Сквозь сумрак

Эта история, как и сама ткань бытия, началась со смерти. Но не с громкой, царской кончины, а с тихого, пыльного щелчка судьбы, прозвучавшего в тени великих событий. Зародилась она неподалёку от того самого места, где годы и века назад Тот, Кто Не Имеет Имени, но кого люди нарекли Смертью, скрепил древний договор со своей названной сестрой, Жизнью. Договор, скреплённый не клинописью на глине, а передачей двух крошечных, трепетных искр — душ в залог мира. Это случилось на берегу Внутреннего Моря, чьи воды тогда лизали подножья гор, ныне ставших пустыней. Спустя неисчислимые восходы и закаты, эхо того договора отозвалось в другом месте — в городе из обожжённой глины и человеческих устремлений, в городе, чьё имя, Урук, уже тогда становилось легендой. Шёл седьмой год правления царя Энналиля, прозванного Строителем, ибо он возводил не просто стены и храмы, а хребет цивилизации — монументы веры, обращённые к небесам, и бастионы против хаоса, взирающие на степь. Но наша история началась не с закладки краеугольного камня храма, а с того, как один такой камень — простой кирпич, замешанный на воде Евфрата и глине, — сорвался со стены. В его падении не было злого рока, предначертанного жрецами, ни чьей-то злой воли. Лишь случайность, сухая и безличная, как пыль на ветру. И всё же именно этот миг, этот глухой стук о землю и о голову семнадцатилетнего рабочего, стал той незаметной песчинкой, что, попав в часовой механизм вечности, чуть сдвинула его стрелки. Он был свободным человеком, но бедным; у него была стареющая мать, но не было жены; были двое друзей детства, но не было потомства. Его смерть не стала плачем народа — лишь тихими слезами трёх человек. И умирал он не сразу, а мучительно и медленно, под палящим месопотамским солнцем. Мысли его, путаные и острые, кружились не вокруг великих дел, а вокруг малых, несделанных: так и не взял в жёны ту девушку с тёмными, как смоль, волосами с соседнего квартала, не услышал смеха своих детей, не посадил финиковую пальму у порога. И страшнее физической боли был ужас иного рода — страх забытья. Кто поднесёт ему в подземном Иркалле кувшин прохладной воды? Кто будет шептать его имя в поминальные дни? Он обречён вечно жевать глину забвения, пока мимо не пронесётся в небесах звезда Нибиру, знаменуя конец времён. Но смерть, когда она пришла наконец, оказалась не тьмой, а светом. Мучения смолкли, и мир преобразился. Перед ним предстало не чудовище с рогами и львиной гривой, не бородатый старец с табличкой судеб, как рисовало его воображение, отравленное храмовой живописью. Пред ним стояло Существо. Его кожа была бледнее лунного света на песке у ночного Евфрата, волосы — чернее самой глубокой ночи перед рассветом. Но не это поразило его. Его поразили глаза — два диска жидкого лунного серебра, в которых пульсировала безвозрастная, первозданная сила. Это была не просто яркость. Это было излучение — тихое, всепроникающее, заставлявшее саму душу трепетать и сгибаться, подобно тростинке под напором невидимого ветра. Оно исходило не от солнца, а из самой сердцевины бытия, и было древнее гор и морей. — О, великий Энмешарра, владыка страны без возврата! — вырвался из его губ прерывистый шёпот, и он рухнул ниц, лбом коснувшись неземного пола этого не-места. Его уста, привыкшие к простым словам, сами собой зашептали обрывки молитв, заклинаний, славословий — всё, что он когда-либо слышал о богах подземного мира. Смерть, принявший облик давно умершего старшего брата этого юнца в ожидании слёз радости или ужаса, наблюдал за этой сценой с редким для него удивлением. Люди обычно видели в нём отражение своих потерь — лица матерей, возлюбленных, повелителей. Они цеплялись за эти иллюзии, как за последний плот в бушующем море. Но этот юноша… этот простой носильщик кирпичей, чьи руки были исцарапаны тростником, а мысли полны страха забытья, увидел. С первого взгляда. Он смотрел не на маску, а сквозь неё, прямо в бездонную сердцевину вечности. Это было… необычно. До тревожного. — Встань, смертный, — прозвучал Голос. Он не был громким, но вибрировал в самой основе мироздания, заставляя дрожать атомы души юноши. Видя, что тот лишь сильнее вжимается в несуществующую пыль, Смерть смягчил интонацию, сделав её похожей на шелест сухих листьев в забытом саду. — Встань. Я не причиню тебе вреда. Человек поднялся, но взгляд его упорно избегал встречи с серебряными очами. Он стоял, согнувшись, готовый снова пасть. — Ответь мне: почему ты пал ниц, едва увидев меня? Почему не принял за брата своего? Вопрос повис в воздухе. Юноша замер, его ум, простой и прямолинейный, отчаянно пытался найти правильные, достойные слова. — Говори без страха. Я не караю за истину. — Потому что… ты — великое божество, — выдавил он наконец. — Владыка Кура, земли без возврата. Отец с матерью учили: перед ликом истинного бога склоняются, даже если сердце разрывается от страха. Ты… ты светишься силой. Такой силы нет даже у царя на троне из кедра и лазурита. «Любопытно, — подумал Смерть. — Совсем любопытно». Интерес, холодный и аналитичный, шевельнулся в нём, подобно древней змее на дне колодца времени. — Значит, ты не видишь здесь старшего брата твоего, Ур-Зиккура? — Смерть сменил облик, явившись в точности таким, каким тот запомнил брата в день своей смерти. Человек рискнул поднять взгляд. Его глаза, полные слез и благоговейного ужаса, обшарили пространство, но снова вернулись к тому же неизменному, сияющему силуэту. Он снова потупился. — Нет, великий владыка. Прости неразумного раба твоего. Я вижу лишь тебя. Стало ясно, что от этого перепуганного смертного, чья душа всё ещё цеплялась за образ глиняного кувшина с водой у могилы, большего не добиться. Но зерно было брошено. Эта душа, простая и яркая, как незамутнённая вода из колодца, увидела его. Не сквозь призму собственной боли, а непосредственно. Такое случалось впервые. В этом было нечто, достойное отметки в вечных скрижалях его памяти. Легким движением, подобным тому, как пастух подзывает ягнёнка, Смерть призвал к себе сияющую сущность умершего. Его мир, часто именуемый «страной без возврата», на самом деле был иным. Это был не тёмный загробный суд, а… пауза. Бескрайнее, безвременное пространство, где души отдыхали, созерцали прожитое и готовились к новому витку, если были к тому готовы. Он не был тюремщиком. Он был хранителем, архивариусом вечности. И эту душу — любопытную, зрячую душу кирпичника из Урука — он решил взять под особое наблюдение. В её сиянии было что-то неуловимо знакомое, отзвук какой-то древней, стёртой временем мелодии. Он знал каждую душу, что проходила через его владения, но миллиарды из них сливались в безликий, тихий хор. Эта же заставила прислушаться. Возможно, он встречал её раньше, в ином обличье, под другим именем? Или же в самой его природе, в самой сути вечности, произошла едва уловимая трещина, позволившая смертному увидеть больше? Он не знал. Но теперь он запомнит. Запомнит отпечаток этого сияния, его частоту и цвет. Пока миры рождаются и умирают, пока звёзды кружат в небесной пляске, эта душа, начавшая свой путь с падающего кирпича в Уруке, будет отмечена в анналах вечности. Просто потому, что однажды, в седьмой год правления царя Энналиля, она взглянула в лицо Смерти и увидела не брата, не отца, не царя — а саму Вечность. И Смерть, в свою очередь, увидел в ней не просто ещё одну пылинку в бесконечном потоке, а нечто, заслуживающее внимания на пороге бесконечности.

***

Ожидание для Гарри всегда было особой, изощрённой пыткой. Не то ожидание, что наполнено предвкушением, а то, что растягивается липкой, томительной паузой, где каждая минута капля за каплей вытягивает из тебя нервы. Вот уже несколько дней он метался по дому, чувствуя себя выброшенным на берег собственной жизни. Не было ни ненавистных роз тёти Петуньи, которые нужно было полоть под её пристальным взглядом, ни бесконечного бегства от Пожирателей по промозглым лесам Британии. Ирония судьбы: мир оказался хуже войны, потому что в войне хотя бы был адреналин, была ясная цель — выжить. А здесь была лишь тишина, нарушаемая тиканьем часов, и парализующее чувство, что ты никому не нужен и ничего не значишь. Он сходил с ума от безделья. Вычистил до блеска каждый угол, каждую щель в доме. Перестилал постель в гостевой комнате для Гермионы трижды, пока Белла не сжалилась и не помогла ему выбрать бельё — не слишком яркое, чтобы не резало глаз, но и не унылое, чтобы создать ощущение уюта. Он уже начинал проклинать день, когда придумал этот план с портключом. Сидеть в четырёх стенах, ничего не делая, оказалось мучительнее, чем часами лежать в сырой канаве в Запретном лесу, вслушиваясь в каждый шорох, ожидая появления егерей. И когда прямо перед ним на террасе, где он бесцельно щёлкал волшебную монетку, материализовалась призрачно-белая выдра-патронус и голосом Гермионы объявила о своём прибытии в лес, облегчение хлынуло на него такой волной, что на мгновение перехватило дыхание. Наконец-то. Он предположил, что портал перенес ее туда же, где выкинуло их с Эдвардом, и аппарировал туда как был, босиком, тут же заключая дезориентированную девушку в радостные объятия. — Чёрт, Гарри! Я чуть не выколола тебе глаз! — вырвалось у неё, больше от испуга, чем от злости. Она отшатнулась, но руки её тоже сжались на его спине. — И я рад тебя видеть, — выдохнул он, отпуская её, но не отводя взгляда, будто проверяя, что она цела и невредима. — Как перенесла перемещение? Всё в порядке? — Да, спасибо… за портключ. Без него пришлось бы колдовать с межконтинентальным порталом или, не приведи Мерлин, лететь самолётом. Спасибо, Гарри. — Пустяки, — он махнул рукой, но улыбка выдавала его искреннюю радость. Взяв её за руку, он перенёс их обратно на террасу — в то самое место, где секунду назад клокотало нетерпение, а теперь царило тихое счастье. — Ну, как? Как экзамены? Как вообще дела? — засыпал он её вопросами, ведя в дом. — Сдала на «Превосходно», — ответила Гермиона так же естественно, как если бы сказала, что небо голубое. Она сняла лёгкую мантию и положила сумочку на столик. — Хотя один экзаменатор по зельеварению явно пытался меня завалить. Задал вопросы о взаимодействии соков лютикового корня и чешуи дракона в условиях лунного затмения. В учебниках такого нет! Гарри не мог сдержать улыбки. Вот она, его Гермиона, неизменная. — Но ты же ответила? — Конечно. Но это же несправедливо! Это уровень не ЖАБА, а полноценного ученичества! — в её голосе зазвучали знакомые нотки праведного возмущения, и Гарри почувствовал, как что-то тёплое и давно забытое разливается у него внутри. — Значит, всё-таки утёрла им нос? — Без сомнений, — она рассмеялась, и это был самый лучший звук за последние месяцы. — Проголодалась? Я