собственного сердца. — Потому что я приму тебя любым. Кажется, мы уже проходили это? Сердце Гарри ухнуло куда-то вниз, оставив в груди ледяную пустоту. Он лишь молился, чтобы Эдвард не услышал этого немого грохота, который отдался в его ушах взрывом. — Я хотел объяснить про то перемещение, — прозвучало странно глухо, будто голос шёл издалека. Эдвард мгновенно выпрямился, всё его внимание теперь было безраздельно приковано к Гарри. В его позе, в застывших чертах читалась полная серьёзность — он понимал, что это важно. Гарри для верности наложил на их столик простые, но действенные чары Конфиденциальности. — Как я уже говорил, так не может перемещаться ни один волшебник. И не потому что я особенный или сильнее. Это просто… другая магия. Я даже не уверен, можно ли это назвать магией в привычном смысле. И именно поэтому я больше не стану переносить тебя этим способом. И поэтому я заказал портключ и для нас — чтобы вернуться завтра обычным путём. — Гарри сделал паузу, собираясь с мыслями, с силами. — То место… оно не для живых. Поэтому ты ослаб и почувствовал тот холод и пустоту. Я называю его изнанкой, но по сути… это что-то вроде границы. Между нашим миром и тем, что после. — После? — переспросил Эдвард, и его брови чуть сдвинулись. — Да. Там, где оказываются души после смерти тела. — Значит… загробный мир существует? Рай и Ад? Или что-то в этом роде? — Эдвард выпалил вопросы так быстро, что Гарри не успел прочесть по его лицу ничего, кроме стремительной смеси шока, надежды и страха. Он в ужасе? Или ему, вечному студенту, вновь любопытно, потому что Гарри распахивает перед ним дверь в очередную тайну мироздания? — Всё… сложнее, — осторожно начал Гарри, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом. — Нет того Рая или Ада, о которых говорят в церквях. Но души — да, они существуют после. И попадают в иное место. Где каждая душа сама создаёт себе либо Рай, либо Ад. Кто-то остаётся там навсегда, кто-то… возвращается. Начинает новый круг. Я сам многого не знаю, не могу объяснить детали. Но главное… на той границе твою душу особенно сильно тянет в ту сторону. Потому что ты… — Мертв, — тихо, но чётко закончил Эдвард. В его голосе не было ни горечи, ни вызова — лишь констатация. — Я хотел сказать «бессмертен», — поправил Гарри, поймав его взгляд. — Ты словно «крадёшь» время, предназначенное для жизни в этом мире. Поэтому на границе душу так неудержимо тянет к тому берегу. И холод, что ты почувствовал… он не отсюда. Он оттуда. Эдвард замер. Казалось, его сознание, всегда такое быстрое и цепкое, сейчас с трудом переваривало услышанное. Прошло несколько долгих секунд тишины, прерываемой лишь далёким гомоном ресторана. — Поэтому я больше никогда так не поступлю, — проговорил Гарри, и в его словах прозвучала вся тяжесть вины. — Прости, что вообще додумался до такого. Я был идиотом. — То есть… — Эдвард заговорил медленно, выверяя каждое слово, — мы буквально были… на пороге иного мира? Загробная жизнь, бессмертные души, перерождение — всё это реально? И волшебники об этом знают? — Нет! — Гарри резко покачал головой. — Обычные волшебники не знают. И мы были не в том мире, а на самой его грани. Попади мы внутрь… твоя душа, думаю, не вернулась бы обратно так просто. Но да, всё это — не миф. Существует. — Он посмотрел Эдварду прямо в глаза, и его взгляд стал твёрдым, почти умоляющим. — И я прошу тебя… никому об этом не говорить. Эдвард быстро кивнул, его взгляд снова ушёл внутрь себя, в водоворот осмысления услышанного. Именно в этот момент по воздуху к их столику плавно подлетели и опустились тарелки с заказанной Гарри едой. Никто не обратил на них внимания. Аппетит у Гарри пропал начисто, вытесненный леденящим страхом. Какой вывод сделает из всего этого Эдвард? Увидит ли в нём теперь не просто друга, а нечто опасное, чудовищное, связанное со смертью? Вдруг для него, существа, уже балансирующего на грани жизни и не-жизни, это окажется последней каплей? — Но откуда ты знаешь об этом? — спросил наконец Эдвард, и в его голосе снова прозвучало не подавленное размышление, а живое, острое любопытство. — Разве ты не чувствуешь того же холода на «той стороне»? И как ты вообще можешь перемещаться по этой… изнанке? — Я не… — Гарри нервно сглотнул, почувствовав, как горло перехватывает. — Я не чувствую там ни холода, ни дискомфорта. И я бывал… уже по ту сторону. — Бывал? Как? — Помнишь, я рассказывал, как ко мне в дом явился Волдеморт, когда мне был год? — Эдвард молча кивнул, его взгляд стал пристальным, как у хищника, учуявшего след. — Он попытался убить меня смертельным проклятьем. Проклятие отскочило от меня и ударило в него. Профессор Дамблдор всегда говорил, что это была жертвенная защита моей матери — она встала между нами, отдав свою жизнь за меня. Я долго в это верил. Но потом стал думать… неужели я единственный ребёнок, чья мать попыталась его спасти? И почему я — первый и единственный, кто выжил после прямого попадания Авады? — Гарри сделал паузу, собираясь с духом для главного признания. — Когда проклятие ударило в Волдеморта, он не просто умер. Его душа, уже нестабильная, разорвалась. Один осколок… отскочил. И прилепился к единственному живому существу поблизости, чтобы выжить. Ко мне. Я стал его крестражем. О котором он не знал. — Крестражем? — Эдвард прошептал это слово, как проклятие. — Тем самым предметом… с частицей чужой души? — Да. Я стал им. Поэтому между нами была связь. Я мог чувствовать его эмоции, иногда видеть его мысли. Он — чаще и сильнее. И именно поэтому, когда он снова попытался убить меня Авадой во время битвы в Хогвартсе… это не сработало. Он сам уничтожил ту часть своей души, что была во мне. А я… — Гарри замолчал, не в силах выговорить следующее. — Ты… знал? — спросил Эдвард, и его голос стал тихим, почти беззвучным. — Ты знал, что в тебе часть его? — Узнал незадолго до битвы. — И ты знал… что выживешь? — в этом вопросе прозвучала невысказанная боль, непонимание, смешанное с ужасом. Гарри не ответил. Он просто не смог. Но ответ и так читался в его глазах, в напряжённой линии губ, в том, как он опустил голову. Эдвард откинулся на спинку стула, а затем резко наклонился вперёд, упираясь локтями в стол и закрывая лицо ладонями. Его плечи напряглись. И Гарри стало по-настоящему страшно. Этот жест отчаяния, это молчание… Что, если это конец? Что, если после этого Эдвард, с его вековым стремлением сохранять контроль и рациональность, просто встанет и уйдёт? Соврал бы он, если бы точно знал, что так и будет? Гарри не знал. Но сейчас он готов был молиться всем богам, когда-либо упоминавшимся в магических и магловских книгах, лишь бы Эдвард остался. — Гарри? — чей-то голос, знакомый и неуместный, прозвучал где-то сбоку. — Это правда ты? Ему пришлось с усилием вынырнуть из пучины собственных мыслей, чтобы осознать происходящее. — Чёрт возьми, я думал, мне мерещится! — воскликнул Рон Уизли своим громким, радостно-недоумевающим голосом. Гарри обернулся и увидел прямо перед собой своего лучшего друга. Это был настолько резкий переход от мрачной исповеди к жизнерадостной обыденности, что у Гарри на секунду закружилась голова. Казалось, сама судьба безбожно над ним издевалась. — Дружище, я так рад тебя видеть, ты не представляешь! — продолжал Рон, пока Гарри всё ещё приходил в себя. — Думал, ты в Америке! Гермиона мне говорила… В этот момент Эдвард отнял руки от лица, медленно выпрямляясь. Его глаза, всё ещё тёмные от пережитых эмоций, встретились с взглядом Рона. Тот застыл на месте, его рот приоткрылся. — Седрик?! — вырвалось у Рона срывающимся на фальцет возгласом. — Чёрт возьми, Гарри, что тут происходит? Гарри невесело усмехнулся, уже мысленно проклиная всё на свете и представляя, в какую невероятную историю ему теперь придётся всё это упаковывать. — Привет, Рон, — наконец выдавил он из себя, поднимаясь и принимая неловкие похлопывания по плечу, прежде чем сам обнял друга. — Я тоже рад. Рон за прошедшие месяцы изменился: казался немного солиднее в своём не самом новом, но аккуратном костюме и мантии. — Рад тебя видеть, чувак, — отозвался Рон, ещё раз хлопнув его по спине. — Сначала даже не поверил глазам. А это… — его взгляд снова метнулся к Эдварду, который молча наблюдал за сценой. — Рон, познакомься. Это Эдвард Каллен, мой… друг из Америки. Эдвард, это Рон Уизли. Я о нём рассказывал. Эдвард кивнул и встал, протягивая руку. Рон неприлично долго, секунды три, пялился на него с выражением полнейшей растерянности на лице, а затем всё же пожал протянутую руку, слегка вздрогнув от температуры кожи. Когда формальности были соблюдены, Рон без лишних церемоний опустился на свободный стул за их столом, вызывая палочкой меню. — Мерлиновы штаны, я так обалдел, уже думал, призрак Седрика Диггори меня преследует, — проговорил он, кивая в сторону Эдварда. — Это наш… приятель по школе. Он погиб… — Я наслышан, — мягко прервал его Эдвард. — Гарри поначалу тоже принял меня за него. — Неудивительно, — Рон покачал головой, всё