О значении крови

I never meant to hurt you It's just something I do I guess it's not a good excuse James Blunt - always hate me

      Ночь наступила на неё, прижав к полу, раздавливая, как неуспевшее убежать от нависающего ботинка насекомое, пока она лежала на полу, давясь своими рыданиями, словно горстями сырой земли.       Все события дня вертелись волчком, пробегая перед заплаканными глазами так быстро, что смешивались в неразборчивое пятно. Некрасивую размазывающуюся по сознанию нефтяную кляксу. Когда она в детстве ставила такие по неосторожности в новой тетради, учась выводить косые буквы, мама вырывала лист, заставляя её написать заново. Давала ей новый. Идеально белый. Нетронутый. И просила попробовать ещё раз. Написать красивее и аккуратней, щедро давая второй шанс.       Это было ошибкой. Совершенно не давало ценного опыта. Ничему её не учило. Она должна была оставить один, сказав, что он единственный и другого не будет. Сказать, что ей придётся прожить, сталкиваясь взглядом с уродскими кляксами, и принять их, как должное.       Потому что жизнь не выдаёт новые листы. Не даёт вторых шансов.       Жадная, считающая каждую монету, иногда она скупилась даже на первые.       Всё, что делала Гермиона — ошибалась, ошибалась, ошибалась. Бесконечное количество раз, пачкая страницы тетради кляксами, которые нельзя вырвать.       Она писала так криво и неаккуратно, что за чёрным едва можно было рассмотреть проблески белого.       И этого уже не изменить.       Только дожидаться момента, когда Бог брезгливо возьмёт эту тетрадь в руки, вырывая и комкая страницы, выбрасывая чёрное месиво в урну, ставя точку и не выдавая новую.       Гермиона даже не сожалела об этом.       Дрожащие, прошитые спазмом пальцы слишком устали выводить косые строчки.       А выгравированное на них клеймом имя выжигало сетчатку глаз.              Драко.       Ей очень хотелось вырвать эту страницу, смять и выбросить. Взять и забыть. Но каждая деталь прорисовывалась в сознании, заставляя тело дрожать.       Ощущение его ладони на линии жизни. Мягкая улыбка, на которую его бледные губы оказались способны (ей всегда казалось, что они могли прочертить только кривую траекторию, вырисовывая злорадную ухмылку). Хриплый смех, всё ещё отскакивающий от стенок мозга. Такой редкий, но такой заразительный.       Все эти приятные тёплые воспоминания, похожие на собранные на берегу океана редкие ракушки, смешивались с другими. Острыми и режущими пальцы, как ещё не отточенные морем куски стекла.       Она всё ещё видела перед глазами затылок Гарри в момент, когда пыталась его нагнать, стоило им выйти из кабинета Минервы. Он толкнул дверь так, будто хотел вырвать её с петель и сбежать от брошенных слов.       Малфой целый день был со мной.       Эта фраза стала бомбой. Выстрелом, застревающим в рёбрах пулей.       Она бежала за ним, срываясь на бег, чувствуя пульсацию в висках, похожую на удары гонга. Ноги не слушались, дрожа, как натянутые струны.       — Гарри, — пыталась докричаться она. — Гарри!       Но он не слышал. Не хотел слышать. Пытающиеся поспеть за ними и осознать происходящее Джинни и Рон дышали куда-то в спину. И всего, что происходило за тот злосчастный день, было так много, что она медленно сходила с ума. Будто кто-то, чтобы перевесить чашу, смыть всю радость, высыпал груду камней на другую в желании сломать весы, не оставляя ничего, кроме боли.       — Гарри, — ещё раз прошептала она.       Он обернулся. Медленно. Его глаза горели эмоциями. Запаянная в радужки зелень сгорала от внутреннего пожара.       — Что? У тебя есть ещё что-то, что может меня порадовать? Какая-нибудь новая потрясающая новость? Кроме той, что вместо того, чтобы провести день с нами, ты где-то ходила с Малфоем? — его голос дрожал. Пролазил в ушные перепонки, несмотря на расстояние.       — Гарри… — начала подошедшая Джинни.       — Что? Ты думаешь по-другому?       Гермиона бросила на неё взгляд, замечая, выражение лица. Потерянное и усталое. В нём был выгравирован глубокий отпечаток сомнений. Сомнений в ней.       — Я… — начала Гермиона, стараясь справиться с эмоциями и что-то объяснить.       Как она могла объяснить это?       — Что ты, Гермиона? Отдалилась? Стала какой-то чужой и далёкой? Всё, что я слышу — бесконечные отговорки, в которых, как оказалось, было много вранья, — перебил он, въедаясь зрачками в её лицо. — Кстати, где та вещь, что ты хотела передать Минерве? Потерялась по пути? Мы были у неё в кабинете двадцать минут. Времени, чтобы передать это, было более чем достаточно. И что-то она даже не вспомнила об этом. Не похоже на «важное и срочное задание», — хмыкнул, приподнимая бровь в немом вопросе, подражая выражению лица Малфоя, которое она так давно не видела. Он больше не смотрел на неё так. С выражающим попытку что-то доказать вызовом. Его глаза касались её лица уже по-другому. Мягко и осторожно. Она успела отвыкнуть от этого выражения. И то, что так смотрел на неё Гарри, делало это непривычку ещё острее. Буквально оставляло дыру в груди.       Гермиона могла бы соврать. Могла бы сказать, что за всем ужасом этого дня успела забыть об этом. Нелепо ударить себя по лбу, развернуться и снова вернуться в кабинет.       Но в ней совсем не осталось сил на притворство. И всё за неё говорили саднящие от слёз глаза, вот-вот грозящиеся открыть шлюзы век, чтобы выпустить их из долгого заточения.       Она была близка к пропасти истерики.       — Давай ты остынешь, Гарри, и мы все вместе поговорим, — старалась остановить его Джинни, делая шаг вперёд, немного приподняв руки. С таким жестом подбираются к диким зверям в клетке в страхе, что они нападут. — Нам всем нужно время, — время, которого у неё не было.       Гарри горько улыбнулся.       — Я не знаю, что сказать кроме того, что знаю, что это Малфой. Просто уверен в этом, — сказал он, переведя взгляд на Джинни. — И теперь не могу избавиться от чувства, что в этом замешана моя подруга, — он снова посмотрел на Гермиону, и она почувствовала, как иглы его глаз вонзились в лицо, доходя до самого ушка. — Может быть, ты с ним заодно? Скажи. Может быть, это ты передала ожерелье Кэти? — бросил, жаля словами, как обугленными кончиками сигарет.       — Гарри, — выдохнула Джинни, замерев. — Что ты…       — Это перебор, — сказал все это время молчавший Рон. — Каким бы злым ты ни был, не смей говорить с ней так и обвинять в чём-либо.       Истерика сжала горло до невидимых синеющих отметин, и Гермиона потратила все силы, чтобы подавить в себе хриплый всхлип.       — Гарри, — прошептала она. — Ты же знаешь, я бы никогда так не поступила. Ты же знаешь…       — Иногда мне кажется, что я тебя больше не знаю, Гермиона.       Слова врезались в неё, как клинки. Толкнули в чёрную пропасть, в которую она летела, чтобы окончательно разбиться.       Вот-вот и её не станет.       — Гарри.       Он резко отвернулся, будто отмахнувшись от своего имени.       Его отдаляющийся затылок стал смазанным из-за стоящих в глазах слёз, пока он стремительно не скрылся за поворотом.       Она почувствовала мягкое касание на своём плече.       — Гермиона, ты же знаешь, каким он бывает, когда злится. Не принимай его слова близко к сердцу. Он обязательно образумится, — прошептала Джинни, поглаживая кожу через ткань, но несмотря на слова поддержки, её голос был холодным, как сыпавшийся за окном снег, падающий солью на её открытые сердечные раны.       