что-нибудь приготовлю. — Нет, я поела в Хогвартсе перед отъездом. Подумала, зачем ехать в Лондон, если можно сразу к тебе. — Могла бы проехаться в Хогвартс-экспрессе в последний раз, — сказал Гарри, опускаясь рядом с ней на диван. — Просто для традиции. Гермиона покачала головой, и её взгляд на мгновение потускнел. — Меня там уже некому встречать. А долгие поездки… я от них устала. Он понял. И не стал давить. Вместо этого перешёл к более важному. — Ты думала… о родителях? Тяжёлый, сдавленный вздох был ответом красноречивее любых слов. — Ох, Гарри… Не знаю. С одной стороны, я схожу с ума, хочу вернуть их, хочу слышать мамин голос, видеть, как папа ворчит на газету… — её голос дрогнул. — Но с другой… не все Пожиратели пойманы. И после всех этих статей, после того, как наши лица разнесли по всем газетам… Мне страшно, Гарри. Будто вернуть их сейчас — всё равно что подписать им смертный приговор. — Я понимаю, — тихо сказал он, и его рука сама собой легла поверх её. — Может, стоит подождать ещё немного? А потом, когда всё утихнет, мы вместе слетаем в Австралию. Я помогу. Мы найдём их и вернём домой. Обещаю. Она посмотрела на него, и в её глазах блеснула благодарность, смешанная с неизбывной печалью. — Хорошо, — кивнула Грейнджер с благодарной улыбкой на лице. — Так что у тебя тут новенького? Как твой друг-вампир? — Эм, вроде ничего такого, — задумался Гарри, — закончил предпоследний год в старшей школе, даже немного начал разбираться в маггловских науках, — улыбнулся он. — В очередной раз нажил себе врагов, теперь из клана кочевников-вампиров. Он откинулся на спинку дивана, в знакомом жесте проведя рукой по взъерошенным волосам. И в этот момент луч света упал на его руку, выхватив из полумрака холодное сияние чёрного камня. Всё произошло мгновенно. Гермиона замерла, её взгляд прилип к кольцу. Цвет лица изменился, губы приоткрылись. — Гарри… — её голос прозвучал тихо, но в нём был стальной лязг. — Что… что это? Это кольцо… кольцо Гонтов. Откуда оно у тебя? Зачем ты его носишь? «Прокол. Идиотский, вопиющий прокол.» Мысль пронеслась в голове Гарри со скоростью молнии. Надо было снять его. Обязательно надо было снять. — Это… долгая история, — попытался он увильнуть, зная, что это безнадёжно. — Время у нас есть, — отрезала Гермиона, и в её позе, в блеске глаз читалась знакомая, непреклонная решимость охотника за истиной. — И не вздумай сказать, что это просто украшение. Я не куплюсь. Он сдавленно выдохнул. Втягивать ли её в это? Она только начала новую жизнь, блестящую, многообещающую. У неё всё впереди. А у него… у него за плечами снова пропасть. Но её взгляд не оставлял выбора. — Я жду, — сказала она, и эти два слова прозвучали как приговор. — Ох, хорошо. Но, клянусь, у меня всё под контролем. Я ни во что не вляпался, я отдаю себе отчёт. — Сильно сомневаюсь, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Но можешь начать искупать вину рассказом. Что случилось? — С чего начать? С плохой новости или с очень плохой? Гермиона едва не прорычала, но кивнула: «С плохой». Гарри ретировался на кухню, чтобы заварить самый крепкий, самый успокаивающий ромашковый чай, щедро сдобренный каплей Умиротворяющего бальзама. Или, может, целым флаконом. — Помнишь, я рассказывал про Эдварда? — начал он, возвращаясь с двумя дымящимися кружками. Она кивнула, не отрывая от него пристального взгляда. — Вообще-то, он тут не один живёт. У него целая семья — ну, или клан, если так понятнее. Каллены… они очень хорошие. Вампиры, — тут же поправился Гарри, будто поймав себя на слове. — Но они не пьют человеческую кровь, как я и говорил. Пока всё звучало приемлемо. Гермиона слушала, слегка наклонив голову. — Я сдружился с ними. А незадолго до моего приезда здесь появилась девушка, Белла Свон. Она… певица крови для Эдварда. — Кто? — Гермиона едва заметно дёрнулась. — Певица крови. Это вампирский термин. Человек, чья кровь для конкретного вампира невыносимо притягательна. Но Эдвард справился. Более того, они… сблизились. И его семья пригласила нас с ней посмотреть, как они играют в бейсбол. Гарри сделал паузу, давая ей переварить информацию, и сам отхлебнул чаю. Как бы теперь вывернуться с минимальными потерями? На «без потерь» надеяться не приходилось. — Там, на поле… появились другие вампиры. Кочевники. Услышали игру, пришли. Нам с Беллой отступать было поздно. Я мог бы нас аппарировать, но тогда… тогда ещё никто не знал, что я волшебник. Я хотел сохранить тайну. Хотя, как мне теперь кажется, зря я это все затеял. Лучше бы я взял ее в охапку и свалил на другой конец страны. Обошлись бы малой кровью и одним Обливиэйтом. А теперь… Он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень той ночи. — Что случилось, Гарри? — её голос стал мягче, но тревога в нём только возросла. — Я облажался. По полной. Их было трое, и один из них, Джеймс, оказался ищейкой — это был его дар. Он учуял наш запах, хотя я пытался его скрыть, и понял, как Эдвард относится к Белле. Он едва не напал на нас, но Калленов было больше, поэтому он отступил тогда. Но стоило нам разойтись, как он тут же начал на нее охоту. Что касается меня — он понял, что я также не вампир, но я был ему не так интересен. Мы разделились, чтобы поймать ищейку и защитить Беллу с ее отцом. Я рассказал им, кто я, и провел защитный ритуал над Беллой, но благодаря ему же она сбежала от нас, когда Джеймс выманил ее на живца. Но я успел добраться до него быстрее. — И… как ты с ним справился? — её шёпот был полон ужаса. Гарри помедлил. Ему не хотелось признаваться в своей глупости. И уж точно не хотелось говорить о Хэйдесе. Это было слишком личное, слишком постыдное и страшное. — Я не справился, — выдохнул Гарри, и слова его были густыми, горькими, как осадок на дне чаши. — Я усилил себя с помощью рун и гальдраставов… Нацепил на себя столько чужой, тёмной мощи, что сам себя не узнавал. И всё равно оказалось мало. Он замолчал, глядя в пустоту где-то за спиной Гермионы, будто снова видел то лицо, ту улыбку. — Я бился. Большинство заклинаний просто… отскакивало. Даже самые сильные. Их кожа — не кожа, Гермиона. Это как будто сама природа выковала им доспехи. И тогда… — Гарри сглотнул, и его голос стал тихим, полным самоотвращения. — И тогда я попробовал даже Непростительные. Гермиона ахнула, но звук этот был скорее выдохом, чем словом. — Авада… она просто разбилась о него, как о камень. Империус — взял на миг, на один вздох. Я почувствовал эту нить контроля, такой хрупкой… И понял, что могу просто сжечь его. Но в тот момент… что-то внутри сломалось. Я не смог. Не смог убить вот так, холодно, как на конвейере. Даже его. Так что пришлось импровизировать. И всё, что у меня осталось — это я сам. Только я. Он замолчал, глядя в свою кружку. — И я совершил глупость. — Что ты сделал, Гарри? — её рука легла на его плечо, тёплая и твёрдая. — Что бы это ни было, вряд ли это хуже, чем… — Я заключил с ним сделку, — перебил он, и голос его стал плоским, лишённым эмоций. — Я знал, что Белла скоро подойдёт. Нужно было убить его быстро. Или хотя бы обезопасить её. Я предложил ему свою кровь. Вместо её крови. — Гарри… — её пальцы впились ему в плечо. В её голове промелькнула безумная мысль — приковать его где-нибудь в самой безопасной башне на свете, чтобы он прожил скучную, предсказуемую жизнь. Но даже там, знала она, неприятности нашли бы его, а башня рухнула бы ему на голову. Она проглотила эти мысли. — Ты… ты в порядке? И он согласился? — Я в порядке. Он согласился, думая, что обманет меня и убьёт нас обоих. Но я скрепил сделку магией. Он не мог её нарушить. И он выпил мою кровь. Не знаю, на сколько… но… я умер. Тишина, которая воцарилась после этих слов, была громче любого крика. Гермиона замерла, её глаза стали огромными. Рука медленно поднялась ко рту. — Что? — вырвалось у неё сдавленно, шёпотом, полным неподдельного, леденящего ужаса. Она думала, хуже уже не будет. Надеялась. — Но… как? Гарри отвернулся к окну, где яркое, нагло-весёлое солнце заливало светом Форкс. Оно выглядело здесь чужеродно, нелепо, как насмешка. — Помнишь, когда я пошёл в Запретный лес в конце битвы? Он обернулся, собираясь с духом, чтобы встретить её взгляд. И увидел глаза, полные смятения, страха и полного непонимания. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. — Я оставил там Воскрешающий камень. Но он… вернулся ко мне. И Бузиную палочку я на самом деле не сломал, а спрятал. — Что… что это значит, Гарри? — Что я, сам того не желая, стал Повелителем Смерти. Она уставилась на него. Её ум, всегда такой логичный, цепкий, схватывающий любую теорию, наткнулся на стену. Это противоречило всему. Сказки. Мифы. Безумие. — Но… как ты можешь быть уверен? — прошептала она. — Я уверен, — его голос прозвучал с ледяной, неопровержимой твёрдостью. — Я действительно умер. Я был на Той Стороне. Уже трижды. И Смерть… являлся ко мне. — Трижды? — её шёпот стал ещё тише, в нём заплясала паника. — Я не понимаю, Гарри… Ему стало невыносимо жаль её. Он взял её холодные, дрожащие руки в свои. — Эй. Тише. Всё в порядке. Я всё объясню. Но сначала выпей чай. Там Умиротворяющий бальзам. Он пододвинул кружку, и она, машинально, сделала несколько глотков. Только убедившись, что она немного пришла в себя, он продолжил. — В первый раз я пересёк ту грань там, в лесу. Думаю, тогда всё и началось. Я уже владел всеми Дарами. А когда приехал сюда… ко мне пришёл Он. Сказал, что теперь я Повелитель Смерти. — Он? — переспросила Гермиона, и в её голосе снова мелькнуло удивление. — Да. Смерть пришёл в облике… молодого Тома Реддла. — Но почему? — вырвалось у неё. — Потому что он является в облике того умершего, кто сыграл наибольшую роль в твоей жизни, кто оставил след. Гермиона прикусила губу, её брови сдвинулись. Он видел, как в её голове крутятся шестерёнки, пытаясь собрать разрозненные кусочки воедино. — Так он сказал, что я Повелитель. Но по сути… я стал его слугой. По контракту у меня есть… привилегии. Я не умру обычной смертью, пока сам не захочу. И я перестал стареть. После того первого раза. Но взамен я стал его жнецом. Должен собирать души, когда это кольцо, — он поднял руку, — даст сигнал. — Но, Гарри… — она выдохнула, и в этом выдохе было столько безнадёжности, что у него сжалось сердце. Больше она не нашла слов. — Я знаю, — тихо сказал он. — Знаю, что идиот. Знаю, что вляпался по уши. Но, по крайней мере, я жив. Да? Она посмотрела на него взглядом, в котором смешались «ты безнадёжен» и «я так за тебя боюсь». Потом тихо, сдавленно всхлипнула и резко обняла его, вцепившись так, будто боялась, что он исчезнет. — Боже… только ты умеешь влипать в такие истории, что становишься слугой самой Смерти, — прошептала она ему в плечо, и в её голосе звучало больше страха, чем упрёка. — Но