ещё изучая Эдварда взглядом. — Так как ты тут оказался? — он повернулся к Гарри. — Надолго? Или возвращаешься насовсем? И, чёрт возьми, где твои очки? Я правда думал, что у меня галлюцинации. Гарри не мог сдержать улыбки. Этот простой, прямой, немного бесцеремонный Рон — он, оказывается, очень по нему скучал. — Контактные линзы, — пояснил он. — Магловская штука. Вижу так же хорошо, но они не разбиваются и не спадают каждый раз, когда я ввязываюсь во что-нибудь опасное. Мы тут всего на сутки. Показываю Эдварду Косую аллею. — Ага, понятно. Значит, опять в Америку? — Да. — И что ты там, вообще-то, забыл? — Ну… сначала просто путешествовал, смотрел мир. А теперь учусь в старшей школе. — В Ильверморни? — удивился Рон, отмечая палочкой в меню какие-то позиции. — Нет, в обычной магловской. Челюсть Рона отвисла. — Зачем тебе это? Гарри перевёл взгляд на Эдварда, а затем просто пожал плечами. — Не знаю. Может, пригодится. Я до сих пор не решил, чем хочу заниматься. — Ты же мечтал стать ловцом! Любая команда тебя с руками оторвёт! — воскликнул Рон, обращаясь уже к Эдварду. — Его взяли в команду Гриффиндора ещё на первом курсе, самым молодым игроком за столетие! — Правда? Не знал, — Эдвард улыбнулся, и его взгляд, тёплый и оценивающий, снова заставил Гарри слегка ёкнуть сердцем. — А ты играешь? — спросил Рон у Эдварда, но тот отрицательно покачал головой. — Эх, жаль. — Он тут же вернулся к Гарри. — Кстати, «Пушки Педдл» в этом году чуть в полуфинал не вышли! Ух, если бы не этот проклятый Маккензи со своей метлой! И Рон понёсся, захлёбываясь новостями, — о делах в магазине, о том, что Джинни встречается с каким-то «умником-когтевранцем», что сам он пытается ухаживать за симпатичной продавщицей из соседней лавки, и что Молли «точно с ума сойдёт от радости», когда узнает, что Гарри здесь. — Эм, спасибо, но, наверное, в другой раз, — неловко ответил Гарри. — Да брось! Мама тебя всегда как своего любила! Мы, конечно, вчера немного поругались, поэтому я сегодня тут обедаю, а не дома, но она на тебя точно не злится! — Спасибо, но у нас с Эдвардом ещё планы на вечер, так что правда, в следующий раз. — Какие ещё планы? — Рон насторожился, его взгляд стал подозрительным, скользя между Гарри и Эдвардом. Гарри слегка растерялся под этим напором. — Я пригласил Гарри на оперу в Королевский театр, — вдруг, ровным и спокойным голосом, вступил Эдвард, выручая его. — Всегда хотел там побывать. — На оперу? — Рон уставился на Гарри выпученными глазами. Гарри бы, наверное, сделал то же самое, если бы не необходимость держать лицо. — Чёрт, дружище, я и не думал, что ты так изменился за эти полгода. — Я не изменился, — буркнул Гарри, закатив глаза. — Ну да, того и гляди, начнёшь на скачки ходить и на светские рауты, как Малфой, — скривился Рон. Гарри рассмеялся, и это был первый искренний, лёгкий смех за этот тяжёлый разговор. — Точно нет. — Кстати, слышал, ты недавно в Хогвартсе выступал? — спросил Рон, набрасываясь на принесённый обед. Гарри заметил, что так и не притронулся к своей еде, и начал медленно есть, с удивлением обнаружив, что аппетит понемногу возвращается. — Да, профессор Бьюкенен попросил поделиться опытом о разных тварях. В какой-то момент это вышло из-под контроля, и собралась чуть ли не половина школы. — Неудивительно, — с набитым ртом произнёс Рон. — Учитывая, какой у тебя опыт. Не каждый аврор столько за всю жизнь повидал, сколько ты за семнадцать лет. Гарри лишь молча улыбнулся в ответ. Они просидели ещё с полчаса, пока Рон не вспомнил, что ему пора возвращаться — Джордж тоже ещё не обедал. Он пригласил их заглянуть в магазин, посмотреть на обновления, и они согласились. Гарри подумал, что Эдварду там должно понравиться. Магазин явно процветал. Народу было немного — основной контингент, школьники, были в Хогвартсе, — но ассортимент поражал. Гарри знал, что после войны Джордж и Рон сделали упор на защитные товары — плащи-невидимки, щитовые чары, отвлекающие устройства. Видно было, что они пользовались спросом и в мирное время. Встреча с Джорджем прошла ожидаемо тепло. Он искренне обрадовался Гарри, так же, как и Рон, на секунду застыл, увидев Эдварда (хоть и не проронил ни слова о сходстве), и лично провёл для них мини-экскурсию. А в конце, с характерной для него ухмылкой, вручил Эдварду «пробник» — пакетик с надписью «Кровь для вампиров (со вкусом вишни)». Гарри и Эдвард напряглись, но Джордж лишь подмигнул им так, что стало ясно — он всё понял, но не выдаст. Гарри выдохнул с облегчением. Мир волшебников мог быть слеп и предрассудочен, но близнецы Уизли всегда видели дальше других. — Он догадался, кто я, — шепнул Эдвард Гарри на ухо, пока они осматривали полки. — Но будет молчать, потому что слишком тебе благодарен. Гарри едва заметно кивнул. Вскоре Джордж ушёл обедать, оставив Рона за главного, но и тому вскоре потребовалось обслуживать покупателей, так что они с Эдвардом остались одни. — За что он тебе так благодарен? — поинтересовался Эдвард. — Я отдал им с Фредом весь свой выигрыш с Турнира Трёх Волшебников, — тихо сказал Гарри. — Тысячу галлеонов. На эти деньги они и открыли первую лавку. Фред… погиб в прошлом году. Во время битвы. — Мне очень жаль. Гарри кивнул. Он не мог даже вообразить, каково это — потерять не просто брата, а часть самого себя, своё отражение. И от этого было вдвойне радостно видеть, что Джордж жив, работает, творит. — Хочешь что-нибудь купить своим? Думаю, Эммету особенно что-нибудь понравится. — Возможно, — улыбнулся Эдвард. — Что посоветуешь? — Ну, «Порошок мгновенной темноты» очень выручает, когда нужно скрыться, — с ностальгией усмехнулся Гарри. — Или мантию-невидимку — не такую крутую, как моя, но всё же. А вот «Портативное болото» — идеально, если нужно срочно куда-нибудь спровадить Эммета после особенно дурацкой шутки. Эдвард рассмеялся, взяв с полки одну из коробок. — Только не вздумай разворачивать его дома. Мы его потом никогда не высушим. — А это что? — Эдвард указал на другой стеллаж. — А вот от этого стеллажа лучше держаться подальше. Это всякие любовные зелья, — объяснил Гарри. — Мне подлили в подарочные конфеты одно из них. Только их съел Рон и влюбился в Ромильду Вейн. Мне пришлось вести его к профессору за антидотом. — Но… разве это законно? — искренне удивился Эдвард. — Это же нарушение воли. Как подмешать наркотик в напиток. — Ну… в целом это не приветствуется, — неуверенно сказал Гарри. — Но каждый год на день Святого Валентина всё повторяется. Тут в основном безобидные штуки — поднимают настроение, заставляют улыбаться. А вот серьёзные, вроде Амортенции, тут не продают. Их либо сами варят, либо покупают в Лютном переулке. — Всё равно дико. — Поверь, не тебе одному, — вздохнул Гарри. Они ещё немного побродили по магазину, прежде чем вернуться к Рону, который в одиночестве стоял за кассой. Эдвард расплатился за свои покупки (Рон сделал ему «дружескую скидку»), и Гарри попрощался, пообещав «заглядывать чаще». Когда они вышли на улицу, Гарри на секунду пожалел, что не пригласил Рона в Форкс вместе с Гермионой. Но потом подумал, что это могло бы быть неловко для всех, и решил, что пригласит его отдельно, в другой раз. — Ты там выглядел… счастливым, — заметил Эдвард, когда они отошли подальше от магазина. — Хотя всё время мне казалось, что тебе немного не по себе. — Да, я был рад их видеть, — признался Гарри. — Уизли для меня — как семья. Ближе семьи. Они всегда были рядом. Но после войны я… отдалился. Заблокировался ото всех. Мы с Роном тогда… не очень хорошо разошлись. Я даже дверь ему не открыл. И мне стыдно, что он до сих пор считает меня лучшим другом, а я просто взял и сбежал. — Он сегодня был рад тебя видеть, — мягко сказал Эдвард. — И немного ревнует… ко мне, — в его голосе прозвучала лёгкая, понимающая усмешка. — Но больше всего он был рад видеть, что ты улыбаешься. И он на тебя не злится. Он просто по тебе скучал. Гарри широко раскрыл глаза. — Что… — и тут же понял. Эдвард слышал его мысли. Читал его. Он закрыл глаза ладонями, чувствуя, как к горлу неожиданно подступает ком, а на глаза — предательская влага. В следующее мгновение он почувствовал, как Эдвард мягко, но крепко притянул его к себе. — Ещё не поздно всё исправить, — тихо сказал Эдвард где-то над его головой. Гарри покачал головой, отстранился и сделал глубокий, успокаивающий вдох. — Нет, я… я просто рад это слышать. Мы как-нибудь поговорим. Но не сегодня. — Хорошо. Так куда теперь? В итоге они исходили Косую аллею вдоль и поперёк, заглянув даже в те лавки, где Гарри никогда не бывал. Эдвард с азартом коллекционера накупил сувениров для всей своей семьи — от блестящих безделушек для Элис до свирепо выглядевшей, но безобидной игрушки для Эмметта. И Гарри просто наблюдал, с нежностью и лёгкой завистью отмечая, как тот искренне, почти по-детски радуется каждому открытию. К вечеру Гарри выдохся окончательно. Он чувствовал себя так, будто прошёл марафон, и даже мысль об ужине в ресторане вызывала у него тихий