Сквозь сумрак

Гермиона ушла с портключом домой около половины одиннадцатого. И Гарри снова остался один. Оба они не любили долгих, слезливых прощаний, поэтому всё ограничилось минутным объятием и обещаниями писать хотя бы раз в месяц. На этом — всё. Завихрение портключа сработало мгновенно, утянув Грейнджер в её лондонскую реальность. Гарри не собирался погружаться в уныние. Конечно, он будет скучать по подруге — за эти неполные четыре дня он с новой остротой понял, как сильно ему её не хватало. Но он считал себя достаточно взрослым, чтобы пережить эту разлуку. С Эдвардом и Беллой после того ужина он тоже ещё не общался. По просьбе Гермионы он под Мантией-невидимкой проводил Беллу до самого дома и убедился, что с ней всё в порядке, но заходить просто поболтать пока не решался. Зато у него была назначена встреча с Отшельником; обучение предстояло продолжить. Гарри должен был прийти в лес на закате. Время пролетело незаметно. Как только нижний край солнца коснулся верхушек высоких елей, Гарри аппарировал на поляну. Мала Ахи уже сидел у небольшого костра, от которого тянуло знакомым травяным запахом, — лёгкая белая дымка поднималась вверх, закручиваясь в тугую спираль. — А, явился, — не поворачивая головы, отметил Отшельник, попыхивая трубкой. — Да. — Сегодня мы отправимся в мир духов, чтобы найти твоего духа-хранителя. Наше племя давно не проводило этот ритуал: наш хранитель — волчий брат, и он не менялся веками. А ты хоть и Блэк, но не нашего племени и рода, потому должен обрести своего духа-покровителя. — Хорошо, я понял, — кивнул Гарри и тут же скинул обувь, подсаживаясь ближе к огню. — Но прежде, чем мы пойдём туда, ты должен накрепко запомнить несколько правил, — Отшельник посмотрел на него серьёзным, даже слегка обеспокоенным взглядом. — Во-первых, не называй никому своего имени, кроме того, кому сам решишь, что можно довериться. В мире духов обитает множество существ, и далеко не все они безобидны. Во-вторых, как только мы окажемся там, ни на шаг не отходи от меня, иначе можешь затеряться навсегда. Ты меня понял? — Да, понял, — кивнул Гарри, и почему-то вспомнил профессора Дамблдора, который точно так же наставлял его перед тем, как отправиться за крестражем. — Хорошо. Тогда… для начала тебе нужно усмирить свой дух. Закрой глаза и попытайся найти в себе точку опоры. Мала Ахи бросил в костёр ещё трав, и оттуда повалил густой дым. Гарри закашлялся. Честно говоря, он не до конца понимал, что значит «найти точку опоры», но сконцентрировался на своём магическом ядре, как учил Шиай, и полностью расслабил тело, надеясь, что этого будет достаточно. Белая дымка окутала сознание, мысли начали утекать, голова отяжелела и закружилась. Гарри попытался удержать равновесие или открыть глаза, но тут же услышал голос Отшельника, донёсшийся словно из глубины, с повелительной интонацией: не двигаться, не открывать глаза и отпустить всё — сознание, мысли и контроль. Неизвестно, сколько прошло времени — пара минут или пара часов, — но вскоре Гарри осознал, что находится в незнакомом месте. Или это вообще было место? Оно напоминало призрачный вокзал Кингс-Кросс, с той лишь разницей, что никакого вокзала здесь не было. — Эй, ученик, где ты? — Гарри услышал голос совсем рядом и тут же откликнулся. Через секунду рядом возник образ Отшельника. — Где это мы? Мы уже в мире духов? — поинтересовался Гарри. — Почти. Мы в самом его преддверии, в Прослойке между мирами. А теперь слушай меня внимательно. Мир духов крайне опасен. Здесь не действуют ни твоя магия, ни привычные законы физики. Зато здесь правят закон намерения и закон восприятия: мысль и эмоция здесь — одновременно архитектор и пейзаж, — непривычно серьёзным тоном продолжал Мала Ахи. — Сильный страх может породить блуждающий кошмар, а чистая радость — сияющую сущность. Потому мир этот вечно течёт и меняется. Будь осмотрителен в мыслях и чувствах, не дай им овладеть тобой. И ещё: времени в привычном смысле здесь нет. Прошлое, настоящее и будущее сосуществуют бок о бок, часто накладываясь друг на друга. Гарри внимательно слушал, временами кивая, и наблюдал, как вокруг постепенно меняется пейзаж — или его подобие. Из плотного белесого тумана, в котором прежде не было ничего, начали проступать блёклые оттенки серого, синего и лилового, а сквозь них — искажённое, туманное подобие леса. — Мы зайдём лишь на самую окраину Ближнего Предела, но повторю: даже здесь может обитать кто угодно. Так что будь настороже и не отходи от меня ни на шаг. Своего духа-хранителя ты узнаешь сразу. Они шли сквозь почти непроглядный туман. — А что там, дальше Ближнего Предела? — поинтересовался Гарри. — А дальше — само сердце мира духов, его Дикие Земли. Связь с физическим миром там почти рвётся. Если здесь ты видишь лишь искажённое отражение нашего мира, то там пейзаж совсем иной: там текут реки снов, и в их водах можно разглядеть чужие грёзы и кошмары; там растут леса памяти, где на ветвях хранятся забытые воспоминания всех живых существ; там в небесах парят горы тоски, а из-под земли вырастают города-призраки. В тех краях обитают истинные духи природы, а может, и сами боги. У Гарри от этих описаний буквально отнялся дар речи. — Но откуда вы всё это знаете? Вы там были? Отшельник покачал головой. — Простым смертным туда не попасть. Мы слишком привязаны к плоти и земле под ногами. Но об этом мире мне поведал наш дух-хранитель, когда я стал шаманом племени. — А есть ли что-то… глубже и дальше, чем сердце мира духов? — полюбопытствовал Гарри, мысленно обращаясь к образу Хэйдеса и его обители. Находился ли тот храм здесь, в мире духов, или в собственном, обособленном мире? Отшельник посмотрел на него с лёгким подозрением, но всё же ответил: — Дальше — лишь глубины и Первородный Хаос. Тот бульон, из которого сотканы все миры. Там нет форм, только чистые энергии. Это область творения и разрушения. Места опаснее и представить трудно. Даже боги не могут ступить туда. И, пожалуй, к лучшему. Думаю, любого, кому доведётся туда попасть, ждёт лишь безумие от созерцания основ мироздания и полное растворение личности. — Даже… боги не могут? — задумчиво повторил Гарри, размышляя о Хэйдесе. — Скорее всего, — кивнул Отшельник. — Но откуда мне знать? Я всего лишь старый шаман. Быть может, там и вовсе ничего нет. — А… мир