мы вытащим тебя. Слышишь? У тебя есть копия контракта? Если я её увижу… Кажется, Гермиона уже пережила первый шок и теперь была готова действовать. Гарри был рад, что она не стала слишком сильно расстраиваться, но теперь был готов бояться, потому что ее деятельная натура развернула бы вокруг него полномасштабную операцию, а ему бы не хотелось, чтобы она пострадала из-за него. Смерть — абсолютно не тот враг, с которым ему хотелось бы бороться. Не потому что ему было страшно за себя, а потому что ему было страшно за всех остальных. — Нет, — резко, почти жёстко сказал он. — Нет, Гермиона. Слышишь? Мы не будем ничего делать с этим контрактом. Даже не думай об этом. — Что? Но почему? Ты что… хочешь этого? Хочешь быть его слугой? Хочешь этого… бессмертия? — в её глазах вспыхнул ужас, и он понял, о чём она. — Что? Нет! — он отпрянул, голос его сорвался. — Нет! Я не хочу бессмертия, власти, силы, как Волдеморт, ясно?! Я — не он! И ты не будешь искать лазейки в договоре со Смертью, потому что это не игра, Гермиона! Это не очередной тёмный лорд или чиновник из Министерства! Это — Смерть! И если ты полезешь туда, последствия будут… окончательными. И никакие твои гениальные мозги не спасут ни меня, ни тебя от этого! Он выпалил это и тут же пожалел. Ужасно, безнадёжно пожалел. Гермиона смотрела на него широко раскрытыми глазами. На её лице сменялись эмоции: облегчение от того, что он не стремится к власти, возмущение от его тона, гнев… и обида. Глубокая, ранящая обида. Она отвела взгляд. Идиот. Полнейший, беспросветный идиот. — Прости, — он схватил её руку, слова лихорадочно вырывались наружу. — Я не это имел в виду. Прости. Я идиот. Она позволила ему удержать свою руку и медленно повернулась. — Это точно, — тихо согласилась она, но в её голосе уже не было той ледяной стены. — Ты иногда такой идиот, Гарри. Она взяла его вторую руку и едва тронула губы слабой, усталой улыбкой. — Но я не злюсь. Хотя ты, без сомнения, дурак. Я понимаю твой страх… перед Ним. Но скажи мне хотя бы — что Он хочет взамен этих «привилегий»? И как долго ты собираешься служить? «Не знаю. Может, вечность?» — пронеслось у него в голове с горькой усмешкой. —Пока не удостоверюсь, что вы с Роном доживете до трехсот лет и вокруг вас бегает куча внуков и правнуков, — неловко улыбнулся он. — А потом на покой, сразу вслед за вами. — Дурак, — повторила она, но в её улыбке уже появилось немного тепла. — Но, Гарри… что тебя ждёт на самом деле? — Не знаю. — Лжец. Он молча признал это кивком. — Хорошо, — сказала она после паузы. — Пока я вижу, что ты в порядке, я не буду давить. Но поклянись мне. Если тебе будет нужна помощь, если станет плохо, придёшь ко мне. И мы найдём выход. Вместе. Обещаешь? Он посмотрел в её глаза — умные, твёрдые, полные непоколебимой веры в него, даже когда он сам в себе сомневался. И не оставалось выбора. — Обещаю, — сказал он, зная, что, возможно, снова лжёт. Но лжёт ради её же спокойствия. Она снова всхлипнула, но слёзы так и не потекли. Просто обняла его крепко, будто прощаясь, будто пытаясь удержать здесь и сейчас. А потом Гарри, запинаясь и находя слова с трудом, доковылял до конца истории. Голос его звучал глухо, будто он пересказывал чужой сон или доклад об операции, в которой участвовал, но не чувствовал себя главным действующим лицом. Гермиона слушала, не перебивая. Он видел, как её глаза то расширялись от ужаса, то сужались в щёлочки от концентрации, как пальцы бессознательно сжимали край подушки. Её могли шокировать его решительность, эта почти безжалостная эффективность, пахнущая не магией, а чем-то более древним и жестоким — простой необходимостью выжить. Но она промолчала. Не осудила. Она, видевшая войну изнутри, понимала — иногда моральный выбор лежит между ужасным и катастрофическим. Магия не могла удержать такое существо навечно. А рисковать, пытаясь спрятать его где-то, было равносильно мине замедленного действия под ногами у всего города. Когда рассказ наконец иссяк, Гарри почувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку и вытряхнули всё содержимое. Физическая усталость, тяжёлая и сладкая, навалилась на плечи. Но под ней — странное, зыбкое облегчение. Он наконец сбросил этот груз. Не всю его тяжесть, нет, но хотя бы поделил её пополам. Тайна, которую он носил в себе, как незаживающую рану, перестала быть абсолютно одинокой. И в этом был не только покой, но и щемящая, горькая ностальгия по тем временам, когда самыми страшными их секретами были Норберт или украденное из каморки Снейпа ингредиенты для Оборотного зелья. Он предложил Гермионе прогуляться. Просто выйти, вдохнуть вечерний воздух, стряхнуть с себя тяжёлую атмосферу исповеди. Она согласилась с лёгкостью, в которой читалось такое же желание — отвлечься, переключиться, вернуться из мира смертельных схваток и вампиров в мир простых человеческих вещей. Правда, в Форксе смотреть было особенно не на что. Здесь не было ни величественных замков, врезающихся в память навсегда, ни древних развалин, шепчущих легенды. Но зато здесь был Лес. Всепоглощающий, вечнозелёный, дышащий влажной тайной. И хотя, казалось бы, они с Герминой исходили вдоль и поперёк достаточно лесов за свою недолгую жизнь — от Запретного до тех, что скрывали палатки во время охоты за крестражами, — Гарри почему-то верил, что именно этот, вашингтноский, она оценит. Он был другим. Не колючим и опасным, а… принимающим. В его сырой, моховой тишине таилась не угроза, а спокойная, почти равнодушная мощь. И пусть в его чащобах, помимо вампиров и оборотней, по слухам, водились и иные, более призрачные сущности — духи, тени, тихие голоса старше самых древних деревьев, — сегодня он манил не опасностью, а прохладой и покоем. Но кроме Леса, были и другие точки на карте его новой жизни, которые хотелось показать. Старая кирпичная школа — настолько обычная, скучно-прямоугольная и магловская, что в неё почти невозможно было поверить как в место, где он, Гарри Поттер, проводит свои дни. Если, конечно, забыть на мгновение тот маловероятный, сюрреалистичный факт, что именно здесь он столкнулся с целой семьёй вежливых, цивилизованных вампиров. Или Первый пляж в Ла-Пуш — дикий, каменистый, с ревущим серым океаном и воздухом, напоённым солью и свободой. Возможно, даже дом Калленов — этот стеклянный и светлый замок среди елей, полный воздуха, искусства и тихого, упорядоченного бессмертия. Гарри был почти уверен, что Гермиона пришла бы в восторг от его архитектуры и библиотеки. А ещё… было то плато. Маленькая, плоская вершина горы, куда они поднимались с Эдвардом. Место, где земля кончалась, а небо начиналось прямо под ногами. Где ночью звёзды висели так низко и густо, что казалось, можно протянуть руку и собрать пригоршню холодного сияния. Вид оттуда открывался захватывающий даже в промозглую, затянутую туманом погоду, а уж в такой ясный день, как сегодня… Но здесь в груди Гарри что-то сжалось, став преградой. Он хотел показать это место и в то же время — отчаянно не хотел. Оно было не просто точкой на карте. Оно было их местом. Тихим пристанищем, где слова были лишними, а понимание витало в воздухе, холодном и разреженном. Поделиться им казалось почти предательством — будто он впускал чужого в святилище, стирая ту хрупкую, невысказанную магию, что жила там. Ещё ему дико хотелось познакомить её с ними. С Эдвардом — чтобы она сама увидела того, о ком он так много говорил. С Элис и её заразительной, солнечной энергией. С Карлайлом — мудрым, спокойным, с которым Гермиона, без сомнения, нашла бы общий язык за пять минут, устроив оживлённую дискуссию о сравнительной анатомии или медицинской этике сквозь века. Но навязываться с визитом не хотелось. Он решил позвонить позже, просто предложить встретиться у него, если Эдвард будет свободен. Они вышли, когда солнце, наконец, начало терять свою палящую ярость. Оно клонилось к гряде тёмных елей на западе, окрашивая небо в тёплые, медовые тона. Воздух, ещё недавно плотный и знойный, стал чуть подвижнее, в нём появилась прохлаждающая влажная нотка с океана. Гарри, привыкший к вечным дождям и прохладе, был уверен, что сегодня в Форксе установился исторический рекорд жары. Термометр, конечно, показывал лишь 82,4 по Фаренгейту (те самые сносные 28 по Цельсию), но для его крови, привыкшей за это недолго время к сносным 60 (15°C), это была настоящая тропическая баня. Улицы были пустынны и дышали сонной ленью. Лишь один несчастный подросток, красный как рак, обливаясь потом, косил газон на лужайке перед своим домом. Следующего живого человека они встретили только на перекрёстке. До школы они дошли неспешным, почти ленивым шагом, растянув пятнадцатиминутную дорогу на добрых полчаса. По пути купили мороженое в придорожном киоске — простое, ванильное, тающее на языке. И говорили. Обо всём и ни о чём. О глупостях, о книгах, о планах, которые строились и рушились. А иногда просто молчали. И в этой тишине не было неловкости, лишь глубокое, уставшее понимание — редкий дар, доступный далеко не с каждым. Школа, их цель, предстала перед ними странно безжизненной. Пустая парковка, глухие стены, закрытые наглухо двери. Лишь одинокий автомобиль охранника нарушал это царство тишины. Не было гомона голосов, скрипа рюкзаков, грохота захлопывающихся машин и взрывов смеха. Не было жизни. И эта тишина, вместо ожидаемого облегчения, нагнала на Гарри волну тоски. Он хотел показать Гермионе это место в движении, в гуле, в суете — как фон своей новой, пусть и странной, обыденности. Но сейчас оно выглядело как декорация после окончания спектакля. Мёртвое. Покинутое. Ему вдруг страшно захотелось уйти. Просто развернуться и уйти. Гермиона, словно поймав его настроение, лишь молча кивнула. — Пойдём на Первый пляж? Там сейчас, наверное, прохладнее, — предложил Гарри, чувствуя, как разговор требует смены обстановки, воздуха, простора. Гермиона кивнула с лёгкой улыбкой. Они свернули в ближайший пролесок, скрытый от глаз, и Гарри, почти на автомате, протянул ей руку для двойной аппарации. Жест был настолько привычным, что на мгновение смахнул год разлуки — снова были они, двое насторожившихся беглецов, меняющих локации чуть ли не каждый день. Но на этот раз магия отозвалась не напряжённым рывком, а плавной, почти невесомой волной. Казалось, стоило ему лишь захотеть — и они окажутся где угодно. Но пунктом назначения стал Первый пляж. И он оказался не таким, каким запечатлелся в памяти Гарри: холодным, пустынным, с ревущими, как гнев богов, свинцовыми волнами. Сейчас пляж дышал жизнью. Вдалеке, где полоса песка была шире, резвилась молодёжь, семьи расстилали полотенца, слышался смех и крики чаек. Солнце, уже не палящее, а тёплое и медовое, клонилось к линии горизонта, и ветер с океана приносил не ледяную колючую