ужас. Единственное, чего он хотел, — рухнуть на первый попавшийся горизонтальный предмет и не двигаться до утра. До площади Гриммо они доехали на чёрном лондонском кэбе, и таксист, сверяясь с картой, долго и недоумённо вглядывался в ряд домов, тщетно пытаясь отыскать номер двенадцать. Гарри, смущённо бормоча что-то про ошибку в адресе, расплатился, и они вышли на пустынный тротуар. — Ты уверен, что это двенадцатый? — уточнил Эдвард, переводя взгляд с аккуратного дома номер одиннадцать на такой же неприступный номер тринадцать. Гарри лишь таинственно улыбнулся и велел смотреть внимательно. Убедившись, что на улице никого нет, он наложил сильные маглоотталкивающие чары, а затем коснулся палочкой пустого пространства между домами, шепнув пароль. Произошло нечто, похожее на чудо: каменные стены соседних домов словно попятились, раздвигаясь, и между ними, со скрипом и стоном старых балок, начала проявляться ещё одна стена, затем окна, и наконец — тяжёлая чёрная дверь с потускневшей медной ручкой и латунной табличкой «12». — Вау, — выдохнул Эдвард, и в этом одном слове прозвучало всё: изумление, восхищение и та самая детская вера в чудо, которую Гарри в нём так ценил. Гарри толкнул дверь и жестом пригласил войти. — Дом семьи Блэков. Моего крёстного. Наш дом в Годриковой Впадине разрушен, так что после Хогвартса я жил здесь. Мы все здесь жили какое-то время — Сириус отдал дом Ордену. Он может показаться мрачным, но к нему привыкаешь. О, и здесь живёт домовой эльф, Кричер. Он… своеобразный. Ворчливый, но в целом безобидный. — Домовой эльф? — в голосе Эдварда прозвучало живое любопытство. В его воображении, наверное, возник образ благородного, высокого эльфа из сказок — что-то среднее между Леголасом и придворным мудрецом в расшитых одеждах. — Увидишь, — усмехнулся Гарри, шагая в полумрак прихожей. Дом был тёмным, пыльным и знакомым. Запах стоял особенный — не просто затхлость заброшенного помещения, а сложный букет: воск старых свечей, сухая древесина, пыль с ноткой пергамента и под всем этим — тонкий, едва уловимый металлический привкус застоявшейся магии. Стены в выцветших обоях, засиженные паутиной углы, зеркала, превратившиеся в матовые марева, — всё дышало забытьём. Но когда Гарри шагнул внутрь, дом будто вздохнул. По стенам пробежала дрожь, и в тяжёлых подсвечниках одно за другим загорелись пламена. Они не столько осветили пространство, сколько признали его. Высветлили лишь островки — вот край резного стола, вот отблеск в потускневшей золочёной раме. Тьма же, старая и укоренённая, не отступила. Она просто сгустилась в складках ковров, заполнила пустоты под лестницей и нависла под потолком, превратив массивные люстры в призрачные силуэты. Их свет, скупой и нерешительный, лишь намечал путь сквозь эту плотную, почти осязаемую темноту к проёму, ведущему глубже, в сердце дома. Гарри окликнул эльфа, но в ответ повисло лишь молчание. Даже после официального вступления в наследство их отношения не стали теплее. Кричер, личный слуга Регулуса Блэка, презирал нового хозяина и всех его друзей, считая их «грязнокровным отродьем». Гарри махнул на это рукой, пока эльф не переходил границы. — Наверное, опять полирует портрет леди Вальбурги или свой проклятый медальон, — вздохнул он. — Проходи, увидим его позже. Добро пожаловать в моё… пристанище. Они прошли по узкому коридору в малую гостиную. Гарри распахнул окно, и в комнату ворвался вечерний воздух, наполненный отдалённым гулом города и щебетом воробьёв. Казалось, даже стены слегка расступились, впуская последние лучи солнца. — Извини за пыль. Видимо, в моё отсутствие Кричер совсем забросил уборку. — Ничего, — Эдвард осмотрелся. — Хочешь, помогу? Эсме всегда заставляет нас наводить порядок вручную, когда мы переезжаем, так что пыль меня не пугает. — Нет, спасибо, — Гарри улыбнулся. — Дай мне минутку. Он не был большим мастером в бытовых заклятьях, но мысленно поблагодарил миссис Уизли, которая терпеливо показывала ему азы. У неё это получалось с такой лёгкостью и грацией, что Гарри всегда считал — ей стоит вести в Хогвартсе отдельный предмет. Несколько взмахов палочкой — и пыль в комнате пришла в движение, собравшись в аккуратные серые шарики и укатившись в угол. С кухни примчались влажные тряпки, принявшись вытирать все поверхности, подушки на диване взбились сами собой, а ковёр разгладился без единой складки. Через несколько минут комната выглядела почти обжитой. Гарри с облегчением плюхнулся на диван перед холодным камином, вытянув затекшие ноги. Эдвард всё ещё стоял, с лёгкой улыбкой наблюдая, как две тряпочки вступили в немую схватку за право протереть резную раму старой картины. — Присаживайся, — предложил Гарри. — Я не устал, — ответил Эдвард, но его взгляд, скользнув по комнате, остановился на большом чёрном рояле. Гарри поймал этот взгляд и подумал, что хотел бы услышать, как Эдвард играет. — Не могу сказать того же. Чёрт, кажется, мои ноги сейчас отвалятся. Я бы провёл тебе экскурсию, как приличный хозяин, но боюсь, что не сдвинусь с этого дивана до завтрашнего утра. Эдвард наконец опустился в кресло напротив. — Я могу что-нибудь приготовить. — Для этого у нас есть домовой, — Гарри покачал головой и окликнул эльфа снова, на этот раз твёрдым, приказным тоном. Кричер появился мгновенно, не в силах ослушаться прямого приказа. Он стоял, сгорбившись, его большие глаза-блюдца полнились привычным презрением. — Мастер Поттер, — проскрипел он, — завёз в дом тёмное создание. Моя драгоценная госпожа одобрила бы. Эдвард смотрел на него без тени удивления — видимо, за день его способность изумляться была исчерпана. — Это Эдвард Каллен, мой гость, — твёрдо сказал Гарри. — Ты будешь обращаться к нему уважительно и выполнять любую его просьбу. Понял? — Он был слишком уставшим, чтобы удивляться, что эльф сразу распознал в Эдварде вампира. — И не буду спрашивать, почему дом в таком состоянии. Прибери весь первый этаж, мою комнату и приготовь гостевую на третьем. И приготовь ужин. Вот. Он протянул несколько галлеонов. Кричер, бурча что-то себе под нос, схватил монеты и исчез с недовольным хлопком. — Так вот они какие, домовые эльфы? — спросил Эдвард. — В общем, да. Живут в домах волшебников, делают всю работу. Не каждый может себе такого позволить, поэтому есть бытовые заклинания. Но Кричер… он особенный. Привязан к прежним хозяевам. — Боже, — тихо произнёс Эдвард. — Сколько ещё существ скрывается от нашего мира? — Не знаю. Много, — Гарри расслабленно улыбнулся, откинув голову на спинку дивана. — Вейлы, кентавры, акромантулы, дементоры, пикси, докси, боггарты, призраки… Мир огромен. И я, наверное, знаю лишь малую часть. — А мы-то считали себя вершиной тайны, — усмехнулся Эдвард, и в его улыбке было что-то грустное. — Кстати, о докси и боггартах… Надо проверить, не завелись ли они тут за время моего отсутствия. Любят заброшенные дома. — Кто это? — Докси — мелкие летающие паразиты, похожие на злых фей с ядовитыми зубками. Селятся в шторах. А боггарт… это существо, которое превращается в то, чего ты боишься больше всего. В целом безобидное, но вид может напугать до смерти. На третьем курсе у нас был урок по борьбе с ними — заклинание Ридикулус превращает их во что-то смешное. Но когда перед тобой материализуется твой самый большой страх, сложно быстро сообразить, что в нём смешного. — И во что превратился твой? — спросил Эдвард, его взгляд стал пристальным, заинтересованным. — В дементора, — тихо ответил Гарри. — Я встретил первого как раз на третьем курсе. Они выглядят как парящие чёрные балахоны с безликими головами. Но страшен не вид, а то, что ты чувствуешь рядом с ними. Они творения самой смерти, питаются счастьем, хорошими воспоминаниями, душой… Если когда-нибудь почувствуешь такой же потусторонний холод, как сегодня, и увидишь нечто подобное — беги. Не оглядывайся. — Не могу поверить, что такие вещи вообще существуют, — выдохнул Эдвард. — И как вы от них защищаетесь? Аппарируете? — Можно. Но лучшее оружие — заклинание Патронуса, которое я тебе показывал. Они его боятся. Эдвард задумался, и Гарри, с неохотой, поднялся с дивана. — Пойдём, я покажу тебе дом. Заодно проверим на незваных гостей. — Боюсь, самый опасный «гость» здесь уже я, — с лёгкой иронией заметил Эдвард. — Тебя я выгонять не собираюсь, — улыбнулся Гарри, и это была не просто вежливость. Они обошли все этажи, но ни докси, ни боггартов не нашли. Гарри показал гостевую комнату, библиотеку, заставленную древними фолиантами, и несколько комнат, куда заходить не следовало — там были сложены все подозрительные и опасные артефакты, оставшиеся от Блэков. Там же, в глубине, висели снятые со стен портреты членов семьи — все, кроме одного. Портрет Вальбурги Блэк, заколдованный намертво, всё ещё висел на своём месте. Его рама сияла чистотой — работа Кричера. Гарри буднично кивнул суровой даме на портрете, получив в ответ поток шипящих оскорблений. Эдвард даже бровью не повёл — говорящий портрет после всего увиденного уже не казался