умерших? — осторожно спросил Гарри. — Туда, куда уходят души… Он тоже находится здесь? Отшельник взглянул на него с явным интересом и подозрительностью. — Почему ты спрашиваешь об этом? Гарри пожал эфирными плечами. — Просто стало интересно. — Ты ведь и сам знаешь, что это не так, — прищурившись, ответил старик. — Я, может, и не обучен видеть ауры, но чувствую от тебя нечто… не от нашего мира. Гарри остановился и пристально посмотрел на него. — Что именно вы чувствуете? — Будто со мной рядом идёт мертвец, — прямо сказал Мала Ахи. — Наши волки это чуют. Ты похож на тех бледных, что живут по соседству, но в то же время ты — другой. Если бы не твои слова про кости, я бы не взялся учить тебя нашему обороту. Но кости сказали мне то же, что и Шиаю, так что я не стану перечить воле предков. Гарри задумчиво отвел взгляд. Такая откровенность удивила его, но не задела. Как мертвец? Поэтому вампиры не так сильно реагируют на его кровь? Отшельник сказал, что он похож на них по своей природе, на вампиров. Эдвард как-то упоминал, что его запах обычно похож на их — древесный и землистый, больше пахнет оттенками природы, чем человеком, и он не пробуждает в них жажду крови. Значит, он стал таким после того, как стал Повелителем Смерти? — А, вижу, ты понимаешь, о чём я, — усмехнулся Отшельник. Гарри собрался было отрицать, но понял, что не может сказать «нет» — здесь, в этой граничной реальности, ложь была невозможна. Отшельник снова улыбнулся, теперь уже беззлобно. — В мире духов, даже на самой его окраине, нельзя солгать. Потому лучше промолчи. Я мог бы спросить тебя сейчас, кто ты такой и зачем всё это, но я тоже промолчу — я уважаю чужие тайны. Гарри прикусил губу изнутри, не чувствуя боли. — Спасибо, — кивнул он. Дальше они шли молча. Леса сменяли друг друга, за ними появлялись горы и песчаные пляжи. Пару раз мимо них, не проявляя никакого интереса, проплывали неясные существа, и Отшельник вёл их дальше. Молчание между ними было хрупким и тонким, как лед. Гарри чувствовал взгляд Отшельника, тяжелый и знающий, но не осуждающий. Это место — Прослойка — реагировал на их тишину. Краски стали чуть насыщеннее, фиолетовые и синие тени глубже, а в воздухе запахло озоном перед грозой и… шерстью. Из тумана прямо перед ними, бесшумно, будто всегда там и был, вышел лев. Он был не совсем настоящим. Его грива переливалась, как пыльца в луче света, а тело состояло из плотного тумана, сквозь который просвечивали золотые светящиеся песчинки. Вместо глаз горели две спокойные, золотые точки, как далекие солнца. Это был дух, и его мощь ощущалась физически — давлением на грудь, тишиной, воцарившейся вокруг. Лев медленно подошел к ним. Он проигнорировал Отшельника, чей образ слегка задрожал, будто от сильного ветра. Все его безмерное, космическое внимание было направлено на Гарри. Гарри замер, чувствуя, как древний, нечеловеческий разум скользит по краям его собственной души. Дух-хранитель обошел его кругом, бесшумно ступая по несуществующей земле. Гарри почувствовал прикосновение — не тепла или холода, а чистого присутствия — у своей спины, затем у виска. Существо, казалось, обнюхивало его, но не носом, а самой своей сутью, оценивая вкус его намерений, прочность его воли, темные и светлые узоры его прошлого. Это длилось вечность и мгновение. Затем лев остановился прямо перед ним. Их взгляды встретились: золотое солнце смотрело в зеленое человеческое. И в этом взгляде Гарри почувствовал не отвержение, а… сожаление? Или глубокое, всепонимающее знание о несовместимости? Лев мягко, почти по-кошачьи, ткнулся огромной, звездной головой ему в грудь. Но это был не толчок, а прощание. Затем он развернулся и растворился в тумане так же бесшумно, как и появился, унося с собой ощущение космического масштаба. Воздух снова зашевелился, и Гарри выдохнул, только сейчас поняв, что не дышал все это время. — Хм, — произнес Отшельник, и в его голосе звучало изумление. — Он заинтересовался тобой. Сильно заинтересовался. Обычно они просто проходят мимо, если не чувствуют родства. Должно быть, он увидел в тебе потенциал… но отверг. Видимо, ваши пути слишком разные. Твоя дорога ведет… в иные места. А Гарри подумал, был ли это лев Гриффиндора, и если он его отверг, значило ли это, что он больше ему не подходил? Но прежде чем Гарри смог что-то сказать, туман впереди сгустился и потемнел. Не только в цвете, но и в своей сути. Он стал плотным, тяжелым, поглотил все отблески синего и фиолетового. И из этой черноты, шаг за шагом, вышла фигура. Человеческая. Высокая. Облаченная в простой костюм, который сидел на этой фигуре до безобразия прекрасно. Но сам воздух вокруг нее кричал тишиной абсолютного конца. Трава под ногами фигуры (была ли это трава?) не гнулась, а будто мгновенно старела, выцветала и превращалась в пыль на глазах, которая затем замирала в неподвижности. Гарри замер. Сердце (или его подобие здесь) сжалось не страхом, а глубочайшим, инстинктивным почтением, как всегда случалось в присутствии Хэйдеса. Фигура остановилась в нескольких шагах. Лицо было бледным, черты — спокойными и невыразимо древними. А глаза… глаза сияли холодной, безжалостной чернотой. — Гарри, — произнес Смерть. Ее голос был тихим, но он заглушал саму тишину этого мира. — Что ты делаешь на этой окраине? Ты заблудился? Гарри собрался с мыслями. Он не мог солгать. Да и не хотел. — Нет. Я здесь учусь. Ищу своего духа-хранителя, — он кивнул в сторону, где исчез лев. — Чтобы научиться превращению в животное. Черные глаза внимательно смотрели на него. — Забавное стремление для того, кто уже держал в руках саму Суть Перемен, человеческие души, — заметил Смерть без насмешки, с легким, леденящим любопытством. — Зачем тебе форма зверя, когда ты можешь стать тенью, ветром, тишиной между ударами сердца? — Я хочу понимать жизнь, — честно ответил Гарри. — Со всех сторон. Хочу превращаться в животное, как мой отец и Сириус. — Странный ты служитель, — произнесло божество, и в его голосе прозвучала отдаленная, безличная усмешка. — Но мне это нравится. Эта твоя… настырность. Она забавная. Хочешь силу зверя? Я могу дать ее тебе. Не как шаман, а как твой Повелитель. Не через договор с духом, а как часть тебя самого. За… небольшую услугу в будущем. Когда-нибудь. Ты ведь не откажешь? Предложение повисло в