сырость, а живительную прохладу с запахом йода, соли и водорослей. — Гарри, как здесь красиво! — вырвалось у Гермионы, и её лицо озарилось детской, беззаботной радостью. Она тут же скинула босоножки и, подобрав подол лёгкого платья, побежала к самой кромке воды, где волны лениво лизали песок. Гарри, скинув кроссовки, последовал за ней. Вода была прохладной, заставляя кожу покрыться мурашками, но они быстро привыкли. И следующие полчаса не было ни войн, ни тайн, ни повелителей смерти — были лишь двое взрослых детей, плещущихся водой, пытающихся подставить друг другу подножку на мокром песке и безудержно смеющихся над собственной нелепостью. Когда они наконец вышли, промокшие до нитки и запыхавшиеся, Гарри предложил высушиться. Они отошли под сень высоких сосен на окраине пляжа. Несколько быстрых взмахов палочкой Гермионы — и одежда снова стала сухой и мягкой. Они вернулись на песок, и Гермиона, найдя завалявшийся пластиковый пакет, ловким движением превратила его в небольшой, но уютный плед. Повалившись на него, они лежали, глядя в постепенно розовеющее небо, разморённые солнцем и редким чувством полного покоя. — Знаешь, так хорошо, — тихо проговорила Гермиона. — Впервые за… кажется, вечность, мне не нужно ни о чём думать, ни к чему готовиться, ни за что беспокоиться. Ну, то есть, я беспокоюсь о тебе, но… — Да брось, — беспечно махнул рукой Гарри, не открывая глаз. — Не трать на это нервы. Со мной всё будет в порядке, ты же знаешь. Я же всё-таки Мальчик-Который-Выжил. Много-много-раз. Пока что у смерти со мной явно не складывается, — он усмехнулся, но в усмешке этой была лёгкая, горьковатая тень. — О, ты такой дурак, Гарри, — вздохнула Гермиона, но без упрёка. — Не стоит шутить с этим, ты же сам говорил, что со Смертью шутки плохи. — Да, плохи. Для всех. Кроме меня, пожалуй. Похоже, я его любимчик, — с наигранным высокомерием задрал нос Гарри, стараясь сохранить лёгкий тон. Гермиона рассмеялась: — С чего ты взял? Гарри собирался отшутиться, бросить что-нибудь остроумное и беззаботное, но вопрос застрял в горле, повлёк за собой череду мыслей. Он задумался. Серьёзно. О поступках Хэйдеса. О его словах. О том, как он смотрел на него. И внезапно, с ясностью, ударившей как молния, он действительно это понял. Ему не хотелось бахвалиться — не по-настоящему, — но если отбросить страх и посмотреть холодно… Он был особенным. Не так, как другие жнецы. Хэйдес разговаривал с ним не как с подчинённым, а скорее как с… с кем? С интересным собеседником? С равным? Иногда — с капризным, но любопытным учеником. Он играл с ним, когда был в хорошем настроении. Целовал кольцо на его руке — и да, возможно, иного способа забрать душу не было, но он ведь мог попросить его снять кольцо. Ни разу не попросил. Он залечил тот порез на щеке — пустяковый, почти невидимый. Показал ему свой дом — то странное, вневременное пространство, где, кажется, больше никого не было. Пригласил остаться. Не обременял заданиями, не бросал в самую гущу тьмы. Раскрыл своё имя. И назвал его… своим Танатосом. Чёрт. С такой точки зрения всё действительно выглядело так, будто он, Гарри, по какой-то непостижимой причине был для него не просто слугой. Но почему? Если рассуждать логически — он стал его жнецом, подписал контракт. С чего бы самой Вечности так пылинки сдувать с него, заботиться о его удобстве и… чувствах? — Гарри? — обеспокоенный голос вернул его к действительности. Гермиона приподнялась на локте, вглядываясь в его лицо. — Ты в порядке? — Да, всё нормально, — кивнул он, медленно возвращаясь из водоворота мыслей. — Просто… я вдруг по-настоящему осознал, что он относится ко мне по-особенному. Не так, как к остальным жнецам. Я видел, как он с ними общается. Это… совсем другое. — Но почему? С чего вдруг? — в её голосе прозвучало не только любопытство, но и старая, добрая забота исследователя, сталкивающегося с новой загадкой. — Не знаю, — честно признался Гарри, проводя рукой по лицу. — Может, всё из-за Даров Смерти? Гермиона задумалась, её взгляд стал отстранённым, аналитическим. — В тот год, когда мы всё про них поняли и Волдеморт охотился за Бузиной палочкой… я кое-что почитала. Всё, что смогла найти. Гарри невольно улыбнулся. Его Гермиона. Всегда. — Но я ничего не нашла про то, что собравший Дары становится… рабом Смерти. Ничего подобного. — Думаю, «раб» — не совсем верное слово, если смотреть со стороны, — медленно проговорил Гарри, собирая мысли в кучу. — Скорее, это взаимовыгодная сделка. Просто я в пылу эмоций так назвал себя. В контракте… там много чего прописано в мою пользу. Просто я… не хочу этим пользоваться. Но это уже мой выбор. Гермиона согласно кивнула, принимая его объяснение. — Я пришлю тебе те книги, что находила. Мало ли, может, ты увидишь в них что-то, что упустила я. Что-то, что поможет понять больше. — Спасибо, — кивнул Гарри. — Только, пожалуйста, никому не рассказывай. Никому. И особенно Рону. — За кого ты меня принимаешь? — она фыркнул, но в улыбке не было обиды. — Можно подумать, я тут же побегу доносить на себя в «Ежедневный пророк». — Именно, — рассмеялся Гарри, вспоминая их вечные стычки с репортёршей. — Но если серьёзно… ты знаешь, что на меня можно положиться. Даже если это будет Рон, я не скажу ему ничего, пока ты не разрешишь. Гарри повернулся на бок, чтобы лучше видеть её лицо. — Я знаю. Я говорил с ним пару дней назад, когда был в Лондоне. Я показывал Эдварду Косую аллею, когда он заметил нас в кафе. Кажется, он совсем не злится на меня за то, что я игнорировал его несколько недель кряду зимой. Мы неплохо поболтали, но было все равно немного неловко, — признался Гарри. — Ты же знаешь Рона, он отходчивый, — кивнула Гермиона. — Но что меня интересует куда больше: ты был в Лондоне с Эдвардом? — довольно улыбнулась она, переворачиваясь на живот и опираясь локтями в песок. Гарри почувствовал, как по щекам разливается знакомое тепло. Он смущённо улыбнулся и снова откинулся на спину, прикрыв глаза ладонью, будто защищаясь от солнца. — Да… я просто хотел смотаться, чтобы заказать тебе портключ. Но так вышло, что он поехал со мной. Ну и я решил показать ему Косую аллею. Уверен, такого он за свой долгий век ещё не видел. — Сколько ему лет? — спросила Гермиона, и в её голосе не было ничего, кроме искреннего интереса. — Он родился в 1901-м. Недавно стукнуло девяносто восемь. Но выглядит… на вечные семнадцать, — голос Гарри стал тише, задумчивее. — Ты явно доверяешь ему, если показал такое место, где всегда полно людей. Гарри тут же кивнул, не задумываясь. — Он не такой, каким ты, наверное, представляешь вампира. Его семья… они не питаются человеческой кровью, это их сознательный выбор, которого они придерживаются уже давно. И он… он хороший. По-настоящему. Даже будучи тем, кем является. — Расскажи мне о нём, — просто попросила Гермиона, и в этой просьбе не было допроса, лишь желание понять. — Вообще-то, я очень хочу вас познакомить, — улыбнулся Гарри, всё ещё глядя в небо сквозь полуприкрытые веки. — Думаю, он тебе понравится. И его семья тоже. Ну, кроме Розали, может быть. Она… не слишком жалует чужаков. Но Эдвард… он добрый. И сострадательный, хотя сам в этом сомневается. С ним невероятно интересно говорить — он начитан, эрудирован, видел так много… Думаю, вы бы быстро нашли общий язык. Он умеет себя контролировать, хоть и корит себя за малейшую слабость, и он… он не похож ни на кого, кого я встречал раньше, — закончил Гарри, и его собственные слова, такие простые и такие правдивые, заставили сердце ёкнуть. Гермиона улыбнулась. Она слышала этот тон раньше. В последний раз так, с таким светом в голосе, он рассказывал ей про Чжоу Чанг, кажется, на пятом курсе. — Ты покраснел, — мягко констатировала она. — Неправда, — пробормотал Гарри, чувствуя, как жар поднимается от шеи к самым кончикам ушей. Он натянуто рассмеялся. — Это солнце. Сегодня невыносимо душно. — Он тебе нравится, да? — спросила Гермиона прямо, но без капли насмешки или ехидства. Только тепло и понимание. Гарри замер. Губы его приоткрылись, но звука не последовало. Как она всегда угадывала? Читала его как открытую книгу, знала все его тайные мысли ещё до того, как они успевали оформиться. Так может… открыться? Выложить эту новую, трепетную тайну? Он знал — она поймёт. Не станет смеяться. Поддержит. Возможно, даже поплачет с ним о неразделённости. И с души спадёт ещё один камень. Решиться оказалось проще, чем он думал. Особенно после всего, что уже было сказано сегодня. Он медленно, почти невесомо, кивнул. — Я и сам понял не так давно. Но да… он мне нравится. Сильнее, чем просто «нравится». Я не знаю, как это назвать, — его сердце начало биться чаще, гулко отдаваясь в ушах, и по нарастающему пожару в груди он понял, что краснеет не частично, а весь, с головы до пят. Но этот жар был не от стыда, а от странного, мучительного облегчения. — Иногда мне хочется… чтобы мир исчез. Остались только мы двое. Понимаешь? Гермиона кивнула. Она понимала. Очень хорошо понимала. — Мне хочется делать для него самые простые, самые глупые вещи, лишь бы увидеть, как он улыбнётся. У него… невероятная улыбка. — Голос Гарри стал тише, задушевнее. — И глаза… когда он улыбается, они светятся, как две маленькие золотые звезды, а иногда они превращаются в черные дыры, от которых невозможно отвести взгляд — так сильно они притягивают к себе. «Он влюблён», — с нежной грустью подумала Гермиона, и в её сердце шевельнулась надежда, что эта любовь, пусть сложная, станет для него якорем, силой, которая поможет снести всё остальное. — А он? Что он думает? — осторожно спросила она. Гарри помолчал, собираясь с мыслями. — Не знаю. Иногда мне кажется, что мы оба очень старательно делаем вид, что мы просто хорошие друзья. А иногда… кажется, что я всё выдумываю. Я не говорил ему. У него есть Белла. И он, наверное, по-настоящему влюблён в неё. Гермиона тихо ахнула, и в её взгляде мелькнула искренняя жалость. — О, Гарри… Мне так жаль. Это несправедливо. — Что в жизни вообще справедливо? — философски, с лёгкой горечью, заметил он. — Да, но если кто и заслуживает кусочка счастья в этой несправедливой жизни, так это ты. И он, даже если не знает наверняка о твоих чувствах, должен хоть что-то подозревать. Может, тебе стоит сказать ему? Если ты чувствуешь, что иногда это взаимно… может, это и есть тот самый шанс? — Что? — Гарри удивлённо поднял бровь. — Нет. Я никогда не поставлю его перед таким выбором. Белла… она замечательная. И я не хочу создавать для него такую ситуацию. Неважно, кто в итоге «выиграет». Просто… я не хочу причинять ему такую боль. Заставлять выбирать. — Ты слишком благороден, Гарри, — тихо сказала Гермиона, глядя на облака, окрашивающиеся в персиковые и лиловые тона. — Всегда думаешь о других в