чем-то из ряда вон. Гарри предупредил его не вступать в диалог, если не хочет быть словесно растерзанным и облитым помоями. — А это моя комната, — Гарри подвёл его к бывшей спальне Сириуса. — Как говаривал Рон: «Не дворец, но живём». Переступив порог, Гарри наконец почувствовал, как плечи непроизвольно расслабляются. Именно здесь, в этой комнате с тёмно-синими стенами и низким потолком, он чувствовал себя в безопасности, в своей крепости. Он смахнул пыль с поверхностей заклинанием и пригласил Эдварда внутрь. Кричер потом всё равно переделает. — Так вот она, твоя настоящая комната, — произнёс Эдвард, осматриваясь. Но правда была в том, что Гарри почти ничего не менял. Тот же мрачный гобелен в изголовье массивной кровати, те же тяжёлые шторы, старый платяной шкаф на изогнутых ножках, от которого веяло тайной, давно не топленный камин, письменный стол и книжные полки. Даже вышитый герб Гриффиндора, оставшийся со времён Сириуса, висел на своём месте. Всё это было родным, но… не его. Гарри и объяснил это Эдварду. — Тогда где же ты? — мягко спросил Эдвард. — Если не здесь и не в комнате в Форксе, то где? Гарри замер. Вопрос, простой и прямой, задел что-то глубоко внутри. — Наверное, часть меня так и осталась в том чулане под лестницей, где я жил до одиннадцати, — тихо признался он. — Но единственное место, которое я по-настоящему называл домом… это Хогвартс. — Тогда почему ты ушёл оттуда? — спросил Эдвард, и в его голосе не было осуждения, лишь искреннее желание понять. Слова попали точно в цель. Гарри почувствовал, как сжимается горло, а в голове замелькали обрывки воспоминаний — пустые коридоры, тишина в Большом зале, взгляды, полные ожиданий, которые он больше не мог выносить. — Я не… — он растерянно умолк, не в силах найти слов. Эдвард мгновенно понял, что зашёл слишком далеко, и на его лице мелькнула тень сожаления. — Извини. Я не хотел… Забудь, ладно? — он мягко взял Гарри за руку и потянул за собой из комнаты, разрывая тягостное молчание. — Пойдём вниз. Я что-нибудь приготовлю. Кажется, твой эльф уже вернулся. Они спустились на кухню — Эдвард, казалось, безошибочно чувствовал планировку дома. Помещение сияло чистотой, и на столе стояла корзина с продуктами. — Кажется, твой домовой не слишком тебя жалует, — заметил Эдвард, указывая на то, что Кричер даже не начал готовку. Гарри лишь махнул рукой. — Зато ты ему явно пришёлся по душе, — усмехнулся он, доставая из корзины знакомую бутылку с тёмно-красным вином. — Ну разумеется, — Эдвард улыбнулся, и в его глазах вспыхнул озорной огонёк. — Я с первого взгляда покоряю гоблинов и домовых эльфов. — Он закатил глаза, и Гарри рассмеялся. — Это то самое вино? Из… железного терна? — Марка другая, но да, вроде того. — Твой эльф — просто душка. — Он не мой, — поправил Гарри. — Он служил Регулусу, младшему брату Сириуса. После его гибели… с ним стало сложно. Обычные домовые куда покладистее. Пока Эдвард искал нужную посуду, Гарри принялся мыть овощи для салата. Эдвард объявил, что будет готовить мясо по-французски, и Гарри удивился, откуда он знает рецепт. — Много читал в последнее время. Практиковаться не приходилось, но надеюсь, точное следование инструкциям спасёт положение. Гарри устроился на стуле, закинув ноги на соседний, и просто наблюдал. Движения Эдварда были быстрыми, точными, почти изящными. Это было не так молниеносно, как магия, но в этом была своя, особенная красота. За разговором Гарри рассказал ему про других эльфов — про преданного Добби, про несчастную Винки, про целую армию кухонных эльфов Хогвартса и про Г.А.В.Н.Э., которое основала Гермиона. Эдвард рассмеялся. — Она у вас революционерка, — сказал он, и в его голосе звучало неподдельное восхищение. — Нести добро и справедливость — это сильно. — Особенно если сами эльфы этого не очень-то хотят, — усмехнулся Гарри. Сверху донёсся тихий звон. — Я нашел бокалы, — сообщил Эдвард, появляясь в дверях. — Ты хочешь открыть бутылку? — удивился Гарри. — А почему бы и нет? Приятно пробовать новое. И хотя вкус крови не приедается, — он слегка поморщился, — ты не представляешь, насколько пресной бывает животная кровь. Гарри замер. Эдвард никогда раньше не был настолько откровенен на эту тему. Казалось, он предпочёл бы, чтобы Гарри вообще забыл о его природе. Но теперь он говорил о вкусе крови так же просто, как о вине. И в этой внезапной откровенности было что-то глубоко интимное. Когда бокалы были вымыты, а бутылка открыта одним лёгким движением его пальцев, густое, тёмно-алое вино полилось в гранёное стекло. Оно было поразительно похоже на кровь — Гарри не мог оторвать глаз, наблюдая, как бокал наполняется. И от одной этой мысли, от вида Эдварда, держащего бутылку, в голове начинала кружиться странная, опьяняющая дымка. — Какой аромат, — тихо произнёс Эдвард, поднося бокал к лицу. — Сладкий, ягодный… но с железной, терпкой нотой. Прямо как… Он не договорил, но Гарри понял. Как кровь. — За что пьём? — спросил Гарри, и его голос прозвучал тише, чем он хотел. — За волшебство этого дня? — предложил Эдвард. — Или просто за волшебство. Гарри поднял бокал в ответ и сделал небольшой глоток. Вино было хорошим — насколько он вообще мог судить. Сладкое, с кислинкой, немного вяжущее. После него хотелось облизать губы и пригубить еще. Эдвард отпил, позволив вину растечься по языку, и на его лице появилось выражение чистого, почти чувственного наслаждения. Он прикрыл глаза, сделал ещё один глоток и тихо, почти бессознательно, прошептал: — Боже, это восхитительно, — едва не простонал он в пустой бокал. Гарри сглотнул, чувствуя, как по телу разливается тёплая волна, не имеющая ничего общего с алкоголем. — Смотри не опьяней, — пробормотал он, пытаясь скрыть смущение. — Вампиры не пьянеют, — покачал головой Эдвард, и в его глазах вспыхнула опасная искра. — Но мы можем… попробовать. Он улыбнулся, и эта улыбка была настолько соблазнительной, что у Гарри перехватило дыхание. Может, он всё это выдумал от усталости, но ему определённо нужен был ещё глоток. Эдвард Каллен, соблазняющий его опустошить бутылку на двоих, — такого он не переживёт. По крайней мере, трезвым. — А разве нас не ждут в опере, — Гарри посмотрел на несуществующие часы на своем запястье, — через полчаса? — О, ты прав, я обещал сводить тебя в Королевскую оперу, — с сожалением произнес Каллен. — Но ты не сильно расстроишься, если вместо прекрасного голоса Лучано Паваротти услышишь игру скромного пианиста? — Ты хочешь сыграть? — Гарри просиял. — Если не возражаешь. — Ни в коем случае. Пианино, правда, наверняка расстроено. — Это поправимо. Эдвард закончил готовку, изрядно провозившись с древней духовкой, и поставил блюдо внутрь. Затем они поднялись в гостиную, где чёрный рояль ждал своего часа, храня в полированных клавишах отзвуки давно умолкших мелодий. Здесь стало дышаться легче. Воздух, ещё недавно густой от пыли, теперь был просто старым, но чистым. Гарри больше не казалось, что от одного взгляда на бархатную обивку кресел у него начнётся приступ чихания. Даже огромный чёрный рояль, прежде похожий на могильный камень, теперь мягко поблёскивал лаковыми боками, ловя последние солнечные лучи. — Похоже, Кричер всё же немного потрудился. Спасибо, Кричер, — громко и искренне произнёс Эдвард в тишину комнаты. Эти простые слова тронули Гарри до глубины души. Сам он, к своему стыду, давно очерствел, перестал замечать эту тяжёлую, вечную работу. Он принимал чистоту как должное, а ворчание эльфа — как неизбежный фон. «Гермиона бы убила меня», — с внезапной ясностью подумал он. Даже сквозь хамство и презрение, которое Кричер выказывал ей как «грязнокровке», она никогда не забывала сказать ему простое «спасибо». А он, Гарри, считавший себя справедливым, был не столь учтив. И сейчас от этой мысли ему стало горько и стыдно — не перед эльфом, а перед самим собой, перед тем мальчиком, который когда-то знал цену каждому доброму жесту. Эдвард присел на краешек табурета перед роялем. Гарри смотрел, как его силуэт, в простой серой рубашке и джинсах, выглядел здесь не чужим, а на удивление гармоничным — будто тёмное, застывшее сердце дома наконец встретило того, кто понимает его тихую музыку. Сам Гарри опустился на софу у окна, прикрыл глаза, но сквозь полуопущенные ресницы продолжал наблюдать — за профилем, сосредоточенным и спокойным, за руками, лежавшими на крышке клавиш. Пальцы Эдварда коснулись клавиш, пробежались лёгкой, пробной гаммой. Звук был чистым, глубоким, без дребезжания. — Вполне прилично, — констатировал он. Затем повернул голову, и его взгляд нашёл Гарри в полумраке. — Что желаешь услышать? — Что-нибудь на вкус маэстро, — улыбнулся Гарри, позволяя себе полностью расслабиться. Эдвард задумался на мгновение, и тишину старого дома разрезали первые, робкие ноты. Они не ворвались, а просочились внутрь, заполняя пространство между книгами на полках и тенями в углах. Его пальцы касались чёрно-белых клавиш с такой лёгкостью, будто не нажимали, а лишь смахивали с них невидимую