воздухе, тяжелое и неумолимое, как приговор. Оно искушало. Но рядом с Гарри вдруг вздрогнул и зашевелился Отшельник. Его образ вспыхнул ярче, наполняясь не страхом, а яростной, первобытной защитой. — Куту-ати! — крикнул старый шаман, и его голос прозвучал как раскат грома, разрывающий шелковую пелену тишины. Он бросился вперед, не к Смерти — это было бы безумием — а к Гарри, хватая его за запястье. — Прочь отсюда! Нам нужно уходить отсюда, это злой дух, ловец душ! Он не должен здесь быть! Его присутствие разрывает ткань этого мира! Гарри почувствовал, как железная хватка Отшельника впивается в его эфирную плоть. Он не успел объяснить Мала Ахи, что Смерть не причинит им вреда, и им не следует его бояться, не успел объяснить и то, что сам является его жнецом — мир вокруг них, и без того нестабильный, взорвался хаосом. Туман закружился вихрем, цвета сплелись в болезненную какофонию. Он услышал спокойный, почти скучающий голос Смерти, донесшийся сквозь нарастающий вой: — До скорого, Гарри… И мир провалился у него под ногами. Но путь назад, к костру и своему телу, был перекрыт. Сила, с которой Отшельник выдернул его из Ближнего Предела, была слишком грубой, а присутствие Смерти оставило на его душе слишком явный, холодный след. Вместо тоннеля, ведущего к телу, Гарри понесло в сторону, как щепку в бурной реке. Край мира духов рванулся мимо — мелькали обрывки чужих снов, крики забытых воспоминаний, тени городов, которых никогда не было. Его выбросило. Но не к костру Мала Ахи. Он упал на колени на холодную, идеально гладкую поверхность, напоминающую черный обсидиан. Вокруг царила абсолютная, густая темнота, но под ногами от него расходились круги тусклого, серебристого света, словно он стоял на поверхности луны, погруженной в океан чернил. Тишина здесь была иной. Не мирной и не угрожающей. Она была… ожидающей, и Гарри не чувствовал страха. Ощущения здесь были схожи с миром Хэйдеса, но в то же время он чувствовал, понимал каким-то неведомым ему чувством, что еще не покинул мир духов, просто находится в совершенно другой его части. Возможно, это было пограничье между миром духов и миром мертвых. Холод обсидиановой плиты просачивался сквозь джинсы, но Гарри не решался пошевелиться. Тьма вокруг была настолько плотной, что казалось, она давит на веки. Он чувствовал ее кожей. Очередное пограничье. Он коснулся руками пола — и поверхность под пальцами дрогнула, разойдясь мелкой рябью. Вокруг, насколько хватало глаз, не было ничего. Лишь бесконечная, давящая пустота. Оставалось только одно — думать, как отсюда выбраться. Но сначала — другой вопрос. Почему он здесь? По воле самого Хэйдеса? Или же его затянуло сюда против воли — просто потому, что его природа, дарованная Владыкой в обмен на титул Повелителя Смерти, тяготела к подобным местам? Он поднялся на ноги, пытаясь понять, в какую сторону идти. Шаг в сторону от круга света — и нога повисла в пустоте, будто стояла на краю бездонного колодца. Гарри отпрянул назад. «Закон намерения,» — вспомнил он слова Отшельника. Он должен был захотеть найти дорогу. «Мне нужно найти дорогу домой», — четко подумал он, вкладывая в мысль всю силу воли. Тьма перед ним дрогнула. И из нее, будто отвечая не на его нынешнее намерение, а на какое-то старое, глубинное, возникла фигура. Она приближалась медленно, не растворяя мрак, а просто выплывая из него, как корабль из тумана. Высокий, стройный силуэт, темные пшеничные волосы, мелькавшие в отблесках его собственного, тусклого света. Сердце Гарри бешено заколотилось, затерявшись между мирами. Он узнал эту походку, этот контур плеч. — Эдвард? — вырвалось у него, голос прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине. Фигура сделала последний шаг, выйдя в сферу серебристого света. И это был не Эдвард Каллен. Черты лица были будто бы неотличимо иными: мягче, плавнее, отмеченные не вечной юностью вампира, а настоящей, человеческой юностью, навсегда запечатленной в момент своего расцвета. Серо-зеленые глаза, широко распахнутые от изумления, смотрели на Гарри с тем же самым потрясением. — Гарри? Гарри Поттер? — Седрик, — прошептал Гарри, и имя, будто заклинание, разбило последние сомнения. Это был он. Седрик Диггори. Каким он был на третьем испытании, в тот миг перед… зеленой вспышкой. Радость, острая и болезненная, ударила в грудь. Он бросился вперед, и Седрик сделал то же самое. Они схватили друг друга за предплечья, обнялись — крепко, по-мужски, проверяя реальность этого прикосновения. Оно было странным — не совсем твердым, не совсем теплым, но и не призрачным. Оно было осязаемым. В его душе что-то защемило. — Но как… что ты здесь делаешь? — спросил Седрик, отстраняясь, но не отпуская его. Его взгляд метнулся по сторонам, по давящей темноте. — Ты… ты умер? Нет. Не может быть. Ты не мертв. Ты не можешь быть мертв. В его голосе прозвучала неподдельная тревога, даже защита. Это было так по-седриковски, что у Гарри перехватило дыхание. — Нет, нет, я не умер, — поспешно заверил он. — Я… я был в мире духов. Искал своего духа-хранителя, чтобы научиться анимагии. Что-то пошло не так, и меня вынесло… сюда. Где это мы, кстати? Седрик на мгновение задумался, как будто подыскивая слова для места, в котором не было названия. — Это… преддверие. Ни там, ни тут. Самая граница мира мертвых, того, где обитают души после смерти. Я почувствовал знакомую душу, вот и пришел сюда. И увидел тут тебя.