первую очередь. Хотя я тебя понимаю. Я бы, наверное, тоже не смогла. — Вот видишь? Нам просто не хватает эгоизма. И смелости. Ты ведь так и не сказала ему? — мягко перевёл он тему. Гермиона выдохнула, и в её взгляде промелькнула тень старой, знакомой боли. — Нет. Гарри ничего не ответил, просто положил руку поверх её ладони на песке. Они лежали так, пока солнце почти не коснулось воды, окрасив океан в цвет расплавленного золота. Возвращались они уже в прохладных сумерках. Гарри переместил их обратно в тот же пролесок за школой. — Кажется, ты стал сильнее, — заметила Гермиона. — Ты даже палочку для аппарации не доставал. — Отчасти да, — кивнул Гарри. — Но ещё я кое-чему научился здесь. Один шаман, Шиай, показал мне основы беспалочной магий. Это… по-другому. А сейчас другой, из племени квилетов, учит меня перевоплощению. — Анимагия? — Не совсем. Они называют это «воин-дух». Считают себя оборотнями, но это не ликантропия в нашем понимании. Волк для них — тотем, защитник. Ни палочки, ни заклинаний. И в этом облике они… гораздо сильнее. — Ты молодец, — сказала Гермиона, и в её голосе звучала искренняя гордость. — Когда ты уезжал, я боялась самого худшего. Думала, ты бросишься в омут с головой, будешь искать опасности, чтобы заглушить боль. А ты… обустроился. Учишься в школе. Осваиваешь новую магию. Завёл друзей… пусть и вампиров, — она улыбнулась. — Я недооценила тебя, Гарри. — Ой, да ладно, — смущённо отмахнулся он, но её слова согрели его изнутри. — Мне просто было скучно, в школу подался от нечего делать, а про вампиров я и не догадывался сначала. Подумал, что Каллены — потомки вейл или что-то вроде. Гермиона залилась таким звонким, беззаботным смехом, что несколько прохожих на другой стороне улицы обернулись. Но им было плевать. Им было хорошо. Просто хорошо. Весь мир со своими проблемами мог подождать. Хотя бы до завтра. Как только они переступили порог дома, Гарри, как и обещал себе, набрал номер Эдварда. Голос звучал в трубке знакомо-спокойно, и Гарри, улыбаясь, пригласил его завтра, упомянув, что хочет познакомить со своей лучшей подругой. Эдвард, конечно, согласился. И тогда какой-то внутренний бес, жаждущий самоистязания, дёрнул Гарри за язык: — Можешь взять с собой Беллу, если захочешь. — Конечно, — последовал немедленный, тёплый ответ. — Она будет рада. И только положив трубку, Гарри опустил голову на сложенные на столе руки. Его захлестнула волна противоречивых, смутных чувств. С одной стороны, Белла была его другом, и он был рад её видеть. С другой… — Что случилось? — Гермиона появилась в дверях, мгновенно уловив его настроение. Он поднял голову. — Ничего страшного. Пригласил Эдварда завтра. Познакомиться. — И? — И Беллу. — И-и? — она сложила руки на груди. — Гарри, почему из тебя всегда всё приходится клещами вытаскивать? — Да потому что я и сам не понимаю, ясно?! — вырвалось у него, и он тут же сбавил тон, уставше протерев лицо ладонью. — Я… вроде рад их видеть. Но теперь почему-то жалею, что пригласил её. Понимаю, что причин нет. Совсем. Но… — Но есть очень субъективная причина, — мягко закончила за него Гермиона. — Это ревность. — Рев… что? — Гарри удивлённо моргнул. — Вспомни, что ты чувствовал, когда видел Чжоу с Седриком? Или Джинни с Дином Томасом? — Я… — он задумался, — чувствовал досаду. Было грустно. Гермиона подсела к нему на край кровати и взяла его руки в свои, её взгляд был тёплым и понимающим. — А сейчас ты чувствуешь то же самое, когда видишь Эдварда с Беллой? Что происходит внутри, когда ты видишь, как они… ну, целуются, например? Гарри замер, мысленно прокручивая воспоминания. — Они… не целуются. По крайней мере, не на людях. Белла скромная, а Эдвард… он джентльмен. Они держатся за руки, обнимаются. Но… да, я понял, о чём ты. Наверное, это она и есть. Ревность. Он вспомнил, как на днях видел, как Эдвард нежно поцеловал Беллу в лоб — жест заботливый, почти отеческий. И в тот миг его пронзила острая, жгучая зависть. А потом, позже, он сам получил такой же лёгкий, невесомый поцелуй в висок. И его сердце готово было выпрыгнуть из груди от счастья. Он подумал: а что, если бы он стал свидетелем настоящего, страстного поцелуя? Завидовал бы? Или умер на месте? Может, и воскрес бы, если бы Эдвард когда-нибудь поцеловал его хотя бы вполовину так же пылко. Но это были лишь фантазии. Опасные, сладкие, сводящие с ума фантазии. Пора было остановиться. Пока он окончательно не потерял голову от этой безнадёжной, тихой любви.

***

Жара на следующий день выдалась такая же сухая и неумолимая, как и вчера. Оба обитателя дома-у-самого-леса как следует выспались и встали только после обеда. Гермиону ночью настиг неумолимый джетлаг, и полночи она ворочалась на простынях, которые казались то ледяными, то раскаленными, не в силах уснуть. В конце концов она сдалась, взяла из своей сумки книгу «для легкого чтения» и уснула только в седьмом часу утра, когда солнце давно встало и наступил новый день, а том так и остался лежать раскрытым у нее на груди. Во втором часу они не торопясь позавтракали и помыли за собой посуду, обсуждая последние события из мира магглов, к которому Гарри теперь тоже стал причастен. Ложки звенели о блюдца, а за окном гудели пчелы, и в этой обыденности было что-то невероятно ценное. Он пригласил гостей к семи часам, а до них была еще куча свободного времени, так что им нужно было чем-то себя занять. Гарри с легким волнением показал Гермионе, чему он научился в беспалочковой магии, заставляя предметы парить в воздухе чуть менее уверенно, чем хотелось бы. Затем они вместе прогулялись по лесу, начинавшемуся за домом Гарри. Тропинка была узкой, и ветви порой задевали плечи, оставляя на одежде следы пыльцы. Они и сами не заметили, как сделали крюк вокруг города и вышли к океану. На этот раз пляж был совсем безлюдный, так что они трансфигурировали свою одежду в купальник и плавки и вдоволь накупались в едва теплой воде. Но на улице снова была жара, так что пары минут на суше под палящим солнцем хватало, чтобы отогреться и вновь кинуться в синие воды океана. За несколько часов на пляже они успели немного устать и проголодаться, и даже немного загореть — кожа Гарри покрылась легким розоватым румянцем, — так что было решено возвращаться домой. В этот день не было ни серьезных разговоров о важном, ни устрашающих проблем, так что они оба просто наслаждались беспечным летним днем. Мерлин знает, когда еще они смогут себе такое позволить. А едва вернувшись домой, Гермиона, всегда чувствовавшая время с точностью до минуты, поняла, что им уже пора готовиться к ужину. Гарри возразил ей, что у них еще достаточно времени, чтобы поваляться на диване, но Грейнджер была неумолима. Она отправила Гарри в душ, и сама занялась тем же — повезло, что в доме было две ванных комнаты. И если Гарри вылез оттуда уже через десяток минут, весь взъерошенный, как мокрый птенец, с каплями воды, застревавшими в непокорных вихрах, то сама она просидела там как минимум полчаса. Зато вышла оттуда совершенно отдохнувшей и посвежевшей. Волосы уже были убраны в незатейливую, но элегантную прическу, а на лице было немного косметики, лишь подчеркивающей естественный румянец. — Господи, Гарри, мне кажется тебя надо познакомить с парикмахером, — вздохнула она, глядя на буйную неуправляемую растительность на голове друга, ища в своем бездонной сумочке средство для укладки волос. Ее пальцы привычно рылись среди книг и свертков, пока не нащупали нужный флакон. — Не поможет, — возразил Гарри, отряхивая голову, отчего темные пряди встали дыбом еще больше. — Просто станет торчать во все стороны еще сильнее. Только Элис удалось однажды как-то приструнить это гнездо во время школьного бала. В итоге через десять минут тщетных попыток приструнить эту неуправляемую шевелюру, она сдалась. Времени оставалось действительно не так много, а еще нужно было накрыть стол как минимум на троих. Из имевшихся у Гарри продуктов они приготовили мясной пирог, легкий салат и лимонад. По мнению Гарри, этого вполне должно было хватить для легкого дружеского ужина. Он то и дело поглядывал на часы, и каждый раз, когда стрелка приближалась к семи, у него в животе шевельнулась тревожная бабочка. Как раз без пяти семь в дверь постучали — три четких, почти музыкальных удара. Гарри, со слегка заходящимся сердцем, пошел открывать дверь. Гермиона заставила его одеться прилично («Нет, Гарри, никто не надевает шорты на ужин»), даже трансфигурировала его единственные черные брюки в более легкие летние, так что теперь он чувствовал себя немного глупо и скованно. Кто вообще придумал ходить в брюках по собственному дому в такую жару? Гарри казалось, если бы не Охлаждающие чары, он бы уже трижды сварился в них. Сама она убрала волосы в незатейливую прическу и надела чудесное голубое платье, которое мягко колыхалось при каждом движении. Гарри открыл дверь — и дыхание у него сперло. Всё его тщательно собранное спокойствие рассыпалось в прах. Эдвард был великолепен. Теперь он был бесконечно благодарен всеведающей Гермионе, заставившей его надеть эти проклятые, душащие в жару брюки. Потому что иначе он чувствовал бы себя полнейшим неряхой на фоне этой картины. Эдвард стоял на пороге в белой льняной рубашке с едва уловимой светло-серой полоской, рукава которой были небрежно, но идеально закатаны до локтей, открывая бледную, гладкую кожу предплечий. Серые брюки сидели на нем безупречно, подчеркивая длину ног. Он был не просто обворожителен. Он был прекрасен — живое воплощение холодной, невозмутимой элегантности, от которой сердце Гарри сделало болезненный перекат в груди. И Белла, прости его Господи, в своем простом зеленом платье с робкой улыбкой на губах просто терялась на его фоне, словно тень от статуи. Ее присутствие Гарри почти не зарегистрировал, его взгляд был пригвожден к золотистым глазам вампира, которые в последних лучах заката светились, как живой янтарь. В воздухе между ними на мгновение повисла неловкая, пульсирующая тишина, которую Гарри слишком поздно осознал и поспешил нарушить. Черт. Кое-как надо было срочно отлипнуть от этой ожившей картинки. И промыть себе мозги с мылом за такие мысли. Он почувствовал, как по его щекам разливается жар, и надеялся, что в полутьме прихожей это не так заметно. — Эм, привет, — неловко поприветствовал он их, отступив на шаг, чтобы впустить гостей внутрь. Все трое обменялись любезностями, и Гарри проводил их на кухню, где еще хлопотала Гермиона. Белла принесла с собой небольшой ягодный торт, который было решено пока поставить в холодильник. Ее пальцы ненадолго коснулись Гарри, передавая прохладную форму, и он машинально улыбнулся ей в ответ. — Ребята, это Гермиона Грейнджер, моя лучшая подруга. Гермиона повернулась к ним, откладывая на