пыль. А из рояля лилась мелодия — тихая, задумчивая, полная невысказанной нежности. Она не звучала, а касалась — кожи, сознания, чего-то глубоко спящего внутри. Гарри закрыл глаза, позволив звукам окутать себя. А потом приоткрыл их и замер. В комнату, пробиваясь сквозь запылённое стекло, ворвался последний луч заходящего солнца. Он был тёплым, жидким, золотым. Он лёг на выцветшие обои, превращая их в старинную парчу, заиграл радугой в хрустальной подвеске люстры. Мириады мельчайших пылинок, ещё не успевшие осесть после уборки, кружились в этом луче, словно золотая пыль, зачарованные самой музыкой. Это было не просто красиво. Это было совершенно. Гарри поймал себя на мысли, что он абсолютно, безоговорочно счастлив. Возможно, вино слегка размягчило его защиту, но в этот миг ему отчаянно, до боли захотелось одно — остановить время. Запечатать этот миг в стеклянный шар: полумрак гостиной, золотую пыль в воздухе, тихую, пронизывающую душу мелодию и чувство необъяснимого покоя, которого он не знал, кажется, никогда. Остаться здесь. Навсегда. Последний аккорд растаял в тишине, оставив после себя звонкое эхо. — Что это было? — прошептал Гарри, боясь своим голосом разрушить хрупкую магию. — Фабрицио Патерлини. «Historiette No. 5», — так же тихо ответил Эдвард. — Это было… восхитительно, — выдохнул Гарри, и в этих словах была лишь малая толика того, что он чувствовал. — Спасибо. Мне показалось, тебе это подойдёт. Эдвард смотрел на него, и его взгляд был на удивление мягким, проницающим, будто видел не только его, но и ту тихую, светлую боль, что таяла под звуки музыки. — Хочешь правду? — неожиданно спросил Гарри, под пристальным взглядом сделав ещё глоток вина. Оно придавало смелости. Эдвард просто кивнул. В его золотых глазах вспыхнул интерес — тёплый и безоценочный. — Мне вдруг захотелось остановить время. И остаться в этом мгновении. Здесь… — С тобой, — чуть не сорвалось у него с языка, но он удержался. У него не было на это права. Он не мог навязывать свои чувства, свои внезапные, непрошеные желания. Эдвард услышал недоговорённость. Он понял. Мягкая, почти печальная улыбка тронула его губы, но он ничего не сказал. Слова были бы лишними, а может, и опасными. Вместо этого он повернулся к роялю, и из-под его пальцев полилась новая мелодия. Она звучала как сожаление. Как тихая мольба о прощении. Не за какие-то поступки, а за само молчание, за невозможность сказать то, что висит в воздухе. Гарри откинулся на подушки, снова закрыв глаза. Иногда они понимали друг друга слишком хорошо — без единого слова. И ему не было стыдно за свою почти-признанную правду. Наоборот, в ней была какая-то освобождающая лёгкость. А на молчаливый ответ Эдварда он не мог злиться. У него и правда не было на это права. Мелодии сменяли одна другую, как волны — то ласковые и тихие, то мощные и полные скрытой силы. Гарри перестал думать. Он просто был. Последние лучи солнца, пробивавшиеся сквозь листву за окном, ласкали его лицо, словно благословение. Вскоре он провалился в лёгкий, прозрачный сон, где музыка превращалась в сияющие звёзды, плывущие по тёмному небу его сознания. Что-то знакомое и щемяще родное сменялось неизведанным и прекрасным. Он проснулся оттого, что в комнате стало темно и тихо. Ночь окутала Лондон, а вместе с ним и эту комнату. Из приоткрытой двери в коридор струилась узкая полоска света и… божественный, сногсшибательный запах жареного мяса и печёного картофеля. Гарри, ведомый носом, поплёлся на кухню. Эдвард сидел за столом, погружённый в чтение массивного фолианта. — О, ты проснулся. Я тут кое-что позаимствовал из гостиной, — он кивнул на книгу. — Надеюсь, ты не против. — Конечно нет, — сонно промычал Гарри, обмирая от ароматов. — Мерлин, это пахнет… раем. — Садись, сейчас наложу. Тарелка, наполненная до краёв, оказалась перед ним. Чайник на плите зашипел, возвещая скорый чай. — Ты наф-тояфий вов-шебник, — блаженно протянул Гарри с набитым ртом. Эдвард улыбнулся, и в его глазах вспыхнули весёлые искорки. — Это переводится как «вкусно»? — Бов-шев-венно! — воскликнул Гарри и, покраснев от собственной нескромности, уткнулся в еду. Наевшись до отвала и испив чаю, они поднялись наверх. Обе комнаты сияли чистотой. Пыль исчезла, на кроватях лежало свежее бельё. Кричер, пусть и нехотя, позаботился даже о том, кто не нуждался во сне. — Черт, теперь я хочу в душ, — с комичным отчаянием произнёс Гарри, глядя на безупречную постель. Эдвард понимающе кивнул и сделал шаг к своей комнате, но Гарри его остановил. — Подожди меня тут, я быстро. Хочу кое-что тебе показать. Эдвард остался. Гарри быстро ополоснулся под душем, смывая с себя дневную усталость и пыль, и натянул старую мягкую футболку. Выйдя, он увидел, что Эдвард всё так же сидит, увлечённый книгой. — Что за фолиант тебя так зацепил? — поинтересовался Гарри. — «Кодекс бессмертных теней» за авторством некоего А.Дж. Мортенсона. Руководство по призрачным сущностям и манипуляциям ими. — О, чёрт! — Гарри нахмурился. — Как я умудрился оставить такую темнятину в гостиной? Она… она на тебя не повлияла? Не навредила? — Вроде бы нет, — пожал плечами Эдвард. Но Гарри уже взял его руки в свои, внимательно осматривая пальцы, ладони, ища следы ожогов, потемнений, любого знака. — Она не казалась… притягательной? Манящей? Страницы не были липкими или чем-то смазанными? Ты ничего странного не почувствовал? — засыпал он вопросами, но Эдвард на все лишь отрицательно качал головой. — Ладно, просто будь осторожен. Тёмные книги — штука коварная, — вздохнул Гарри. — Я был уверен, что убрал их все. — Буду, — пообещал Эдвард. — Так что ты хотел показать? Полотенце на плечах Гарри съехало. Прежде чем тот успел его поправить, Эдвард ловко подхватил ткань, накинул ему на мокрые волосы и начал мягко, почти невесомо промакивать их. Его движения были удивительно бережными. Гарри замер, чувствуя, как лёгкие касания полотенца по коже головы и шеи заставляют всё его тело покрываться мурашками. Эдвард наблюдал, как капли воды скатываются по его шее под воротник футболки, к ключицам, и понимал, что выдержать это — выше его сил. Гарри смущённо отвёл глаза, чувствуя, как горят кончики ушей. — Омут памяти. Я же говорил утром. Я могу показать тебе воспоминания. Настоящие. Энтузиазм, вспыхнувший в глазах Эдварда, был таким ярким и искренним, что Гарри улыбнулся. — Но сначала его надо найти. Я почти уверен, что засунул его на чердак во время прошлой уборки. Чердак встретил их ещё более густой пылью и мраком. Гарри запустил в воздух несколько волшебных светлячков, но они лишь высветили бесконечные завалы хлама. — Твоё зрение лучше. Ищи большое круглое зеркало в массивной раме, — Гарри показал руками примерный размер. Поиски заняли время. Здесь было не так катастрофично, как в Выручай-Комнате, но достаточно, чтобы покрыться новой пылью. Найдя зеркало, они протёрли его сухой тряпкой уже в комнате Гарри и водрузили тяжёлую конструкцию в изножие кровати, а сами в изнеможении повалились на покрывало. — Ну так… что ты хочешь увидеть? Мы вроде говорили о драконах? — начал Гарри. Эдвард тут же оживился. — Да! — Это, кстати, не настоящий Омут. В настоящий можно нырнуть с головой и пережить воспоминание, как наяву. Это зеркало — просто… телевизор, — объяснил Гарри. — Но суть та же. — Думаю, даже так это будет потрясающе, — заверил Эдвард, и в его тоне не было и тени разочарования. Гарри кивнул. Раньше он не пользовался зеркалом. Не хотел. Всё, что было в прошлом, казалось ему раной, которую лучше не тревожить. Но что-то изменилось. В первую очередь — он сам. Теперь эти воспоминания были не просто болью, а частью его жизни, которой он вдруг захотел поделиться. С Эдвардом. Он сосредоточился, приставил кончик палочки к виску и медленно, осторожно вытянул серебристую, переливающуюся нить воспоминания. Эдвард наблюдал, затаив дыхание. Нить погрузилась в зеркало, растекаясь, как чернила в воде, и постепенно материализовалась в чёткие образы. — Вот эта женщина — это Гермиона под Оборотным зельем, она приняла облик Беллатрисы Лестрейндж, — тихо комментировал Гарри. — А это Рон. Я шёл за ними под Мантией-невидимкой с гоблином Крюкохватом. Это был первый раз, когда Гарри смотрел на свою жизнь со стороны, как на фильм. Было странно и даже немного страшно. Он знал, что будет дальше, но всё равно внутренне сжимался в опасных моментах, и ему приходилось объяснять — что за водопад, как действует Империус, что такое Геминио и почему эта чаша так важна. Побег на драконе вызвал у Эдварда немой восторг, смешанный с ужасом, о чём он тут же и высказался. — Честно говоря, мне до самого конца было сложно в это поверить, — признался Гарри. — Могу себе представить, — кивнул Эдвард. — Можно ещё что-нибудь? Его глаза горели таким чистым, детским любопытством, что Гарри не мог отказать. Он вытянул новую нить — воспоминание о первом курсе, о том, как они впервые увидели Хогвартс, плывущий в лодках по Чёрному озеру, величественный и загадочный. — Я хочу показать тебе