— Он кивнул на светящиеся под ногами Гарри круги. Потом его лицо снова стало серьезным. — Но, Гарри, сюда нельзя просто так попасть. Только души, которые еще не совсем ушли, или которые… застряли. Гарри промолчал. Осознание накрыло его медленной, тяжелой волной — не внезапным ударом, а ледяной, неумолимой истиной, просачивающейся в каждую клетку сознания. Ведь Седрик был мертв. Он был не просто далеко. Не на другом конце земли или на другой планете. Мертв. Окончательно. Бесповоротно. Он был дальше, чем любая, даже самая недостижимая звезда. И в то же время — вот он, прямо здесь, в двух шагах — только руку протяни. — Как ты… здесь? — выдохнул Гарри. — Я? — Седрик мягко улыбнулся, и в его глазах не было ни боли, ни сожаления. — Да я в порядке. Я, в конце концов, умер, помнишь? — Он тихо усмехнулся, но звук был лишен горечи. — А здесь… здесь неплохо. Нет боли. Нет страха. И нет тех, кто причиняет боль. Гарри молча кивнул, в памяти всплыли слова Хэйдеса, сказанные в тишине его дома: «Самые страшные муки душа выбирает себе сама, вспоминая то, что заслужила». — Значит, ты прожил хорошую жизнь, — тихо заключил Гарри, глядя на светлое, спокойное лицо друга. — И тебе не за что себя терзать. Ты не создал себе свой личный ад. Седрик удивленно моргнул. — Свой личный… ад? Откуда ты знаешь такие вещи? Ты… изменился, Гарри. И ощущаешься ты… иначе. Как… как холодный камень. Гарри глубоко вздохнул. Он не мог лгать. И не хотел. — Потому что я стал Повелителем Смерти, Седрик. Во время последней битвы с Волдемортом. Так уж вышло, что я собрал все три Дара смерти. Повелитель Смерти… это не кто иной, как первый и главный слуга Смерти. Вот почему я могу быть здесь. Вот почему я это знаю. — Дары смерти… как в сказке? — Да. Только в жизни всё оказалось… прозаичнее. Я стал Повелителем Смерти, а по сути — его первым и главным слугой. Седрик отшатнулся, будто от невидимого удара. Его взгляд, прежде спокойный, стал изучающим, почти настороженным. — Ты… служишь Ему? Гарри кивнул, скупо опустив подбородок. — Вроде того. Как жнец, только… с большей свободой воли. Наверное. — Я видел жнецов, — тихо, с отстранённой горечью проговорил Седрик. — Они ходят среди нас, холодные, как зимний камень. Чужие. Будто и не из нашего мира вовсе. Но ты-то… Как это вышло, Гарри? Как? Седрик отступил на шаг, его глаза стали еще шире, но не от страха, а от потрясения. Он смотрел на Гарри, будто впервые видя его настоящую суть сквозь знакомые черты. — Повелитель… — он медленно выдохнул. — Это объясняет… многое. Но ты не должен тут задерживаться. Это место для таких, как я. Для тех, чей путь на земле окончен. Тебе нужно назад. Я… я могу попытаться вывести тебя отсюда. Показать дорогу к выходу. — Не нужно выводить, — сказал Гарри, и в его голосе зазвучала та самая уверенность, что приходила к нему в храме Хэйдеса. — Ты можешь просто проводить меня в сам мир мертвых. Туда, где обитают души. А уж оттуда я сам найду дорогу туда, куда мне нужно. Седрик с минуту сомневался, затем решительно кивнул. — Хорошо. Иди за мной. Он повернулся и шагнул в темноту. На этот раз тьма перед ним расступилась, не как пустота, а как тяжелая завеса. Гарри последовал за ним, и свет под его ногами потянулся за ним, освещая узкую тропу, которой не было секунду назад. Они шли недолго. Давящая тишина пограничья начала меняться. В воздухе появилось движение — легкий, неуловимый ветерок, пахнущий дождем на сухой земле и… воспоминаниями. Тихие, далекие голоса, смех, плач, сливавшиеся в один непрерывный, успокаивающий гул жизни, которая осталась позади. И вот, тьма сменилась мягким, рассеянным светом, похожим на предрассветные сумерки. Они стояли на склоне холма, с которого открывался вид на бескрайнюю, умиротворенную долину. Внизу текли серебристые реки, росли леса из деревьев с листьями цвета заката, а вдалеке виднелись призрачные очертания тихих городов. Атмосфера была полной, глубокой, наполненной смыслом. Это не было ни раем, ни адом. Это было после. И оно было знакомым. Оно пахло и чувствовалось, как внутренний двор Хэйдеса, только в миллион раз больше. — Вот он, — тихо сказал Седрик, указывая рукой вдаль, за долину, к самому горизонту, где свет сгущался в некую статичную, величавую точку. — Видишь то сияние? Там дворец Смерти. Мне туда нельзя. Дорога к нему лежит через долину воспоминаний и мимо реки забвения… но тебе, думаю, туда путь открыт. Он обернулся к Гарри, и на его лице была легкая, грустная улыбка. — Прощай, Гарри. И… удачи. Гарри обнял его в последний раз, мысленно моля, чтобы у Седрика здесь все было хорошо, и попрощался, осознавая, что может встретиться с ним в любой момент. А Седрик сделал шаг назад, собираясь раствориться в мягком свете, как вдруг остановился. Его лицо исказила внутренняя борьба. Он сжал кулаки, и в его глазах вспыхнула решимость, которой Гарри никогда раньше не видел — решимость мертвеца, которому нечего терять. — Подожди, — резко сказал Седрик, и его голос зазвучал жестко, несвойственно ему. — Я должен… я должен тебе сказать. Пока не поздно. Гарри насторожился. — Не доверяй ему, Гарри. Смерти. — Седрик говорил быстро, шепотом, будто боялся, что их подслушают даже здесь. — Он не желает тебе добра. Он играет в какую-то свою игру, в которой ты — пешка. — Откуда ты знаешь? — тихо спросил Гарри, леденея внутри. — Когда душа возвращается сюда, в мир мертвых, прошлые жизни… они начинают проступать. Вспоминаться. Они не отделены, они… сливаются. — Сумбурно продолжал Седрик. — Я начал вспоминать. Я умер не в первый раз по его воле, Гарри. В прошлой жизни я умер еще в утробе матери. По его вине. Хотя нам… мне было предназначено… совсем другое. Он обрывает нити, которые не должен обрывать. Он нарушает свой же порядок. Будь осторожен. Гарри почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Вопросы рванулись наружу: «Какая жизнь? Что тебе было предназначено? Как он это сделал?». Но он не успел их задать. Воздух рядом с ними сгустился и похолодел. Из ниоткуда возникла высокая фигура в простом, строгом одеянии, одинаковом для всех жнецов. Лицо было безликим, непримечательным — Гарри даже не был уверен, видел ли он его раньше. Пришелец молча склонил голову в сторону Гарри, полностью игнорируя Седрика. — Повелитель. Тебя ждут. Позволь проводить тебя во дворец. Седрик метнул на Гарри последний взгляд — полный немого предупреждения, невысказанных знаний и щемящей тревоги, — а затем быстро отступил назад, растворившись в сумрачном свете долины, словно тень на рассвете. Гарри остался стоять наедине с безликим слугой, с головой, гудевшей от откровения Седрика, и с ледяным осколком нового знания в груди. Он молча кивнул. — Веди. И, бросив последний взгляд на мир мёртвых — на его обманчивый покой, — Гарри Поттер последовал за слугой своего хозяина за ответами, которые, как он теперь подозревал, могли оказаться страшнее любого заклятия. Гарри думал, что идти придётся долго, через всю долину до самого горизонта, и в каком-то смысле даже надеялся на это — хотя бы для того, чтобы подготовиться к встрече. Но, к его тревоге, весь путь занял ровно два шага. Он был уверен, что они только что стояли посреди холмов, но стоило сделать эти два шага, как пейзаж