стол стаканы, и едва не вскрикнула, увидев Эдварда. Стакан в ее руке дрогнул, и лед звонко стукнулся о хрусталь. — Сед… Гарри тут же готов был треснуть себя по лбу. Они столько говорили с ней об Эдварде, и он совершенно забыл упомянуть, что тот практически полная копия Седрика Диггори. Вот же идиот. — Нет, Гермиона, это не Седрик. Прости меня, я совершенно забыл тебя предупредить. Это Эдвард. Эдвард Каллен. Гермиона от шока прикрыла рот ладошкой. Ее глаза, широко распахнутые, бегали по чертам лица Эдварда, выискивая и не находя отличий. В воздухе повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь тиканьем часов. — Прошу меня простить, — начал Эдвард, подойдя ближе, — я совершенно не хотел вас напугать. Я знаю, что похож на вашего друга, но, к сожалению, не знаю причины этого сходства. — Его голос был тихим и бархатистым, полным искреннего сожаления. — Нет, нет, — покачала головой девушка, беря себя в руки и опуская руку. — Это ты прости меня за такую реакцию. Можно на ты, просто Гермиона. — Она протянула руку, и Эдвард аккуратно ее пожал. Его прикосновение было прохладным и твердым, но не неприятным. — Тогда просто Эдвард, — очаровательно улыбнулся он. Улыбка, мягкая и мгновенно располагающая, коснулась его губ и на мгновение смягчила безупречные черты лица. Его голос, бархатистый и глубокий, прозвучал как нота виолончели и тут же, безвозвратно, отпечатался в ее сознании. В совокупности с внешностью, действительно достойной вейл и заставляющей вспомнить античные изваяния, Гермиона одним интуитивным, резким озарением поняла, почему Гарри понравился этот вампир. И сама себе тут же, непроизвольно, улыбнулась, поймав на этой мысли. Но через долю секунды она внутренне сжалась, легкая паника скользнула по спине: не воспримет ли он эту улыбку как кокетливую? Она поспешила перевести взгляд на его руки, все еще сжимающие ее пальцы в прохладном, вежливом рукопожатии. — Кто такой Седрик? — тихо спросила Белла у Гарри, и он, не отрывая взгляда от Эдварда, обещал, что расскажет ей позже. — А ты, должно быть, Белла? — обратилась к ней Гермиона уже гораздо более спокойная, переведя дыхание. — Белла Свон, — кивнула она и тоже протянула руку, пожатие которой было теплым и немного нервным. Гарри рассадил гостей за круглый стол, предложил Эдварду железного вина, которое он уже дарил Калленам ранее, разлил девушкам холодного лимонада и вообще был таким примерным и радушным хозяином, что стало тошно от собственной наигранности. И точно, совершенно и абсолютно неловко даже смотреть в сторону Эдварда, когда он так откровенно залип на него у порога. И особенно после того, как он признался Гермионе в своих чувствах к нему, и после того, что произошло в доме Блэков на площади Гриммо. Он сел рядом с ним, чтобы не встречаться с ним взглядами в течение вечера, и теперь об этом пожалел. Его тонкий, ненавязчивый запах — смесь свежего горного воздуха, влажного мха и чего-то неуловимо-металлического — коснулся его носа, и Гарри едва не потянулся за ним следом, проклиная себя и все на свете. Эдвард никогда не пользовался парфюмом, и этот запах был его собственным, а это было в тысячу раз хуже. И прекраснее. Гарри едва повернул голову в его сторону и заметил кольцо, подаренное им, на среднем пальце левой руки, держащей бокал с вином. А еще — что несколько голубоватых вен располосовали его бледные руки от костяшек пальцев до запястья и ниже, к локтю, скрываясь дальше под рукавом рубашки. Они казались нарисованными тончайшей кистью на мраморе. Подумалось вдруг, а продолжаются ли эти вены там, под рубашкой? Может, они идут до самого плеча или выше? Гарри захотелось на это посмотреть. Провести пальцами по ним, почувствовать их рельеф под гладкой, холодной кожей. Будут ли они такими же твердыми, как остальное его тело, или промнутся под теплом его рук? Гарри сглотнул скопившуюся слюну и отвернулся, заставив себя отвлечься, уставившись на тарелку с салатом, где огурец лежал рядом с помидором, образуя нелепый контраст красного и зеленого. Белла разговаривала с Гермионой, задавала ей разные вопросы про ее обучение в Хогвартсе, про то, кем она собирается работать теперь, когда окончила школу. Ее голос звучал чуть громче обычного, заполняя неловкие паузы. Вроде бы никто ничего не заметил. Гарри продолжил жевать свой салат, почти не чувствуя его вкуса. Вечер, казалось, проходил хорошо. Гораздо лучше, чем ожидал Гарри. Хотя он вообще не знал, чего от него ожидать. Но он пока успешно избегал взгляда Эдварда, а Белла — умничка — была непривычно разговорчива сегодня и поддерживала разговор за столом. Эдвард тоже поддерживал светскую беседу, когда его спрашивали, но сам, казалось, был мыслями где-то в другом месте и вообще был непривычно тих. Он лишь изредка подносил бокал к губам, делая вид, что пьет, а его взгляд то и дело скользил по комнате, по лицам, и на мгновение — так показалось Гарри — задерживался на его руках, лежащих на столе. Гермиона как раз закончила рассказывать, как они создали Отряд Дамблдора и учили школьников тренировать их магию, как Белла снова уточнила про Седрика. За столом воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене. Гарри почувствовал, как под столом его колено непроизвольно дёрнулось. — Простите, я ляпнула что-то не то, да? Тогда просто забудьте, что я спросила, — проговорила Белла, и ее щеки залила краска смущения. — Да нет, все нормально, — ответил Гарри, заставляя свой голос звучать ровно. — Седрик был моим другом. Он учился на пару курсов старше нас, поэтому мы мало общались, но он очень помог мне, когда я был на четвертом курсе. Мы участвовали в одном Турнире, и хотя он был моим соперником, мы стали хорошими друзьями. Он поддерживал меня весь мой четвертый курс. — Гарри опустил голову, разглядывая узоры на скатерти, и понял, что Гермиона взяла его за руку в знак поддержки и, наверное, извинения за то, что ее тогда не было рядом. Ее пальцы были теплыми и слегка шершавыми от постоянного контакта с пергаментом. — Но потом он умер. Его убили из-за меня. — Что? — изумленно прошептала Белла. — Извини меня, Гарри, я не хотела… — Ничего страшного, — он качнул головой, но поднять глаза все еще не мог. — Мы же говорили об этом, помнишь? — обратился к нему Эдвард и положил руку ему на плечо. — Ты не виноват в этом. Это не твоя вина. И его рука — твердая, прохладная даже сквозь футболку — стала оплотом его, Гарри, спокойствия и уверенности, что все действительно в порядке. Он не виноват. Это прикосновение, такое простое и весомое, помогло собраться и взять себя в руки. Холодок от ладони Эдварда медленно растекался по его плечу, успокаивая и отрезвляя. — Все в порядке, — кивнул он, заставив себя улыбнуться, и наконец поднял взгляд, встретившись глазами сначала с Гермионой, а потом, на долю секунды, с Эдвардом. В золотистых глазах вампира он увидел не жалость, а понимание и тихую, безмолвную солидарность. — Кто-нибудь хочет торт?

***

Гермиона подловила Беллу у ванной комнаты, куда та ходила, чтобы освежиться. Эта девушка, такая простая и милая на первый взгляд, теперь казалась ей куда взрослее и мудрее, когда они познакомились чуть ближе. Капли воды сверкали на ее шее, как роса. — Жарковато сегодня, да? — спросила Гермиона, слегка обмахиваясь ладонью. Белла кивнула, вытирая влажные ладони о подол платья. Она казалась немного печальной, уголки ее губ были опущены. — Извини, что спросила про вашего друга. Я бываю очень неловкой, хотя обычно больше в физическом плане, а не в разговорах. Гарри еще расстроен? — Не думай об этом, это было давно. Гарри часто цепляется за прошлое, просто по-другому он не может. Пока. Я хотела бы с тобой поговорить. — Конечно, — кивнула Свон, и в ее глазах мелькнула тень беспокойства. Гермиона пригласила ее в свою временную комнату и закрыла дверь, а затем незаметно взмахнула палочкой и наложила Заглушающие чары. Воздух в комнате на мгновение загустел и задрожал, как поверхность воды от брошенного камня. — Я наложила Заглушающие чары, Эдвард нас не услышит. Возможно, разговор будет малоприятным, но я хочу, чтобы ты была честна со мной. Но можешь и остановить меня, если тебе что-то не понравится. Белла настороженно кивнула, обняв себя за плечи, будто ей внезапно стало холодно. Гермиона присела на край кровати и похлопала ладонью рядом с собой, приглашая девушку присоединиться. Пружины слегка заскрипели под ее весом. — Гарри рассказал мне, что у вас уже был похожий разговор, так что я сразу начну с главного. Ты знаешь о вампирах и о волшебниках, и знаешь, что это может закончиться большой неприятностью для тебя и для нас всех. Белла резко вдохнула, и ее грудная клетка взметнулась под тонкой тканью платья. Она тут же кивнула, не в силах вымолвить слово. — Гарри рассказал мне, что вам нельзя рассказывать обычным людям про магию и показывать ее нам. И что если там, наверху, об этом узнают, то они могут прийти за мной и стереть мне память, а у Гарри будут проблемы. — Ну, в общих чертах, да, — кивнула Гермиона, плетя пальцами бахрому на одеяле. — В Америке с давних пор жесткие законы в отношении всего, что касается связи с магглами, они остались еще со времен салемских судов. Хотя сейчас некоторые законы изменили, и никто не станет ломать палочку Гарри, для тебя последствия останутся прежними — твою память сотрут, и я не уверена, что министерские сотрудники будут кропотливо искать и менять твои воспоминания, связанные с магией, одно за другим. Вероятно, они просто сметут все подчистую, начиная с появления Гарри в городе. А может, и с твоего приезда сюда. Белла подняла свои испуганные оленьи глаза на Гермиону, и та поняла, что слегка перегнула палку. Взгляд девушки стал стеклянным от навернувшихся слез. — Я не хотела тебя пугать, извини. Но, тем не менее, это может оказаться правдой. Очень грустной и неприятной правдой. Поэтому тебе нужно решить, хочешь ли ты рискнуть и знать все или сделать трудный выбор и быть в неведении? Гермиона отвернулась и встала к окну, выходящему к улице. За стеклом сгущались сумерки, окрашивая небо в лилово-синие тона. — Я знаю, какой это тяжелый выбор, и сама прошла через нечто похожее. — Ты выбрала стереть себе память о чем-то важном? — голос Беллы прозвучал совсем тихо, почти шепотом. Гермиона обернулась к Белле. В ее карих глазах отражался последний свет уходящего дня. — Нет. Я стерла память своих родителей о себе, чтобы спасти их от войны, в которую меня затянуло. Они сейчас живут где-то в Австралии и понятия не имеют, что у них есть дочь. Белла приложила руки ко рту от ужаса в жесте, похожем на молитву. Но молитвы Гермионе не помогали никогда. — И как ты справляешься с этим? — Тяжело. Я собираюсь найти их, когда всех Пожирателей Смерти поймают и упекут за решетку, но когда