Гермиона перевела взгляд с её руки на лицо, стараясь прочитать по нему хоть что-то.       — Вы тоже считаете, что я в этом замешана?       Растекающиеся по пространству коридора молчание было слишком говорящим. Буквально кричало в ответ.       — Вы правда… — она не договорила, всхлип вырвался из губ, царапая горло. Головная боль стала невыносимой и острой.       — Мы ничего не считаем, Гермиона, — прошептала Джинни мягко. — Но нам нужно время, чтобы разобраться с тем, что произошло. Тебе тоже. Мы обязательно всё обсудим и со всем разберёмся.       Разберёмся с чем?       Гермиона покачала головой, чувствуя, как боль сжала череп ещё сильней, и, резко развернувшись, побежала в другую сторону.       Убегая от последствий этого дня. От наполовину ложных обвинений. Жалящей реальности.       Она слышала, как Рон выкрикнул её имя и сделал несколько торопливых шагов вслед за ней, но они пропали так же резко, как и появились.       Она также всё ещё отчетливо слышала голос Джинни.       «Оставь её. Ей нужно время».       Как и очередной всхлип, сорвавшийся вниз снежной лавиной.        У неё не было времени.

***

      Когда делаешь что-то отвратительное, тебе всегда кажется, что тебя пронесёт. Что летящий на бешеной скорости поезд не убьёт тебя насмерть, оставляя кровавые ошмётки на рельсах. Это было своеобразной защитой психики, дающей хоть немного успокоения. Давать себе надежду. Какой-нибудь хлипкий шанс на то, что возмездие не постучится к тебе в дверь, предъявляя за содеянное, выписывая смертельное наказание.       Когда он переступал через порог «Трёх мётел», и ожерелье почти прожигало ткань пальто тёмной магией. Когда он делал шаг за шагом, подходя к прилавку. Когда последовал за хозяйкой паба, сжимая в кулаки избитые тремором руки. Когда делал все эти действия, приближающие его к концу, он в глубине души думал, что всё обойдётся. Что реальность не оскалится ему в ответ своей кривой ухмылкой, предъявляя по счёту и ожидая платы.       Конечно он знал, что она рано или поздно узнает и обожжётся этим знанием. Он не был идиотом. Но что-то внутри него (наверное, осколки души и чего-то всё ещё живого, не запятнанного тёмной магией) надеялось, что всё обойдётся. Что она узнает позже. Не так. Резко. Видя всё собственными глазами. А как-нибудь по-другому. И когда узнает, обязательно простит.       Хе́ровы глупые надежды, осыпающиеся пеплом с кончика сигареты.       Будто он имел право на надежду и на что-то светлое. Будто само это слово не было насмешкой.       Она никогда не сможет его простить.       Эта мысль крутилась у него в голове, как маггловская зажёванная пластинка, преследуя его до утра и весь день после. Она никогда не сможет его простить.       Такие, как он, не заслуживали прощения.       «Пожалуйста, скажи, что это не ты», — её тихий голос повторялся в голове, заставляя клинок чувства вины войти глубже в тело, оставляя рану, сочившуюся невидимой винной кровью.       «Пожалуйста, скажи, что это не ты», — билось в голове раненой птицей, когда он ещё несколько раз ударив по двери утром, слыша в ответ лишь приглушённый всхлип, попытался вывести её на разговор.       «Пожалуйста, скажи, что это не ты», — растекалось по телу, затапливая каждый участок, когда он шёл по коридору в попытке выяснить, что же произошло вчерашним вечером.       «Пожалуйста, скажи, что это не ты», — цикрулировало вместе с кровью, когда он направился к больничному крылу, не думая, что будет делать и как попытается разузнать о произошедшем.       