бесшумно и неумолимо подвернулся под них. Гарри обернулся и обнаружил, что массивные колонны храма возвышаются прямо у него за спиной. Жнец уже поднимался по ступеням. «Он нарушает свой же порядок», — эхом отозвалось в памяти. Каким образом? И зачем? Неужели Седрик умер по прямой воле Смерти? Но разве не все умирают по Его воле? Нет, он говорил, что лишь наблюдает за естественным порядком, следует ему… Так зачем его нарушать? Гарри чувствовал, как его эфемерное сердце учащённо бьётся в груди. Дурная, чисто человеческая реакция, от которой здесь, казалось бы, не должно было остаться и следа. Тем временем они уже прошли половину огромного зала, и Гарри чувствовал затылком, кожей, всем своим существом приближение к чему-то… неотвратимому. Снова обманулся ложным обликом? Он почти ощущал горьковатый привкус самообмана на языке. Вместе со жнецом они вновь остановились перед гигантскими дверьми. Воздух сдвинулся с тихим вздохом, когда створки бесшумно распахнулись, и Гарри сделал шаг из прохладных сумерек широкого коридора в полный, безжалостно ясный свет. Он стоял в огромном зале. Прежде он видел его лишь в отблесках факелов и тенях — бесконечные необъятные колонны, уходящие ввысь, и пол, выложенный мозаикой. Теперь же зал был освещен тем призрачным туманным светом, что доносился с серого неба. Он освещал каждую линию, каждый совершенный, безжизненный угол, подчеркивая немыслимые масштабы и абсолютную пустоту. Здесь не было ни пылинки, ни звука, ни признака времени. Только вечное сейчас и ощущение собственной незначительности. В конце зала, у проема, ведущего на открытую террасу, стояла фигура в темном. Хэйдес уже ждал его. Он казался частью этого пейзажа — одиноким стражем на краю всего сущего. — Ты заставил себя ждать, — прозвучал голос. Он был спокойным, но заполнил собой весь объем зала, дойдя до Гарри с идеальной четкостью. Он не обернулся. Гарри подошел ближе, его шаги гулко отдавались в тишине. — Я потерялся. Меня выкинуло на самую границу этого мира и мира духов. Мой друг помог мне найти дорогу, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах. Наконец, Смерть повернул голову. Черные глаза, лишенные теперь лунной таинственности в этом ровном свете, выглядели просто бледными, пронзительными и невыразимо старыми. — Зачем тратить время на духа, когда моя сила уже дремлет в тебе? — Спросил он, тут же меняя тему, и в голосе его не было упрека, лишь любопытство. — Прими ее — и форма зверя станет твоей так же естественно, как дыхание. За небольшую услугу… когда-нибудь. Может, через год. Может, через век. Предложение висело в воздухе, сладкое и отравленное. Гарри почувствовал, как в нем что-то сжимается — не страх, а инстинкт. — Я хочу сделать это сам, — ответил он твердо. — Без… одолжений и услуг. И, не дав собеседнику отреагировать, выложил то, что жгло его изнутри: — А Седрик? Что он имел в виду? Правда, что ты оборвал его прошлую жизнь? Для чего? Спросил — и тут же пожалел об этом, прикусив язык. Но сказанного было не вернуть. Мгновенная перемена в атмосфере была тоньше лезвия бритвы, но Гарри уловил ее. Абсолютная нейтральность Смерти дрогнула, сменившись на мгновение чем-то другим — быстрым, острым, похожим на досаду. Он явно не ожидал этого вопроса и не хотел его. — Души на пороге вечности, — произнес Хэйдес, и в его ровном голосе впервые прозвучало легкое, металлическое раздражение, — видят готовый узор, но не понимают пряжи. Они цепляются за обрывки смысла, как слепые — за края одежды. Твой друг интерпретирует тонкое движение Ткача как злой умысел. Но разве я не дал ему покоя сейчас? Разве его душа не чиста и не свободна? Он сделал шаг от перил, приближаясь к Гарри. Его тень, падавшая на пол, стала неестественно четкой и недвижимой. — Ты — мой первый слуга, Повелитель Смерти. Твоя вера должна быть обращена ко мне, а не к призрачным шепотам застрявших душ. Даже если твой разум еще юн и не постигает истинный порядок вещей, твоя воля должна довериться своему господину. Слепо, без этих… ненужных вопросов. Забудь об этом. Зеленые глаза на секунду распахнулись. — Забыть? — Гарри почувствовал, как возмущение поднимается у него внутри, горячее и живое в этом ледяном зале. — Седрик мой друг! Мне не плевать на то, что случилось с ним и с его душой! Смерть остановился прямо перед ним. На его бледных губах тронулась беззвучная, холодная улыбка. — Друг? Не плевать? — Хэйдес усмехнулся, склоняясь над ним. — А сказал ли он тебе, что он был твоей родственной душой в той жизни? Я уверен, он вспомнил и это, — обманчиво мягко поделился он. Гарри замер от удивления и шока — слова не укладывались в его голове, а Хэйдес продолжил, словно измываясь над ним: — Не плевать? — повторил он мягко. — А не плевать ли тебе на того, кто уже целый месяц ищет тебя в мире людей? Того, чьи дни наполнены тишиной, а ночи — вопросом к пустоте? Время там течет иначе, Гарри. Ты уходил на июньском закате, а сейчас там поднимается августовское солнце. Гарри отшатнулся от него. Август? Нет, этого не могло быть! Удар был точен и безжалостен. Эдвард. И остальные… все, должно быть, уже потеряли его. Чувство вины, острое и немедленное, затмило на мгновение гнев. Гарри отступил назад, мысленно упираясь в реальность, которую почти забыл. Ему пора было возвращаться. Сейчас же. — Мне нужно идти, — резко сказал он, поворачиваясь. — Подожди. Рука Смерти, холодная и легкая, как прикосновение мраморной статуи, легла на его плечо, останавливая его. Гарри обернулся, готовый к противостоянию, но вместо гнева или приказа он увидел все ту же отстраненную улыбку. — Извини меня, — удивил его Хэйдес, но в этих словах Гарри почувствовал искренность. Смерть наклонился. Его движение было неестественно плавным, лишенным человеческой угловатости. Его мягкие губы на долгие пару секунд коснулись лба Гарри. Прикосновение было похоже на прикладывание к коже льдинки, которая не таяла, а просачивалась внутрь, неся с собой мгновенную, всепоглощающую ясность и… пустоту. Эмоции Гарри притупились, и он почувствовал странное облегчение, не совсем понимая. почему вообще был зол и растерян. — До следующего раза, мой повелитель, — тихо произнес Смерть. Зал, свет, терраса — все поплыло и растворилось в водовороте смутных образов, когда Гарри сделал рывок, чтобы вернуться в свой мир.