это случится, кто знает? По крайней мере, мне спокойнее от мысли, что Пожиратели не найдут их там. — Это ужасно. Мне очень жаль, — тихо пробормотала Белла, глядя на свои руки, сжимающие юбку платья так, что костяшки пальцев побелели. — Спасибо. Но тебе придется сделать такой же нелегкий выбор, как и мне когда-то. Гарри твой друг, я знаю, но подумай, стоит ли знание о нем как о волшебнике твоей памяти об Эдварде? — Я понимаю, да, — кивнула Свон, глубоко вздохнув. — На самом деле я думала об этом несколько дней. И Гарри сказал, что мне не обязательно забывать о нем полностью, да? Что я могу помнить о нем, что он мой друг, но забуду только о магии, верно? — Да. Без должной скромности могу сказать тебе, что я отлично владею этим заклинанием, и я смогу избирательно удалить и изменить твои воспоминания. Ты даже не почувствуешь, что что-то не так. — Но если я стану вампиром, мне ведь будет необязательно забывать об этом, так? Я стану частью вашего мира, и его законы будут распространяться на меня по-другому. Как на вампира, а не как на человека. — Ты хочешь стать вампиром? — удивилась Гермиона, слегка откинув голову. — Я хочу быть с Эдвардом, — впервые за вечер твердо и уверенно ответила Белла. — Я люблю его, и хочу провести с ним вечность. — Мне кажется, ты не совсем понимаешь, что такое вечность, — тихо, с легкой дрожью в голосе, ответила Гермиона. Она сложила руки на коленях, пальцы переплелись так туго, что суставы побелели. — Вечность быть вампиром… это не романтичная сказка. Это вечный голод, который точит изнутри, как ржавчина. Это наблюдать, как мимо проходит время, люди, целые эпохи, а ты остаешься застывшим слепком самого себя. Это потеря всего, что делает жизнь… живой. — Не беспокойся об этом, — голос Беллы прозвучал приглушенно, словно доносясь из-за толстого стекла. Она отвернулась к окну, в темнеющее небо, и ее профиль в сумерках казался хрупким и беззащитным. — Эдвард тоже против. Он говорит, что проживет со мной всю мою человеческую жизнь, до последнего вздоха, до последней морщинки. — Она горько усмехнулась, и этот звук был похож на треск тонкого льда. — Но я буду взрослеть. Стареть. Седеть и дряхлеть. А он… он навечно останется вот таким. Совершенным. Неподвижным. Как он не понимает? Это будет настоящий ад! Он твердит, что не хочет забирать мою душу, обрекать на вечные страдания… — Голос Беллы сорвался, превратившись в страстный, почти яростный шепот. — Но он не понимает! Не хочет понять, что без него моя жизнь, моя человеческая жизнь, все равно рассыплется в прах и пепел! Я не могу дышать, не думая о нем. Не могу представить завтрашнего дня, где его нет. Понимаешь? Это уже не жизнь, это ожидание. Ожидание конца или… или чуда. Гермиона взглянула на Беллу. В сгущающейся полутьме комнаты их взгляды встретились и сцепились. Один — отчаянный, влажный от непролитых слез, полный такого надрыва, что от него сжималось сердце. Другой — спокойный, умудренный опытом иной, не менее страшной потери, и полный глубочайшего, щемящего сожаления. Молчание растянулось, наполнилось гулом вечерних цикад за окном и тяжестью невысказанного. — Я могу тебя понять, — наконец, очень мягко сказала Гермиона, как будто боясь спугнуть хрупкое доверие между ними. — Я знаю, что значит влюбиться… так, что мир переворачивается с ног на голову, а все остальное теряет цвета и смыслы. Знаю, как это — потерять голову. Но, Белла… — Она наклонилась вперед, и ее карие глаза в темноте казались почти черными, серьезными. — Умоляю тебя. Как бы сильно ты его ни любила, не позволяй этой любви сожрать тебя целиком. Не позволяй ей разрушить то, кто ты есть. Ты всегда должна оставаться цельной. Ты — не его часть, не недостающий фрагмент. Даже если сейчас кажется, что вы — две половинки одного целого… Будь готова к тому, что тебе придется однажды, если что-то пойдет не так, снова стать целым. Самостоятельным и полным. Не позволяй себе рассыпаться в прах, если однажды его не станет рядом. Иначе… иначе ты потеряешь все, включая саму себя. — Что?.. — прошептала Белла. Она смотрела на Гермиону широко распахнутыми глазами, в которых отражалось чистое, неподдельное изумление, словно та говорила на забытом древнем языке. Да Гермиона и сама слегка внутренне вздрогнула от собственных слов. Не сказать, что у нее был обширный личный опыт в подобных душераздирающих драмах, но, глядя сейчас на это юное, искаженное болью и страхом лицо, она каким-то глубинным, почти материнским инстинктом поняла. Поняла, что Эдвард — это не просто любовь для Беллы. Он — ось, вокруг которой вращается ее вселенная. И если эту ось выдернуть, мир рухнет, и девочка разобьется среди обломков. Может, со временем она и соберет осколки обратно, склеит их золотой смолой памяти. А может, и нет. Но Гермиона отчаянно надеялась, что ее слова, как семена, упадут в трещиноватую почву этой души и пустят там корни. Надеялась, что Белла сможет однажды разглядеть в отражении зеркала не тень вампира, а себя. Ценную саму по себе. Это было нужно ей. Видит Мерлин, как было нужно. — Просто… попробуй научиться любить себя первой, хорошо? — Гермиона позволила себе небольшую, теплую, чуть усталую улыбку. Уголки ее губ дрогнули. — Поверь, здоровая, тихая любовь к себе — это не эгоизм. Это фундамент. И он еще никому не мешал выстроить что-то по-настоящему прочное. — В том числе и мне самой, — мелькнула у нее в голове горько-сладкая мысль. — Хорошо… — выдохнула Белла. Ответ прозвучал не как согласие, а скорее как автоматическое эхо, заученная формула вежливости. Она все еще была слегка растеряна, ее мысли явно метались где-то далеко. Но потом она медленно, осознанно кивнула, и в ее взгляде появилась тень решимости. — Гермиона? — Мм? — та откликнулась, уже чувствуя наступление финальной, самой тяжелой части разговора. — Сотри мои воспоминания о магии. Пожалуйста. Пока они… пока они никому не навредили. И пока я сама не начала бояться того выбора, который мне придется сделать. Гермиона задержала дыхание на секунду, затем так же медленно и четко кивнула. В ее движении была тяжесть ответственности и тихое уважение к мужеству этой хрупкой с виду девушки. — Это мудрое и очень смелое решение, — сказала она тихо, но твердо. — Давай займемся этим завтра утром, когда мы обе будем свежими и собранными?

***

Тем временем на кухне Гарри не мог найти себе места — ни физического, ни душевного — чтобы не натыкаться взглядом на Эдварда. Воздух между ними гудел напряжением, невидимым и плотным, как смола. Пока девушки отсутствовали, он механически убрал грязную посуду в раковину и теперь стоял посреди комнаты, потерянный, не зная, куда деть руки, взгляд, мысли. Он чувствовал себя маятником, чья траектория неизбежно вела к одной точке — к нему. На столе рядом с ним вдруг оказался полупустой бокал с железным вином, темно-рубиновым, почти черным в сумраке кухни, и Гарри с горьким прозрением понял, что сам загнал себя в эту ловушку, этот тесный круг из собственного напряжения и его пронизывающего присутствия. — Что-то случилось, Гарри? — спросил Эдвард из-за его плеча. Его голос был тише обычного, но от этого каждое слово звучало отчетливее, будто произнесенное прямо в самое ухо. — Ты весь вечер меня избегаешь. Буквально выстраиваешь стены из воздуха. Собрав в себе остатки храбрости, Гарри повернулся, сделав настолько непринужденный вид, на который только был способен — расслабленные плечи, легкая полуулыбка. Искусственная небрежность, давящая грузом. Оказалось, что Эдвард стоит не так близко, как он думал, и Гарри даже немного выдохнул от напряжения, но это облегчение было мимолетным, как вздох утопающего перед новой волной. — Нет, с чего ты взял? — Голос прозвучал чуть хрипло. — За весь вечер ты ни разу не посмотрел на меня. — А это обязательно? — с вызовом взглянул Гарри прямо в янтарные, смеющиеся и в то же время невероятно серьезные глаза и понял, что пропал. Эдвард был умнее, хитрее, он вел эту игру на десятилетия раньше. А он, Гарри, так легко, так предсказуемо повелся, как мотылек на пламя. Гарри тут же смущенно отвел взгляд, уставившись в темное пятно вина на дне бокала. Эдвард тихо рассмеялся — звук, похожий на перекат гладких камней в глубине пещеры. — Я не хотел тебя смущать, но, признаюсь, каждый раз это доставляет мне какое-то извращенное удовольствие, — с улыбкой на губах, теплой и колючей одновременно, признался Эдвард. — Видеть, как вспыхивает твоя кровь под кожей. Слышать, как сбивается этот бешеный, живой ритм. — О, так тебе нравится дразнить меня? — наигранно вспыхнул Гарри, чувствуя, как жар поднимается от груди к шее, к щекам. — Может быть. Да, — подтвердил Эдвард с чересчур довольной, откровенно-провокационной улыбкой на губах. Но это была искренняя улыбка, живая и настоящая, которая так нравилась Гарри, заставляла что-то щемить глубоко внутри, так что он ничего не мог с ней поделать. Он не хотел стирать ее с лица Эдварда, даже если это означало проиграть их маленькое, безумное сражение, где ставкой было его самообладание. Неожиданно голова Эдварда резко задралась кверху, словно улавливая далекий звук, и его обеспокоенный, мгновенно отрешенный взгляд тут же вернулся к Гарри. — Я не слышу Беллу и Гермиону. Тишина. Абсолютная. — Это Заглушающие чары. Я попросил Гермиону поговорить с Беллой насчет стирания памяти о магии, которую она видела. Правда, я не думал, что она решит сделать это сейчас, — пояснил Гарри, и тело Эдварда тут же заметно расслабилось — невидимая стальная пружина внутри него слегка ослабла. — Да, Белла говорила мне об этом. И честно говоря, я рад этому. И был бы рад, если бы стерли ее воспоминания о вампирах, — он оперся о столешницу напротив окна, и его профиль на мгновение очертился серебристым светом наступающих сумерек. Он снова взял свой бокал, допивая остатки темной влаги одним плавным, беззвучным залпом. Гарри умолял себя не смотреть за дернувшимся в такт глотку кадыком, за игрой мускулов на его шее, но проиграл эту битву еще до ее начала. Это было гипнотическое, роковое движение. — Почему ты этого так хочешь? — спросил Гарри, заставляя себя говорить. — Потому что так я смог бы оградить ее от опасности. От Вольтури. Если они узнают про нее, про ее знание… никто не обойдется выговором и стиранием памяти. Они либо убьют ее, либо обратят. Оба варианта ужасны и недопустимы. Для меня. — В его голосе прозвучала сталь, холодная и беспощадная. — Я… пожалуй, могу тебя понять, — задумчиво кивнул Гарри, чувствуя знакомую тяжесть ответственности за чужую жизнь. — И все же она любит тебя, так почему бы не дать ей прожить безопасную — долгую — жизнь рядом с тобой? Я уверен, если бы ты попросил, Карлайл обратил бы ее для тебя. — Потому что я не хочу этого, — произнес Эдвард то, о чем думал последние