Всё узналось само собой. Информация о случившемся впилась в глотку, напрыгивая на него, стоило добраться до двери, словно только поджидала его прихода.       Он слышал взволнованный голос Помфри, смешивающийся с таким же гриффиндорской старухи.       — Мы отправили её в больницу Святого Мунго. Ещё немного, и мы бы не успели её спасти, профессор, — прошептала Помфри. — Я ещё никогда не имела дело с такой Тёмной магией.       Затопившая пространство, просачивающаяся сквозь щель двери тишина была слишком говорящей.       — Хотелось бы сказать, что больше не придётся, — ответила Минерва еле слышно. — Но боюсь, что совру.       Живущая на предплечье метка зачесалась, словно зашевелилась в предвкушении, подтверждая правдивость её слов, радуясь будущим убийствам, и он со всей силы ударил по татуировке, пытаясь заткнуть, чувствуя, как тупая боль растекалась по телу.       Заткни свой грёбаный рот!       Слишком поздно.       Он уже был убийцей, и эта херь, живущая в нём, растекалась по венам вирусом. Он уже был отравлен. Уже был Пожирателем Смерти.       С почином, Малфой!       Он чуть не убил Белл. Она могла бы стать его первой жертвой. Он всё ещё чувствовал её имя на языке. Помнил, как выдохнул его в туалете паба. Словно она была чем-то неважным. Разменным материалом. Мусором под его ботинками. Жертвой. Одной из многих. Сколько подобных ещё будет в его жизни…       Тошнота ошпарила горло, и Малфой сорвался на бег, чувствуя дрожь во всём теле. Бежать. Ему нужно было бежать. От себя. От метки. От нависающего будущего, но правда набрасывалась со спины, сжимая горло, перекрывая воздух.       «Ещё немного, и мы бы не успели её спасти».       Ещё немного, и ты стал бы убийцей.       Ноги сами несли его в башню. Горло сжималось от спазма, заставляя задыхаться. Лёгкие отказывались выдавать воздух, высыхая и сжимаясь, и он чувствовал, как задыхается.       Убийца. Ты так часто примерял на себя это слово. Почему это напугало тебя только сейчас? Ты. Херово чудовище.       Мысли крутились в его голове змеями, кусая и впрыскивая яд, пока он бежал по лабиринтам коридоров, мечтая затеряться в них навсегда.       Дверь чуть не слетела с петель, когда он толкнул её с всей силы, почти падая на ковёр гостиной. Настенная плитка покрылась трещинами, стоило ему, пересекая пространство комнаты, толкнуть вторую дверь плечом, заходя в ванную.       Дрожащими пальцами он потянулся к крану. Холодная вода обожгла кожу льдом. Он начал тереть лицо руками так яростно и сильно, словно старался снять с себя кожу в попытке стать кем-то другим.       Вода лилась, ударяясь о стенки раковины. Холод не отрезвлял, а только жалил. Его было столько в его жизни, что он больше не помогал. Не оказывал нужного действия. Он вырос в грёбаных льдах. Был чёртовым затерявшимся в Антарктике айсбергом, на который напарывались корабли, после идя ко дну.       Он не хотел разрушать до основания. Не хотел быть причиной чьего-то конца. Но это то, что он делал с самого детства. Всё, что он умел.       Наверное, хорошо, что предназначение нашло его само.       Пожиратель Смерти.       Наверное, это было справедливым, раз всё, что он делал — убивал. Морально и физически.       Малфой поднял взгляд на заляпанное каплями зеркало, сталкиваясь со своим отражением.       «Пожалуйста, скажи, что это не ты», — разнёсся в голове её голос, ударяя в самое сердце кулаком, и он снова увидел заплаканные глаза с запаянным внутри карим морем.       Это я.       Это я, Грейнджер.       И горькая усмешка рассекла его лицо.       Стекло впилось в его костяшки, когда он со всей силы ударил по нему рукой, чувствуя режущую боль.       Он не мог смотреть на своё отражение.