***

Гарри вздрогнул и открыл глаза. Над ним потрескивали темные балки низкого потолка, пахло дымом, травами и старым деревом. Пару секунд он не понимал, где оказался, а потом понял, что вернулся в свое тело и оказался в хижине Отшельника. Он лежал на жесткой шкуре, а на его лбу была какая-то влажная повязка, пропитанная травяным отваром. За окном щебетали птицы, и косой луч утреннего солнца пробивался сквозь щель в ставне, освещая пляшущие в воздухе пылинки. Отшельника нигде не было. Он сел, чувствуя тяжесть в теле и странную пустоту в голове, будто после долгого, беспокойного сна, подробности которого ускользнули в момент пробуждения. Он помнил мир духов, льва, темноту… что-то еще? Помнил, как темнота привела его к Хэйдесу, в его храм. Точно! Прошел ведь целый месяц! — А, очнулся, — послышался спокойный голос с порога. Мала Ахи стоял, опираясь на косяк, и наблюдал за ним прищуренными глазами. — Долгое путешествие выдалось. Я уж думал, ты заблудился там навсегда. Но, видно, не так уж ты и бездарен, раз смог вернуться. — Мне… помогли, — чуть заторможенно ответил Гарри. — Это правда? Сколько времени здесь прошло? Старик посмотрел на него подозрительно, но все же ответил: — Целый месяц. — Месяц?! Гарри вскочил на ноги, но чуть не упал — мышцы совсем не слушались его и были совсем слабыми. Он кое-как ухватился на свою кушетку и рухнул на нее обратно. — Ты еще слишком слаб. Ты пролежал здесь столько дней и думаешь, что теперь сможешь запросто убежать на все четыре стороны? — спокойно спросил старик. — По моим ощущениям… прошло всего около часа или чуть больше с тех пор, как мы разделились там. Отшельник кивнул. — Время в мире духов идет иначе, я ведь тебя предупреждал. То оно тянется как тягучий мед, а то пролетает мимо тебя подобно соколу. Куда ты попал потом? — Меня… выбросило на границу между миром духов и миром мертвых, — ответил Гарри, чувствуя, как тяжело ему ворочать мозгами. И тут же понял, как сильно ему хочется пить и есть. Словно прочитав его мысли, Мала Ахи протянул ему большую кружку воды, которую Гарри осушил за один присест. — На границе мира мертвых, говоришь, — задумчиво повторил старик. — И как же ты вернулся оттуда? Гарри посмотрел на него с той же задумчивостью: словно прикидывал, можно ли доверить ему свою тайну и не перестанет ли он обучать его после этого. Разум подсказывал, что стоит сохранить тайну и отделаться… как-нибудь, но другая его сторона шептала, что ничего страшного не случится, если он вдруг немного приоткроет завесу своей тайны перед ним. Отшельник ощущался надежным человеком. А Гарри был склонен доверять своему чутью. — То существо, которое мы встретили в мире духов… это был не злой дух, это был Смерть, — признался он. — И он знает меня, потому что уже не раз встречал. Вы говорили, что от меня тянет холодом и мертвецами. Это правда. Потому что я его слуга. Признался — и замолчал. Посмотрел на бесстрастное лицо старика, ожидая его вердикта. Но шаман его удивил — его брови лишь слегка нахмурились, а затем выпрямились. — Вот оно как, — протянул он. — Значит, сам жнец ко мне пожаловал. Вот в чем прелесть старости — перестаешь удивляться. Старик поставил на стол глубокую тарелку и налил туда немного похлебки из походного котелка, жестом приглашая Гарри к столу. — Так вы мне верите? — с удивлением спросил Поттер. — А отчего ж не поверить? Я чувствую то, что от тебя исходит. Да только в толк не возьму, зачем тебе я понадобился, коль тебе твой господин все сам предлагает? Да и на вечного мертвеца ты тоже не похож: пусть от тебя и мороз по коже, а сердечко-то живенькое, бьется. Гарри кивнул. Он принялся за горячую похлебку и ему показалось, что он в жизни не ел ничего вкуснее — так он был голоден. — Я еще условно жив. Умирал несколько раз, но каждый раз возвращался. У меня заключен договор со Смертью, поэтому я не совсем… жнец. И я не хочу… я хочу научиться этому сам, как отец, а не с его подачки. Понимаете? Старик что-то негромко пробубнил себе под нос. — Так вы… продолжите меня учить? — Ох и глупцы ж нынче живут на свете… — услышал он спустя пару секунд негромкое бормотание. — Заключить договор со Смертью, это ж надо было додуматься! А я-то думал, глупец, раз Шиаю доверился! Но тот колдун еще ничего… со Смертью шашни водить… совсем из ума выжил… — У меня не было выбора. — И все равно! Как ты не понимаешь?! Смерть — не друг тебе! Тебе нужно разорвать эту связь! Отшельник умолк. Его темные глаза пристально изучали Гарри. В них не было страха, лишь глубокая, бездонная тревога, которая проявлялась лишь перед лицом надвигающейся бури. — Связь? — Гарри тихо усмехнулся, и звук вышел сухим, горьким. Он отставил пустую тарелку. — Это не «связь», Мала Ахи. Это договор. Он был заключен задолго до меня и скреплен кровью. А теперь и именами. Старик замер, и его бесстрастная маска на мгновение дрогнула, обнажив подлинный ужас. — Именами? Гарри кивнул, понимая, какое значение шаманы придают именам. — Он открыл мне свое. И дал мне новое. Настоящее. — Гарри говорил ровно, но каждое слово падало в тишину хижины, как камень в черную воду. — Вы говорите, «разорвать». Это все равно что сказать реке перестать течь, а солнцу — не вставать. Вы не понимаете масштаба. Даже если бы я хотел, я не могу его разорвать. Я обязан подчиняться. Это закон, более древний, чем любая магия вашего племени или наших волшебников. Он замолчал, глядя на свои руки. Они были живыми, теплыми, но под кожей он чувствовал ту самую холодную нить — тихую, неумолимую, как биение его же сердца. Договор. — И все же, — прошептал Отшельник, и его голос вдруг стал старше, изношеннее. — Все же, мальчик. Он — конец. Он был здесь до нас и останется после всех. Ему неведомы дружба, верность и любовь. Для него все это — лишь узоры на ковре, который он однажды свернет. Ты говоришь с ним, как с человеком, но у него нет души, которую можно тронуть. Только бесконечный, холодный порядок. И если ты станешь в этом порядке помехой… Он сметет тебя, как пыль с дороги. Не по злобе. А лишь по своей природе. Гарри поднял на него взгляд. Зеленые глаза горели в полумраке хижины странным, двойственным светом: упрямством слуги и внезапно вспыхнувшей, ледяной тревогой ученика. — Я знаю, — сказал он просто. И это было правдой. Он знал это в храме, когда видел его черные глаза. Знание жило в нем, как заноза. — Но договор есть договор. Внутри же, под этой броней долга, слова старого шамана падали на благодатную, уже взрыхленную кем-то почву. «Не друг… По своей природе…» Эти слова эхом отзывались в той пустой, смутной части памяти, где должно было лежать что-то важное. Почему эта пустота вдруг так заныла? Почему предупреждение, которого он не мог вспомнить, отзывалось теперь в словах Отшельника с такой зловещей силой? Он верил Хэйдесу. Он был обязан верить. Тот дал ему имя. Связал их навеки. И Гарри поклялся тогда, что не предаст его доверия. Но… Но если Хэйдес был лишь силой, законом, природой… могла ли сила обманывать? Мог ли закон быть несправедливым? Имела ли природа скрытые мотивы? — Я буду учиться у тебя, Мала Ахи, — сказал Гарри вдруг, и его голос снова обрел твердость, но в ней теперь слышалось не слепое упрямство, а решение. — Я научусь оборачиваться зверем сам. Без его дара. Потому что… потому что мне нужно что-то, что будет только моим. Не связанное с ним. Вы понимаете? Отшельник долго смотрел на него, и постепенно ужас в его глазах сменился тяжелым, безрадостным пониманием. Он кивнул, один раз, резко. — Понимаю. Значит, будем учить. Но запомни, ученик: когда идешь по лезвию ножа, нельзя забывать, с какой он стороны острее. Ты заключил сделку с лезвием. Не забывай об этом. Ни на миг. И Гарри кивнул в ответ, чувствуя, как холодная нить внутри него, та самая, что связывала его с далеким темным залом, будто на мгновение натянулась, словно в ответ на его мысли. Он не забывал. Он только начинал по-настоящему понимать. И это понимание было горше любого страха.

***

Воздух в доме пах пылью и тишиной. Гарри аппарировал домой и первым делом устремился к стационарному телефону — мобильный, оставленный на столе месяц назад, был давно разряжен. Он набрал номер, который знал наизусть, и почувствовал, что сердце заколотилось где-то в горле. Трубку взяли почти после первого гудка. Мгновенно. Как будто ждали его звонка. — Алло? — голос Эдварда звучал сдержанно, почти плоско, но в этой плоскости Гарри уловил стальную струну натяжения. — Эдвард. Это я. На той стороне наступила секундная, гулкая пауза, будто вакуум, втянувший в себя весь звук этого мира. — Где ты? — спросил вампир, и сдержанность дала трещину, обнажив что-то острое. — Дома. Извини, я… — Не уходи. Я сейчас буду. Щелчок отбоя прозвучал как выстрел. Гарри медленно опустил трубку. Он посмотрел на свои дрожащие, все еще слабые руки. Эдвард «сейчас будет». Это означало, что он уже мчится сюда со своей вампирской скоростью, сметая все на пути. Он не успел даже толком открыть окна, чтобы проветрить пыль и затхлость, как услышал почти бесшумный стук в дверь — не в звонок, а прямо в дерево, быстрый и точный. Гарри открыл. Эдвард стоял на пороге, залитый утренним солнцем, которое делало его кожу почти ослепительно белой, а глаза — бездонными черными впадинами. Он выглядел… собранным и встревоженным. Каждая мышца была под контролем, и от этого его неподвижность казалась взведенной пружиной. — Гарри, — произнес он тихо, и имя прозвучало как выдох, как снятие тяжести. И затем пружина сорвалась. Эдвард шагнул вперед, и сильные, холодные руки обвили Гарри, прижали его к себе с силой, в которой не было ни капли вампирской мощи, направленной на вред — только отчаянная, сдерживаемая месяц потребность убедиться, что он жив и в порядке. Гарри едва не потерял равновесие, уткнувшись лицом в холодную хлопковую ткань его рубашки. — Я потерял тебя, — голос Эдварда прозвучал прямо у его виска, глухо, сдавленно. — Я думал… Я думал, ты сбежал. Навсегда. Гарри попытался отстраниться, чтобы посмотреть ему в лицо, но хватка была слишком крепкой. — Сбежал? Зачем мне сбегать? — он почувствовал, как смешались облегчение и полное недоумение. На краю памяти промелькнуло воспоминание об их последнем ужине, но Гарри отмел его, прежде чем совесть начала бы мучить его. — Я был в мире духов, искал своего покровителя, — ту же поспешил объясниться он. — И кое-что случилось, я застрял, не мог выйти. А время там… оно течет иначе. Наконец, Эдвард отпустил его, отступив на шаг. Его руки опустились, но пальцы сжались в кулаки. Он смотрел на Гарри, и его прекрасное лицо было искажено какой-то внутренней борьбой, которую Гарри не мог понять. Тот всплеск эмоций сменился ледяной, мрачной сдержанностью. — Мир духов, — повторил он без интонации. — Ну конечно. Он отвернулся, прошелся по прихожей, и движения его были по-прежнему неестественно резкие, контролируемые. — Я говорю тебе правду, — напряженно произнес Поттер, не понимая его действий. Эдвард повернулся к нему. — Я тебе верю, — глухо сказал он. — Но нам нужно поговорить. Пройдемся? В лесу. Гарри покачал головой, инстинктивно опираясь на косяк двери. Слабость все еще гудела в костях, напоминая о долгом отрыве от тела. — Я… я еще не в форме для долгих прогулок. Месяц лежал практически без движения. Давай… давай просто выйдем на террасу. Эдвард замер, его взгляд скользнул по Гарри, будто впервые замечая бледность, тень под глазами, легкую дрожь в коленях. Что-то в его позе смягчилось, но напряжение не ушло — оно лишь ушло глубже, превратилось в тлеющий уголек в глубине черных глаз. — Хорошо. На террасу. Гарри вышел первым, опускаясь в плетеное кресло с облегчением. Воздух был теплым, пах хвоей и утренним солнцем — день обещал быть жарким. Идиллическая картина, которая резала глаза своим несоответствием с тем, что витало между ними. Эдвард не сел. Он прислонился к перилам, спиной к оживающему лесу, и смотрел на Гарри. Солнце, поднимаясь, зажигало золотые искры в его каштановых волосах и делало его лицо совершенной, но абсолютно закрытой маской. Гарри сглотнул. В горле пересохло. Что-то тревожное пульсировало под его кожей, предупреждая, что разговор будет тяжелым. Что-то случилось, пока его не было? Еще вампиры? Что-то с Калленами? С Беллой? — Прости, я не хотел заставлять вас волноваться, — начал он. — Я и сам не