несколько дней, недель, возможно, лет. В его словах не было сомнения, только тихая, неизменная решимость. — Я не хочу быть причиной ее погибели. Даже если это погибель в вечность. Две параллельные морщинки снова прорезали его чистый, мраморный лоб между бровей, и Гарри захотелось, безумно, иррационально захотелось провести по ним пальцами, чтобы разгладить, сгладить эту боль. Конечно, это бы ничего не решило. Это было бы просто прикосновение. Поэтому он оставил все, как есть, сжав пальцы в кулаки. Вместо этого он долил Эдварду еще вина и, движимый внезапным порывом, интереса ради достал еще один бокал и наполнил его всего на два пальца — рубиновой тьмой, пахнущей металлом и тайной. Прошло лишь несколько дней с того раза, как они пили вино в доме на площади Гриммо, и вот — они снова тут. Кажется, это начинало входить в привычку. Гарри понюхал бутылку. Понравится ли ему, Гарри, на вкус это, которое отдает железом и кровью, солью и воспоминаниями? Эдвард проследил за ним слегка заинтересованным, изучающим взглядом и заметил легкое, почти незаметное колебание юноши, поднесшего бокал ко рту. Но уже через секунду Гарри сделал решительный глоток, подержал вино во рту, пытаясь распробовать все оттенки вкуса — терпкость, сладость, глубокую, первобытную минеральность — и с громким гулом проглотил. Ему казалось, что он испил чистой, старой крови из какого-то ужасающего, древнего источника, слегка разбавленной ягодами для сладости. Такая же кровь обычно лилась из его носа или из треснутой губы, когда жизнь решала, что ему слишком спокойно живется на свете. Неплохо. Но вкус действительно на любителя. На того, чьи вкусы отточены веками и голодом. Но в прошлый раз было определенно лучше. Эдвард завороженно наблюдал, как язык юноши — розовый, живой, влажный — аккуратно слизал остатки вина с уголков губ, оставив их блестящими. — И как тебе на вкус? Взгляд Гарри поднялся к нему и стал осмысленнее, будто он вынырнул из темного моря своих размышлений на поверхность реальности, где стоял Эдвард. — Ужасно, — рассмеялся Гарри, коротким, хриплым смехом, откладывая свой бокал на стол со звонким стуком. — Я надеюсь, тебе оно понравилось больше, чем мне, потому что это сделано явно не для людей. То было гораздо лучше, слаще что ли, — задумался Гарри, — точно не отдавало привкусом крови так сильно. — Очевидно, — кивнул Каллен, и в его глазах мелькнула искорка. — Мне оно нравится. То вино было вкусным, но это… ближе мне по природе. — И все же, как думаешь, вампиры способны опьянеть? — спросил Гарри, продолжая старый неоконченный разговор, откидываясь спиной к столешнице, чувствуя, как прохлада столешницы просачивается сквозь тонкую ткань футболки. — Не знаю, никогда раньше не пьянел, — честно ответил Эдвард, его взгляд блуждал по лицу Гарри, по линии его губ. — Хотя иногда во время охоты, в тот редкий, запретный момент, когда пьешь столько человеческой крови, что чувствуешь пресыщение… она кружит голову от удовольствия. Это опьянение иного рода. Темнота, пульсирующая в венах. Возможно, это можно назвать опьянением. — Ты когда-нибудь… — Гарри не закончил вопрос, понимая, что Эдварду, вероятно, будет неприятно это вспоминать, что это вторжение в самую запретную часть его существования. — Чувствовал ли когда-нибудь такое пресыщение? — понял он без слов. — Нет, никогда. Я не позволял себе этого. Но я… слышал об этом в головах других вампиров, ловил отголоски этого безумия. Так что могу себе это представить. Слишком хорошо. Гарри выдохнул горячий, спертый воздух и откинул голову назад, к навесным шкафчикам. Он и не понял, в какой момент спали, испарились Охлаждающие чары, нанесенные Гермионой. Оказалось, что несмотря на вечер и открытые настежь окна, в доме царила удушающая, влажная духота, давящая на легкие. Гарри захотелось с головой нырнуть в ледяную бездну, в холодную ванну, или хотя бы умыться ледяной водой, чтобы смыть с кожи это пекло и напряжение. Эдвард, словно прочитав его мысли — а может, и прочитав, — тут же оказался перед ним. Не было звука шагов, только смещение воздуха, прохладный ветерок. Он положил свои прекрасно-холодные, скульптурные руки на его пылающие щеки, затем одну ладонь переместил на лоб, горячий и влажный, а вторую — на раскаленную, пульсирующую артериями шею, и Гарри почувствовал, будто земля уходит у него из-под ног, растворяется в ничто. С его губ сорвался облегченный, предательский выдох, больше похожий на стон, и ему стало дико, невыносимо неловко за этот звук; он бы ни за что на свете сейчас не открыл глаза, чтобы встретиться взглядом с янтарно-тлеющим, почти черным от какого-то непонятного чувства взглядом Эдварда. — Так жарко, — в оправдание, шепотом, прошептал он, не веря, что это правда, что это происходит. Кажется, однажды у него уже был похожий сон, наваждение, которое начиналось примерно так же, но это было в сотню, в тысячу раз лучше, потому что эти руки, аккуратно, почти благоговейно поглаживающие его лицо, его затылок, этот Эдвард, его дыхание, его присутствие — было настоящим. Плотью от плоти этой безумной реальности. Происходящее сводило с ума. Было безумием. Прекрасным, сладким, невыносимым безумием. Руки, божественно прекрасные, ледяные, сводящие с ума руки Эдварда Каллена с его невозможно длинными, изящными пальцами пианиста сейчас порхали по его лицу, по его раскаленной до бела коже, оставляя на ней свои морозные узоры, тлеющие следы. Каждое прикосновение было одновременно шоком и бальзамом, пыткой и спасением. Гарри ни за что на свете не посмел бы открыть глаза в этот момент. Он горел, а эти руки были единственной его надеждой на спасение от пламени и — одновременно той искрой, той причиной, из-за чего он сгорал. Парадокс, завязанный в тугой, болезненный узел где-то под сердцем. Холодные руки переместились к его затылку и задней части шеи, слегка поглаживая и массируя напряженные мускулы, мизинец легко, почти случайно проник под ворот его футболки, огладив оголенный нерв его позвонка, и Гарри вздрогнул всем телом. Он почувствовал невесомое, прохладное дыхание на своей щеке, у виска — призрачное, но от этого еще более реальное. Эдвард склонился ближе, почти касаясь его кожи, вдыхая его запах, изучая его, как редкий аромат. — Ты пахнешь иначе сегодня, — негромко, низким, бархатным голосом произнес он, посылая волны мурашек, электрических разрядов по спине Гарри. — Солью и солнцем. Океаном и ветром. Как будто впитал в себя весь этот летний день. Гарри слабо, почти незаметно кивнул, не в силах пошевелиться, будто попавший в гипнотическую ловушку, в силки из собственного желания, зверь. Застывший в ожидании. — Мы были на пляже. Вода такая хорошая, хотя все еще прохладная, — тихо, прерывисто ответил Поттер, ловя ртом воздух. — Совсем как твои руки. Эдвард выдохнул — прохладная струя на его кожу — и каким-то шестым чувством, сквозь сомкнутые веки, Гарри понял, что он улыбается. Не просто губами, а всем существом. — А еще ты пахнешь кровью, — тихо, задумчиво добавил Эдвард, и его голос приобрел опасный, медовый оттенок. — Вот здесь. — И Гарри почувствовал, как большой палец, холодный и гладкий, как речной камень, очерчивает контур его губ, скользит по чувствительной коже. Непонятная, глубокая дрожь пробила его тело насквозь, когда палец слегка, почти вопросительно надавил на его нижнюю губу в самом ее уголке, приоткрывая ее. Гарри больше не мог. Не мог думать, дышать, сопротивляться. Его каменное, застывшее тело буквально вдавило его в столешницу кухонного гарнитура, за которую он держался обеими руками, белыми от напряжения, чтобы не упасть к его ногам, не потерять последние остатки контроля. В штанах давно, мучительно стало тесно, и Эдвард не мог не чувствовать это вместе с ним, не слышать бешеный гул крови, не видеть эту перемену. Он был вампиром. Он знал всё. Что же они творят?! На какой безумной, шаткой грани балансируют? Это было гораздо прекраснее, чем любой сон. Реальнее. Страшнее. Гарри слегка, с невероятным усилием, приоткрыл глаза, борясь с неведомой силой, что уговаривала сладкими, темными речами оставить их закрытыми и позволить произойти всему, что до́лжно, что неизбежно. Он поднял взгляд затуманенным, потемневшим зрачком из-под влажных ресниц и встретился с горящим, но значительно потемневшим, почти черным от непрочитанной эмоции взглядом Эдварда. Взглядом, в котором не было смеха, только концентрация, глубина и что-то еще… голод? Изумление? Борьба? Губы юноши слегка приоткрылись, и горячий, живой кончик языка — быстрый, как молния, и нежный, как прикосновение бабочки — провел короткую, влажную дорожку по подушечке пальца вампира. Всё. Всё тело превратилось в один сплошной, оголенный, кричащий нерв. Мир сузился до этой точки контакта — жгуче-влажной и ледяно-гладкой. Эдвард замер. Он еще три долгих, бесконечных секунды не отводил изумленного, завороженного, потрясенного взгляда от этого бесцеремонного, дерзкого языка, скрывшегося за сомкнувшимися в слабой, победоносной улыбке губами. И понял, с горьким восторгом, что не может ничего сделать этому паршивцу, этому безумному, отчаянному мальчишке, который сам любил дразнить его, испытывать, тянуть к себе не меньше, с такой же бешеной силой. Эдвард прикрыл глаза, словно от вспышки, убрал свои руки прочь, наткнувшись на горячие, дрожащие от напряжения руки парня, все еще сжимающие край столешницы как якорь, и прислонился лбом к его лбу. Холод мрамора встретился с жаром живой плоти. Он глубоко, шумно выдохнул, и в этом выдохе был смех, отчаяние и капитуляция. — Прости, — тихо, с хрипотцой рассмеялся он, — кажется, я все-таки пьян. Сердце напротив его груди, под тонкой тканью футболки, билось гулко, бешено, как пойманная птица между ребер. Гарри тихо выдохнул в усмешке, в коротком, нервном смешке. И хотя он стоял неподвижно, не шевелясь ни на дюйм ни к нему, ни от него, Эдвард всем своим сверхъестественным существом чувствовал, как определенная часть тела Гарри была очень, очень заинтересована в продолжении. В падении. В безумии. — Ничего, — ответил Гарри ровно, хотя голос слегка дрогнул. — Это все проклятая жара. Да, точно. Это жара. Она расплавила их мозги, стерла границы, сделала возможным невозможное. И плевать, что вампиры не чувствовали ни зноя, ни холода. Что холод исходил от него, а жар — от Гарри. Это все жара между ними. Напряжение. Магнетизм. Точка. Конец объяснений. За окном, в наступившей темноте, температура воздуха опустилась до рекордных за последние дни 64,4 градусов по Фаренгейту. Прохладный ветерок ворвался в окно, пахнущий озоном и далекой грозой, обещая ночью бурю, каких не было давно. Но в комнате, между двумя фигурами, застывшими в немом, наэлектризованном перемирии, буря невысказанных чувств уже сломала все их барьеры.