***

      Гермиона стояла возле кабинета рун, прижав учебник к груди, стараясь абстрагироваться от общего шума, вызванного переменой, чувствуя жаляющую виски головную боль.       Слухи о случившемся с Кэти разошлись по замку очень быстро, так же как и то, что она была свидетельницей происшествия, и несколько особенно любопытных учеников подбегали к ней с расспросами, стараясь выведать побольше информации, словно речь шла не о чём-то трагичном и болезненном, а об очередном пустом слухе, сводящемся к чьей-то нелепой интрижке.       Это заставляло злость и боль растекаться по телу обжигающей лавой.       Мало кто был действительно напуган. Словно это было чёртовым интересным представлением, а она — главной зрительницей, от которой ожидали впечатлений и рецензий. Совсем не убивающей последние нервы травмой.       Она всей душой ненавидела этот день, едва справляясь с прошивающей мозг головной болью и коктейлем собственных эмоций, который кто-то упрямый и жестокий вливал в её глотку, заставляя пить, пока она не захлебнётся, умирая от их переизбытка.       Если бы Гермиона осталась одна в комнате, этого было бы не избежать. Ей едва удалось пережить эту ночь, закончившуюся кошмаром. Ей снилось, как Кэти снова зависла в воздухе, срывая голос от криков, а она никак не могла ей помочь, как бы не пыталась, захлёбываясь рыданиями и своей беспомощностью, пока не проснулась в слезах и с пробивающей каждую клетку дрожью.       Она просто не могла оставаться там весь день, запертая в картонную коробку комнаты. Не с этими мыслями. Не в этом одиночестве.       Хотя она едва могла почувствовать разницу, потому что одиночество ложилось тяжёлой плитой и за рамками комнаты. Всё в этом дне старалось её наказать. Поставить на место. Вытереть об неё ноги, доказывая, что это было единственным, что она заслужила.       Стоило зайти в Большой зал, воцарившееся за гриффиндорским столом на секунду молчание было оглушительным. Со всей силы ударило её в грудь кулаком, заставляя замереть на месте.       Чего она ожидала?       Когда она села на своё место, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту, от искрящегося в воздухе напряжения можно было ослепнуть. Она даже почувствовала резь в воспалённых от долгих рыданий глазах, несмотря на это хрипло выдыхая «доброе утро».       Джинни и сидящий чуть дальше Невилл были единственными, кто ответил на её приветствие. И если второй постарался вложить в улыбку подобие тепла, приветствие подруги было слишком отстранённым и натянутым.       Рон смазано кивнул, не отрывая взгляда от всё ещё полной тарелки, что было совсем ему несвойственно, а Гарри никак не отреагировал, продолжая резать ветчину острым лезвием ножа.       Ей казалось, что своим молчанием он резал на кусочки её кровоточащее сердце.       — Я слышал о том, что случилось, Гермиона, — сказал Невилл, гладя мягким взглядом её лицо. — Мне жаль. Ужасно, что это произошло с Кэти, но хорошо, что вы не пострадали.       Гермиона выдохнула «спасибо», беря в руки вилку, чувствуя, как та обожгла ладонь холодом.       — Говорят, её отвезли в Больницу Святого Мунго, — добавил Невилл. — Я думаю, нам стоит отправить ей письмо с пожеланиями или какой-нибудь подарок. Она сейчас больше всего нуждается в поддержке.       — Отличная идея, Невилл, — ответила Джинни, делая глоток чая. — Думаю, многие захотят в этом поучаствовать.       Стоило ей договорить эту фразу, как всех сидящих за столом снова завоевало молчание, прерывающееся только звоном приборов. Словно оно взяло их в плен и заклеило рты.       Гермиона смотрела на лежащую на тарелке яичницу как на врага, понимая, что не сможет съесть и кусочка. Сделанный глоток зелья спровоцировал боль в животе.       