Хогвартс. Такого ты точно никогда не видел. Его взгляд упал на старую колдографию на камине: он, Рон и Гермиона, совсем юные, стоят на фоне замка. Замок был слишком близко, виден лишь кусочек двора. Гарри тепло улыбнулся, проводя пальцами по ткани покрывала, будто гладя холодное стекло фоторамки, и ему показалось, что он снова чувствует тепло тех дней. Он ненадолго вернулся туда. В мир бесконечных лестниц и потайных ходов, в гул Большого зала, в смех в гостиной Гриффиндора, в запах старого пергамента и восторг первой победы в квиддиче. И тут он почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение к своему плечу. Это Эдвард придвинулся ближе. Его лицо было обращено к зеркалу, но в позе, в наклоне головы читалось полное, безраздельное внимание и искренняя жажда понять этот новый, фантастический мир. — Покажи мне ещё, — попросил Эдвард шёпотом, словно боясь спугнуть магию, застывшую в стекле. И сердце Гарри забилось чаще — не от страха, а от осознания простой, прекрасной истины. Эдвард не просто вошёл в его жизнь. Он поселился в ней. Стал её частью. Гарри обернулся к нему, поправил подушку и, не задумываясь о последствиях, о стыде, который нахлынет завтра, придвинулся ещё ближе и осторожно положил голову на его прохладное, твёрдое плечо. Это было так естественно, так правильно — ощущать эту близость, эту тихую поддержку в полумраке комнаты. Тихо закусив губу, он погрузил в зеркало новое воспоминание. Следующие несколько часов пролетели незаметно. Гарри показывал ему отрывки своей жизни: сражение с василиском, Сириуса и Люпина, Турнир Трёх Волшебников, кошмар на кладбище, занятия ОД, фрагменты долгой, изматывающей охоты за крестражами. Глаза слипались, но он не мог остановиться. Ему отчаянно хотелось открыть Эдварду свой мир. Пусть он был страшным, жестоким, безумным и опасным. Но это был его дом. Его прошлое. И теперь Эдвард, хотел он того или нет, стал частью этого. — Мне кажется, ты уже спишь, — тихий голос прозвучал прямо у его уха, когда последнее изображение в зеркале погасло. — Тебе нужно лечь на подушку, иначе утром будет болеть шея. — Нет, я не сплю, — буркнул Гарри сонным голосом, пытаясь противиться накатывающей дремоте. — У меня для тебя кое-что есть. Хотел отдать раньше, но забыл. Подай рюкзак? Эдвард взял рюкзак Гарри и опустился на край кровати, передавая портфель так близко, что их пальцы едва коснулись. — Что ты опять задумал? — спросил Эдвард, и в его голосе прозвучала смесь любопытства и мягкой укоризны. Он наблюдал, как Гарри исчезает в недрах волшебной сумки по плечи. — Ты же понимаешь, что уже подарил мне невозможное? Солнце на моей коже и весь этот день чудес. О большем я и мечтать не смел. — Да перестань, — смущённо пробормотал Гарри, выныривая с небольшой коробочкой в руках. Его щёки слегка порозовели. — Это просто… безделушка. Сувенир. Коробочка была тёмно-синей, усыпанной крошечными серебряными звёздами, будто вырезанный фрагмент ночного неба. Гарри развернул её с почти церемониальной осторожностью и с помощью шёлкового платка извлёк оттуда маленький золотой снитч. Его поверхность была идеально чистой, нетронутой — ни одна рука ещё не оставляла на ней отпечатка. Эдвард замер, его взгляд приковала эта искрящаяся капля солнечного металла, лежащая на ладони Гарри. Он инстинктивно потянулся, чтобы взять её, но Гарри мягко отвел его руку. Вместо этого он сам поднёс снитч к лицу Эдварда. Прохладное золото, невесомое, как пушинка, едва коснулось его губ в лёгком, почти ритуальном прикосновении. — Это же… квиддичный мяч? — прошептал Эдвард. Гарри лишь улыбнулся, сияя от сдержанного восторга, и наконец положил снитч на открытую ладонь вампира. — У снитчей есть телесная память, — тихо объяснил он. — Теперь он запомнил твоё прикосновение первым. Только ты сможешь открыть его, если внутри что-то спрятано. Эдвард медленно поднял руку, и крошечное создание ожило. Тончайшие, почти невидимые крылышки расправились с едва слышным шуршанием шёлка, и снитч взмыл в воздух, закружив над ними, словно золотая пчела, пьяная от нектара этого мгновения. — У меня есть такой же, — Гарри показал свой старый снитч с первого матча. — Я поймал его на первом курсе, чуть не проглотив. Обычно школьные снитчи перезачаровывают, чтобы не покупать новые, но Дамблдор почему-то оставил этот и завещал мне. Когда я пошёл в Запретный лес на встречу с Волдемортом, он открылся. В нём лежал этот камень. — Он коснулся тыльной стороны своей правой руки. — Воскрешающий Камень. Один из Даров Смерти. — Он… правда может вернуть мёртвых? — очень осторожно спросил Эдвард. Гарри покачал головой, и в его глазах мелькнула старая печаль. — Нет. Он лишь призывает тень того, кого ты потерял, из того мира в этот. Но им здесь больше нет места. Они не могут остаться. — Поэтому я почувствовал тот холод тогда, — тихо сказал Эдвард и накрыл своей ладонью руку Гарри. Его прикосновение было прохладным, но не ледяным — твёрдым и надёжным. — Этот холод тоже был оттуда. Гарри кивнул, чувствуя, как под этой ладонью его собственные пальцы немного согреваются. Золотой снитч, круживший по комнате, вдруг замер в воздухе между ними, будто прислушиваясь. Эдвард осторожно поймал его. — Спасибо, — сказал он просто, но в этом слове была целая вселенная смыслов. — И за то, что поделился со мной всем этим. Гарри зевнул во всю глотку и без сил откинулся на подушки. — Чёрт, теперь я точно отрубаюсь. Эдвард заботливо поправил сбившееся одеяло, укрыв его по плечи, а затем убрал тяжёлое зеркало на письменный стол. — Я пойду к себе, — сказал он, сделав шаг к двери. И тут Гарри, к собственному удивлению, повернулся к нему. Слова вырвались сами, прежде чем разум успел их обдумать. — Останься, — прозвучало тихо, но чётко. Полувопрос, полупросьба, полуприказ. Эдвард замер у порога. Несколько секунд тишины, тягучих, как смола. Потом дверь тихо щёлкнула, закрываясь. Он отрезал их от всего мира. — Хорошо, — просто сказал он, скидывая ботинки. — Подвинься. Сегодня я буду охранять твой сон. — Охранять? — сонно переспросил Гарри, уже засыпая, но всё же двигаясь, чтобы освободить место. — Ты часто ворочаешься и говоришь во сне. — Откуда ты знаешь? — пробормотал Гарри, укладываясь лицом к Эдварду и чувствуя, как веки наливаются свинцом. Эдвард лишь тихо усмехнулся в темноте, не отвечая. Его рука легла на одеяло рядом с Гарри, не обнимая, но обозначая присутствие. Защиту. — Спи. И Гарри провалился в самый глубокий, самый спокойный сон, который знал за последние годы.

***

Гарри давно уснул, и дом погрузился в плотную, почти осязаемую тьму, нарушаемую лишь тусклыми лунными лучами, с трудом пробивавшимися сквозь слой пыли на окнах. Эдвард лежал неподвижно, как надгробие, слушая. Ритмичное дыхание, глухой, успокаивающий стук сердца — это был единственный звук во вселенной, и он цеплялся за него, как утопающий за спасительную верёвку. Лицо Гарри в полумраке казалось высеченным из мрамора и одновременно невероятно хрупким. Все дневные тревоги, привычная настороженность, та самая упрямая морщинка между бровей — всё растворилось. Остались лишь мягкие тени ресниц на щеках, расслабленные губы и выражение такого безмятежного доверия, что от него перехватывало дыхание. Он доверчиво подставил горло вампиру. И Эдвард не знал, что было страшнее — эта доверчивость или то, что творилось у него внутри. Тишина комнаты не была пустой. Она звенела. Звенела хаосом мыслей, которые, лишённые внешних помех, неслись с бешеной скоростью, сталкиваясь, разрываясь, сплетаясь в мучительный, неразрешимый узел. Гарри был чудом. Явлением. Человеком с душой, истерзанной войной, но не ожесточившейся, а ставшей от этого только глубже, светлее. Эдвард хотел для него всего лучшего в мире. И единственным правильным, достойным поступком было бы встать и уйти. Обеспечить ему эту безопасность и свет. Он это знал. Разумом понимал абсолютно ясно. Но воля, та самая железная воля, которая столетия удерживала в узде первобытного зверя, теперь предательски отказывалась подчиняться. Не могу. Не хочу. Всё началось с любопытства. С этой гипнотической тишины в мыслях, которая была как глоток свежего воздуха после векового шума. Уже тогда, в первые дни, ему следовало схватить семью и бежать. От Беллы, чьё сердце билось для него одного. От него, чья тишина манила сильнее любой песни. Но он не сбежал. Он позволил себя заманить в ловушку, и теперь пойман — двумя сердцами сразу. И это делало его уязвимым так, как не делала даже сама жажда крови. Они думали, что обмен тайнами сделает их друзьями. Наивные. Глупые. Он смотрел сейчас на спящего юношу и больше не знал, кто они друг другу. Дружба не должна пахнуть так сладко. Не должна заставлять пальцы непроизвольно сжиматься в желании прикоснуться. Не должна разжигать в каменной груди адский, противоречивый огонь. Чувства, которых он не просил и не ожидал, нарастали с пугающей, неумолимой силой. Он ловил себя на том, что ищет в толпе его взгляд. Что улыбается, вспоминая, как Гарри в