думал, что пройдет столько времени. Но Эдвард молча покачал головой. — Что случилось, Эдвард? — спросил он тихо. — Почему ты подумал, что я сбежал? Эдвард медленно отвел взгляд, уставившись куда-то в сторону старых елей. Его профиль на фоне рассвета казался вырезанным из камня. — Потому что, — начал он так же тихо, и каждое слово давалось ему с усилием, — то, что случилось в тот вечер… Гарри почувствовал, как сердце начинает биться в груди быстрее. Надежда, глупая, искрящаяся, толкнула его навстречу этим словам. … чтобы тут же рухнуть куда-то вниз с гулким свистом от следующей фразы. — … не должно было произойти. Это была ошибка. Большая, непростительная ошибка с моей стороны. Воздух на террасе стал густым, как сироп. Гарри едва мог втянуть его в лёгкие, словно в груди выросла ледяная глыба, сжимая всё внутри. Каждый вдох обжигал, каждый выдох был короче предыдущего. — Ты должен все забыть, Гарри. Просто… вычеркнуть это, — Эдвард говорил ровно, глядя в лес, как будто произносил заранее выученный приговор. — Мне жаль. Но мы уезжаем. Моя семья уже покинула Форкс. Мы и так задержались здесь слишком надолго. Люди начинают замечать, что Карлайл не выглядит на свой возраст, начинают задавать вопросы. Каждое слово было как удар тупым ножом. Медленный и методичный. Гарри ощущал их физически — как тяжесть, вдавливающую его в кресло, как холод, ползущий по жилам. Он чувствовал, как с каждым звуком ему становится паршивее, словно кто-то невидимый по частям разбирает его изнутри, вынимая тепло, свет, оставляя только ледяную, онемевшую пустоту. Руки на подлокотниках сжались так, что кости побелели. — Что… — его собственный голос прозвучал чуждо, доносясь из какой-то далекой глубины, словно из-под толщи воды, — что будет с Беллой? Вы… возьмете ее с собой? «А я? — закричало что-то внутри него, оглушительно и безнадёжно. — А что будет со мной?!» Эдвард наконец повернул к нему лицо. В его идеальных чертах не было ничего, кроме того самого леденящего, каменного сожаления. Ни боли, ни борьбы. Лишь холодное, отшлифованное до блеска сожаление. — Я расстался с ней. Она мне не подходит. Она слишком хрупкая. Слишком… смертная. Мое желание быть рядом с ней, познакомиться с вами обоими — было чистым эгоизмом. Я снова и снова подвергал вас обоих смертельному риску, просто позволяя себе находиться рядом. Мой мир… он не для вас. Он убьет вас. Тихое, глухое шипение вырвалось у Гарри из груди прежде, чем он успел подумать. Это был звук лопнувшей внутри струны. Онемение отступило, смытое волной такого знакомого, такого чистого и всепоглощающего гнева, что он едва узнал себя. Он встал с кресла, и это движение было резким, почти неконтролируемым. Ноги подкашивались, но ярость держала его на месте. — Эгоизм? — его голос окреп, зазвучал резко, режуще, как осколок стекла. — Эгоизм был не в том, чтобы поддаться желанию быть ближе! Эгоизм как раз в том, как ты каждый раз пытаешься оттолкнуть нас, как только чуешь малейшую опасность! Как ты решаешь за нас, что для нас лучше! Ты думаешь, забрав себя и свои «проблемы», ты заберешь все наши несчастья? Люди встречаются с проблемами каждый день, Эдвард! Каждый божий день! Но если они важны друг другу — они решают это вместе! Твое желание сейчас просто взять и уйти — вот это и есть самый настоящий трусливый эгоизм! Он видел, как дрогнули веки Эдварда, как сжались его кулаки на перилах до побеления костяшек. Но ничто больше не выдавало в нем реакции. Ни один мускул не дрогнул на лице. Эта ледяная стена была неприступна, монолитна, и от её холодного сияния у Гарри заломило сердце. И он понял это. Понял с ужасающей, унизительной ясностью. Понял, что слова уже ничего не изменят. Решение принято. И от этого осознания гнев внутри вспыхнул с новой, яростной силой — обжигающий, бессильный, раздирающий. На Эдварда, на его непробиваемую уверенность в своей правоте, на себя самого, за то, что позволил этому случиться, позволил себе поверить, влюбиться… — К чему тогда всё это было, Эдвард? — выдохнул он, и гнев в его голосе начал сменяться горьким, нестерпимым, детским недоумением. — «А мне о тебе позаботиться нельзя?!», — выкрикнул он ему в лицо его собственные слова. — Твои взгляды, твои жесты. Тот вечер на кухне… Ты прикасался ко мне так, как будто я что-то значил. Как будто мы что-то значили. К чему всё это, если ты так легко всё стираешь? Эдвард закрыл глаза на мгновение, будто прячась от его взгляда, от этой нагой, ранящей боли. Когда он открыл их, в них была только бесконечная, выжженная, измученная пустота. Ни искры, ни тени того тепла, что Гарри помнил. — Мне жаль. Мне жаль, что я вообще появился в твоей жизни, Гарри. Я принёс тебе только боль и неприятности. Прости. Он стянул с пальца свое кольцо, подарок Гарри, и положил его на столик, будто недостойный его. Беззвучный, окончательный жест. Горячая волна отвращения и новой, острой боли накатила на Гарри, подступила к горлу комом. Он схватил кольцо, не глядя, не думая, и швырнул его обратно, со всей силы, со всей ненависти, на которую в этот миг был способен. Оно ударило Эдварда в грудь и отскочило на пол террасы с глухим, одиноким стуком. — Забери свою жалость и свои «извинения», — прошипел Гарри, отступая назад, в проём двери. Его зрение затуманилось, поплыло от ярости и предательских, жгучих слез, которые он ни за что не позволит себе пролить сейчас. Не перед ним. — И убирайся к чёрту. Он больше не видел выражения лица Эдварда. Не хотел видеть. Не мог. Вместо этого он резко развернулся, всем существом ухватившись за единственное, что оставалось под его контролем — за ядро магии внутри, за отчаянное, слепое, животное желание быть где угодно, только не здесь. Воздух с громким, разрывающим хлопком сложился вокруг него, и следующее мгновение Гарри уже стоял, пошатываясь, в глухом безлюдном переулке в трёх милях от дома. Он рухнул на колени на холодный асфальт, задыхаясь и давясь рыданием, которое так и не вырвалось наружу, — лишь сухие, беззвучные спазмы сотрясали его тело. А внутри, в груди, зияла лишь ледяная, режущая пустота на месте того, что ещё минуту назад билось так безнадёжно, так глупо и так сильно.