задумчивости взъерошивает и без того непокорные волосы. Что замирает, когда между тех самых бровей ложится тень заботы. Это было крошечное, ежедневное безумие, которое подтачивало его изнутри. А еще была Белла. Его Белла. Сияющая, живая, вся состоящая из безрассудной храбрости и безоговорочной любви. Её карие глаза, полные такого доверия и тепла, что даже его мёртвое сердце отзывалось тихим, болезненным эхом. Каждый её взгляд был обещанием, клятвой, вечностью. Когда он уезжал от неё, в груди оставалась тупая, ноющая пустота — знакомая, почти родная боль верности. Но почему же тогда, закрыв глаза, он видел не её улыбку, а зелёные глаза, в которых отражалось звёздное небо той ночи? Почему память о её прикосновении вытеснялась воспоминанием о том, как тёплая рука Гарри легла на его холодную ладонь? Внутри него кричали голоса. Хор обвинителей, звучавших его собственными мыслями. Предатель. Подлец. Чудовище. Он был всем этим. Он целовал одну, думая о другом. Он давал клятвы одному сердцу, в то время как другое уже, казалось, не принадлежало ему. Падший. Что это было? Любовь? Или просто патологическая увлечённость, вспышка на фоне вековой эмоциональной спячки — яркая, ослепляющая, но временная? Разве можно любить так двух людей одновременно? Его мёртвое сердце, этот символ вечного застоя, теперь будто раздирали пополам невидимые когти. Каждая мысль в пользу одного тут же опровергалась памятью о другом, оставляя после себя лишь новую рану, новое смятение. Гарри тихо повернулся на спину, скинув одеяло. Лунный свет, пробравшийся сквозь пыльную завесу, упал на его лицо, окутав его призрачным серебристым сиянием. Он выглядел как святой на старинной фреске — чистый, недосягаемый, принадлежащий иному, светлому миру. Миру, в которому у Эдварда не было доступа. Разве ангелы спят рядом с демонами? Нет. Они приходят лишь затем, чтобы низвергнуть их в адский огонь. И в этот момент Эдвард почти желал этого очищающего пламени. Он зажмурился, пытаясь выстроить в воображении будущее — простое, ясное, счастливое. Но картина рассыпалась, едва успев сложиться. Кто в нём был рядом с ним? Белла? Да, конечно, Белла. Это было правильно. Но когда он насильно вставлял её образ в эту картинку, она меркла, становилась плоской, неживой. А когда на её месте возникал Гарри… возникало чувство запретной, мучительной полноты. Разве он заслуживал хоть какое-то счастье? Имел ли право вообще о нём мечтать, разрывая на части две жизни своим существованием? И самое ужасное — он больше не знал, с кем его хочет. А то, что он так отчаянно пытался убедить себя в правильности выбора Беллы, было красноречивее любых слов — ведь если ты отчаянно пытаешься убедить в чем-то самого себя, это уже о многом говорит, не так ли? Ночь за окном сгустилась окончательно, луна скрылась за тучами, и комната погрузилась в совершенный мрак. Именно таким видел Эдвард свою вечность — бесконечной, беспросветной тьмой. В ней лишь изредка вспыхивали два света. Один — тёплый, домашний, как камин в снежную ночь. Другой — ослепительный, как молния, опасный и манящий. Он не имел права тянуться к обоим. Ему нужно было выбрать. Но жизнь, словно издеваясь, лишь усложняла всё с каждым днём, затягивая узлы туже, проверяя на прочность уже не его контроль, а саму суть его души. В этот момент он испытал острую, почти физическую зависть к смертным. Они могли просто закрыть глаза и уйти. Отключиться от боли, от мыслей, от этой невыносимой какофонии чувств. Им было даровано забвение — хотя бы на несколько часов. В этой хрупкости, в этой необходимости каждый вечер отпускать мир и доверяться пустоте, и заключалась, наверное, самая сокровенная красота их бытия. Жить, чувствовать, ошибаться, прощать, надеяться — а потом тихо угаснуть, оставив после себя лишь память и две даты на камне. Именно поэтому он так яростно не принимал желания Беллы стать вампиром. Они, лишённые смерти, были лишены и этой благодати — конечности, которая придавала каждому мгновению ценность. Он заставил себя остановиться. Думать о Белле здесь, в постели рядом с Гарри, казалось еще одним предательством. Но и думать о Гарри было опасно — мысли моментально соскальзывали в запретную, тёмную область, где рациональность теряла власть. Он перевёл взгляд обратно на спящее лицо. В темноте его черты казались ещё более чёткими, вылепленными из теней. Его запах здесь, в замкнутом пространстве их близости, был густым, сладким, опьяняющим. Он наполнял лёгкие, проникал в сознание, и Эдвард почувствовал, как в глубине его существа с тихим рычанием пробуждается Другой. Тот, кто знал лишь голод. Клыки болезненно нажали на дёсны в предвкушении плоти, крови, тепла. С усилием, на которое ушли десятилетия тренировок, Эдвард втолкнул тварь обратно в клетку. Контроль. Только контроль. Но его рука, будто жившая отдельной жизнью, потянулась вперёд. Он склонился ниже, почти не дыша, и кончики ледяных пальцев коснулись кожи Гарри. Сначала — скулы, невероятно мягкая и тёплая под его прикосновением кожа. Затем плавная линия до угла челюсти, где под тонкой плотью пульсировала жизнь. Он почувствовал лёгкое дуновение дыхания на своей руке и вдруг, с ослепляющей ясностью, захотел его поймать. Не для того, чтобы испить. А чтобы… удержать. Сделать своим в единственном смысле, который ему теперь был доступен. Он сглотнул, чувствуя, как во рту выступает ядовитая слюна — реакция на близость добычи. Механическим, почти нежным движением он откинул чёрную прядь со лба Гарри. Ресницы того дрогнули, но дыхание оставалось ровным, глубоким. Он крепко спал. Беззащитный. Доверчивый. Возможно, не произойдет ничего страшного, если он узнает эту кожу на вкус? Подушечки его пальцев снова скользнули по лицу, от виска к подбородку, и каждое прикосновение оставляло на его собственной коже жгучую метку. Его большой палец замер, едва касаясь контура нижней губы Гарри. Это было святотатство. Ритуал, полный такой греховной нежности, что у него перехватило дыхание. Он наклонился ещё ниже, уже чувствуя тепло кожи на своих губах, вдыхая этот густой, живой аромат… «Да что же ты творишь?» Мысленный крик прорвался сквозь чарующий туман, резкий и безжалостный, как удар кинжала. Эдвард отшатнулся так стремительно, что воздух свистнул у него за спиной. Если бы его сердце билось, оно бы вырвалось из груди. «Вот твой контроль?! Вот как ты держишь своего монстра в узде?!» — ярость, направленная на самого себя, была белой и холодной. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели и хрустнули, угрожая раздробить мрамор. Не думая, движимый чистым инстинктом бегства, он поднялся с кровати и бесшумно выскользнул из комнаты. Воздух в коридоре был прохладнее, но всё ещё пропитан тем запахом. Обычно в такие моменты он мчался в лес, в ночь, чтобы бегом и холодом выжечь эту дьявольскую слабость. Но вокруг был лишь спящий Лондон, и, что самое ужасное, часть его — та самая, предательская, слабая часть — не хотела уходить. Он взлетел по лестнице в свою гостевую комнату и вошёл в ванную. Стены здесь были выложены чёрной плиткой, поглощавшей любой намёк на свет. Совершенно, абсолютно чёрные. Как его мысли. Как его будущее. Без предупреждения, с тихим рыком, его кулак врезался в стену. Камень поддался с глухим, удовлетворяющим хрустом, оставив после себя сеть трещин и вмятину в форме его костяшек. Он рванул кран с холодной водой до отказа и почти сунул голову под ледяную струю, будто это могло смыть грех, очистить разум. Глупая, человеческая привычка. Холод не мог повлиять на него. Он сам был холодом. Его плоть была вечным льдом. Но в каком-то забытом уголке его разума, в памяти клеток, которые когда-то были живыми, этот ритуал всё ещё срабатывал. Успокаивал. Обманывал. Он поднял голову и встретился взглядом со своим отражением в зеркале. Капли воды стекали по мраморным скулам. Золотые глаза горели в темноте нечеловеческим, холодным пламенем. В них не было ни капли тепла, лишь бесконечная, древняя пустота и только что затушенная, но ещё тлеющая ярость. «Контроль восстановлен», — констатировал он мысленно. Монстр был загнан обратно в глубь сознания. А потом отражение усмехнулось. Той же самой холодной, безрадостной усмешкой. «Вот кто настоящее чудовище, Эдвард, — прошипело оно. — Не тот голодный зверь внизу. А ты. Тот, кто при свете дня носит маску джентльмена, а ночью крадётся к спящим, чтобы ласкать их кожу. Чьи желания постыдны и не имеют имени. Твои. Все они — твои.» И в этот момент, в ледяной ясности этого саморазоблачения, он понял самую страшную разницу между Гарри и Беллой. С Беллой — он боролся с монстром, который жаждал её крови. С Гарри — он боролся с самим собой. С желаниями, которые не имели ничего общего с голодом и всем — с запретной, всепоглощающей, разрушительной жаждой. Одна угрожала её жизни. Другая — громила в прах всё, что он из себя строил. Все принципы. Все клятвы. Саму основу того, кем он себя считал. С Гарри Поттером он сам и был тем чудовищем, которого так боялся выпустить на волю.

***

Гарри проснулся почти к обеду, и первое, что он ощутил — странную, зияющую пустоту рядом. Простыня была прохладной, подушка — будто и нетронутой. Эдварда не было. Маленький, предательский укол разочарования пронзил его, прежде чем успел включиться разум. Конечно, глупо было ожидать, что Каллен будет дежурить у его изголовья, созерцая его спутанные после сна волосы и размышляя о бренности бытия. Но в укромном уголке сознания зашевелился тот самый червячок печали, принявшийся методично подтачивать его утреннее настроение. Гарри сделал глубокий вдох и строго приказал себе успокоиться. Эдвард остался с ним на ночь. Это уже было чудом, щедростью, на которую он едва смел надеяться. Требовать большего было бы чистой воды наглостью. Он быстро привёл себя в порядок: душ снял остатки сна, зубная паста освежила дыхание. Не желая заставлять Эдварда ждать ещё дольше, он спустился вниз с мокрыми, тёмными прядями, падающими на лоб, и полотенцем, небрежно перекинутым через плечо. — Доброе утро, — голос прозвучал из гостиной.--- Или, вернее, день. Эдвард обнаружился в кресле у окна, залитый потоком полуденного солнца. В руках у него был утренний «Ежедневный пророк», и фотографии на первой полосе оживлённо жестикулировали. Сам он выглядел… свежим. Отрешённо-спокойным. Его обычно безупречные волосы были слегка влажными и мягко взъерошены, а рубашка — тёмно-серая, тонкая — расстёгнута на одну пуговицу больше, чем позволяли приличия, открывая бледную, идеально гладкую кожу на груди. Гарри на секунду замер в дверном проёме, заворожённый этой картиной — вампир в лучах солнца, читающий волшебную газету. Это было настолько сюрреалистично и в то же время невероятно правильно, что у него перехватило дыхание. — Хотя, судя по солнцу, все же добрый день, — добавил Эдвард, откладывая газету. Его золотистые глаза встретились с взглядом Гарри, и в них промелькнула тень чего-то невысказанного, быстро погасшая под маской привычной сдержанности. — Кхм, добрый, — прочистил горло Гарри, чувствуя, как по щекам разливается лёгкий румянец. Он поймал себя на том, что разглядывает линию ключиц Эдварда, и поспешно отвёл взгляд. — Я сходил в душ, а Кричер, к моему удивлению, любезно почистил мою одежду, — сообщил Эдвард, его тон был ровным, но в углу рта дрогнула едва уловимая усмешка. — А ещё у вас очень… оживлённая пресса. Никогда не видел, чтобы передовицы обсуждали сами себя. — Эм, угу, — выдавил Гарри, в голове непроизвольно возникла картина: угрюмый, ворчащий Кричер, скрючившись над тазом, с остервенением трет мылом дорогую рубашку Эдварда. Это было бы до смешного нелепо, если бы не вызывало у Гарри очередной приступ стыда. Чёрт. Чёрт возьми. Он оказался ужасным хозяином. Он уснул, как убитый, даже не подумав о том, во что переоденется его гость. Гарри закрыл лицо ладонями и тяжело опустился на диван, ощущая себя полным ничтожеством. — Эй, перестань, — голос Эдварда прозвучал мягче, ближе. Он сел рядом. — Не терзай себя. Ты был настолько измотан вчера, что я удивлён, как ты вообще донёс голову до подушки. Я бы не удивился, если бы ты уснул прямо на моём плече посреди воспоминаний. Он провёл пальцами по его влажным волосам, взъерошивая их ещё сильнее, а потом потянул за руку. — Слишком много самобичевания для такого ясного дня. Пойдём завтракать. Кричер, кстати, заварил кофе. — Что? — Гарри удивлённо поднял голову. Заставить Кричера добровольно сделать что-то полезное для «мастера Поттера» было задачей уровня «победи дракона голыми руками». — Как ты это сделал? — Что именно? — Уговорил Кричера сделать мне завтрак. — О… Ну, строго говоря, завтрак приготовил я. Он лишь заварил кофе. По моей вежливой просьбе, — уточнил Эдвард, подводя его к кухонному столу, где уже стояли тарелки. — Вообще, сначала он предложил мне на завтрак «отборной свежей крови». Это было… зловеще. Я даже думать не хочу, откуда он планировал её добыть. Поэтому, когда услышал, что ты проснулся, я просто попросил приготовить для тебя кофе. Несколько секунд тишины — и затем Гарри расхохотался. Смех вырвался из него громким, раскатистым эхом, сотрясая тишину старого дома. Он смеялся до слёз, до боли в животе, показывая пальцем на ничего не понимающего Эдварда. — Рад, что смог тебя развеселить, — сказал Эдвард, но на его лице читалось полное недоумение. — Но позволь узнать, что именно показалось тебе столь комичным? — Ты… ты… — Гарри давился смехом, пытаясь отдышаться. — Кажется, ты и вправду его очаровал! Кричера! Ворчливого, ненавидящего всех и вся домового эльфа! И его снова накрыла новая волна безудержного веселья. Эдвард лишь пожал плечами, но вид хохочущего Гарри был настолько заразительным, что на его собственных устах тоже расцвела настоящая, тёплая улыбка. Завтрак прошёл в лёгкой, почти домашней атмосфере. Они вдвоём вымыли посуду — Гарри волшебством, Эдвард — вручную, с поразительной ловкостью и скоростью. Пора было в Министерство. Гарри предложил Эдварду подождать его в доме, но тот отказался, решив в последний раз пройтись по обычному, немаггловскому Лондону. Они собрали свои нехитрые пожитки, и Гарри с лёгкой грустью запер дверь дома на площади Гриммо, чувствуя, как что-то тёплое и важное остаётся внутри этих тёмных стен. В Министерстве их уже ждали. Портключи были готовы — две изящные монетки из тёмного металла, подвешенные на тонких серебристых цепочках, упакованные в мягкие бархатные мешочки. Сотрудница объяснила, что для активации нужно лишь крепко сжать монету в кулаке и чётко произнести «Портус». Гарри поблагодарил её, спрятал оба артефакта в недра своего портфеля и вышел на улицу, где его уже ждал Эдвард. Осталось лишь одно — отправить посылку Гермионе. Это был последний штрих, точка в их лондонском приключении. Сердце Гарри неприятно сжалось, когда он это осознал. Всё в нём сопротивлялось необходимости заканчивать этот день, этот побег из реальности. Когда они снова ступили на брусчатку Косой аллеи, Эдвард уже не смотрел по сторонам с тем жадным, детским любопытством. Его взгляд был задумчивым, чуть отстранённым, будто он тоже прощался, впитывая последние впечатления, запахи и краски этого места. Написать короткое письмо Гермионе, вложить в него мешочек с портключом и подробной инструкцией не составило труда. Для отправки Гарри выбрал сову с белоснежным, как первый снег, оперением — она до боли напоминала ему Буклю. Откуда в нём взялась такая сентиментальность? Он старался растянуть момент, проверить крепление посылки, ещё раз погладить птицу, но время неумолимо текло. Наступил момент, которого он бессознательно боялся, — пора возвращаться. — Как мы вернёмся? — спросил Эдвард. Его голос прозвучал тихо, но чётко в утренней тишине переулка. — Портключом. Я заказал два. — Тебе не обязательно было… — Нет, — Гарри перебил его, и в его тоне прозвучала твёрдая, почти жёсткая решимость. — Я больше не стану подвергать тебя риску. Никогда. Эдвард, похоже, хотел возразить, но, встретив его взгляд, лишь молча кивнул. Они отошли в сторону от главного потока прохожих, в тенистый закоулок. Гарри достал один из бархатных мешочков и протянул цепочку Эдварду. — Это самый безопасный способ. Главное — держись крепче и не отпускай, когда начнёт кружить. Эдвард взял цепочку. Его пальцы, холодные и твёрдые, на мгновение сомкнулись поверх пальцев Гарри. — Готов. Гарри сжал монету в ладони. «Портус». Пространство перед ними завихрилось, разорвалось, образуя воронку из мерцающего, переливающегося всеми цветами радуги света. Их резко потянуло внутрь. Ощущение было странным — не падение, а быстрое, плавное скольжение сквозь плотную, упругую ткань реальности. Через пару секунд воронка выплюнула их наружу. Гарри, как всегда, потерял равновесие на выходе, но сильные руки Эдварда мгновенно подхватили его, не дав шлёпнуться в густой папоротник. Высокие, прямые как свечи сосны сменили покосившиеся фахверковые дома. Воздух стал холоднее, влажнее, наполненным смолистым ароматом хвои и прелой листвы. Над головой сквозь плотный полог листвы пробивался предрассветный свет, окрашивая небо в нежные оттенки сирени и персика. Они были в Вашингтоне. — Узнаёшь? — спросил Гарри, выправляя одежду и с благодарностью кивнув Эдварду. Тот огляделся и кивнул. — Совсем рядом со школой, — он махнул рукой куда-то на восток. Наступила неловкая, тягучая пауза. Воздух между ними стал плотным, наполненным невысказанным вопросом. — Так это… всё? — тихо спросил Гарри, и в его голосе прозвучала та самая обречённость, которой он так боялся. Он боялся этого момента прощания здесь, в этом сыром, сером лесу, где заканчивалось волшебство и начиналась обыденность. — Ты можешь зайти к нам, — предложил Эдвард, и в его предложении сквозила осторожная надежда. — Все будут рады. Элис уже, наверное, сошла с ума от любопытства. Гарри покачал головой. Нет. Не сейчас. Слишком свежи были воспоминания, слишком ярки впечатления. Ему нужно было побыть одному, чтобы всё уложилось в голове. — Нет, расскажи им всё сам, хорошо? А я… пожалуй, пойду домой. — Точно? — в глазах Эдварда мелькнуло что-то похожее на разочарование, но он тут же взял себя в руки. Гарри кивнул и сделал шаг в сторону тропинки, но Эдвард мягко остановил его, положив руку ему на плечо. — Ты выглядишь расстроенным. — Я… — Даже без чтения мыслей это очевидно, Гарри. Гарри вздохнул, сдаваясь. — Мне просто жаль, что всё закончилось. Это было… невероятно. Весь этот побег в Лондон. Всё. — Я понимаю, — Эдвард сказал это тихо, и его рука на плече Гарри слегка сжалась, передавая странное, обнадёживающее тепло сквозь ткань футболки. — Мне тоже жаль. Я никогда не забуду этот день. Но, пожалуйста, не грусти. Это не конец. Мы можем вернуться туда. В любое время. Гарри посмотрел на него и слабо улыбнулся. Дело, конечно, было не в Лондоне. Дело было в этом чувстве свободы, совместного открытия, в этой тихой близости, что возникла между ними. И Эдвард был прав — они могли вернуться. В Лондон, в Париж, на край света. География не имела значения. Важно было с кем. Они попрощались неловко, слишком официально, как будто это было навсегда. Гарри развернулся и пошёл по тропинке, оставляя Эдварда стоять среди папоротников под сенью гигантских сосен. С каждым шагом ему казалось, будто он оставляет в этом лесу частичку себя — ту самую, что ожила и согрелась за эти два дня. И только древний, молчаливый лес, хранитель тысячелетних тайн, знал то, чего ещё не осознавали они сами: встретившись здесь, в точке переплетения двух миров, их души уже сплели между собой незримую, прочную нить. Она могла растянуться на тысячи миль, могла запутаться в жизненных перипетиях, но порвать её было не под силу ни времени, ни расстоянию, ни даже самым острым осколкам разбитых сердец. Судьба, коварная и непредсказуемая швея, уже сделала свой первый, самый важный стежок.