Она на девяносто девять процентов состояла из боли.       — Ты плохо спала? — наконец спросил Рон. И, наверное, она действительно выглядела отвратительно, если эта фраза вырвалась с его губ первой.       Гермиона обрывисто кивнула.       — Мне всю ночь снилась Кэти, — прошептала она, опуская то, что бо́льшую часть ночи не сомкнула глаз, выплакивая всю цикрулирующую по телу влагу. Казалось, она могла умереть от обезвоживания.       — Интересно, — ядовито протянул Гарри еле слышно, делая отметину на её прохудившейся выдержке.       Будто снова обвиняя.       Снова морально прижимая к стенке, стараясь выведать ответы на вопросы, которых у неё не было.       — А Малфой не снился? — добавил он, заставляя внутренне замереть. Снова обжечься об это имя. Словно впился ногтями в открытую рану, заставляя ту ещё больше саднить.       — Гарри, — шикнула на него Джинни, когда вилка ударилась о тарелку, и она начала вылезать изо стола, быстро перекидывая ноги через скамейку. — Гермиона, он…       Но Гермиона уже не слышала, идя по коридору из столов, чувствуя, как к ней скотчем прилеплялись чужие любопытные взгляды, пока она не вышла из Большого зала, чувствуя очередную подкатывающую к горлу истерику.       Какая-нибудь из них точно её убьёт. Она больше не выдерживала всех запаянных в тело эмоций и мыслей.       Ей потребовалось полчаса, чтобы собрать себя по кусочкам в кабинке туалета для девочек (ручка то и дело упрямо дёргалась, стоило очередной ученице попытаться войти в занятую кабинку) и заставить себя пойти на руны. Она думала вернуться в башню, но едва ли могла остаться с собой один на один. За пределами комнаты существовала иллюзия неодиночества, и Гермиона жадно за неё хваталась. Наложив на себя Улучшающие чары, она подошла к кабинету раньше обычного, радуясь мысли, что этот предмет не посещал никто из её друзей.       Совсем забыв, что его посещал он.       Чувствуя, как воздух выкачался из лёгких, стоило ей напороться на подходящую к кабинету фигуру с белоснежными волосами.       Ощущение его ладони на линии жизни. Мягкая улыбка, на которую его бледные губы оказались способны. Хриплый смех, всё ещё отскакивающий от стенок мозга. Такой редкий, но такой заразительный.       Все эти воспоминания снова закружились в её голове снежными хлопьями, словно она быстро перелистывала страницы блокнота, стараясь не вчитываться в строчки и побыстрее от них избавиться.       Вместе с последним.       Его пустым взглядом, служившим ответом на её вопрос, на который она так боялась напороться снова.       Серый лёд обжёг её лицо холодом, стоило ему поднять глаза.       Казалось, что её бросили в Северный Ледовитый океан.       Океан раскаяния и боли.       Впившись ногтями в мякоть ладоней, она стремительно зашла в кабинет, уговаривая себя, что ей показалось.       Действительно стоит постараться над тем, чтобы вырвать все страницы с корнем.

***

      Малфой не знал, сколько просидел в гостиной, наблюдая, как сумерки окрашивали небо в чёрный, словно размазывая оставленную кем-то кляксу, пачкая до этого безобразное серое полотно.       Количество выпитого немного сглаживало углы. Притупляло запаянное внутри него отчаяние, пронзающее тело наточенными клинками. Наверное, он был слабаком, раз не мог вынести то, что заслужил каждым своим поступком. Раз предпочёл глушить боль огневиски, не имея возможности затыкать её по-другому.       Её было столько, что это выворачивало его изнутри. Крошило внутренности, оставляя кровавое месиво. И он пытался выдержать это физически, прибегая к обезболивающему в виде алкоголя.       Перебинтованную руку саднило. Он даже не удосужился достать всё стекло, в глубине души надеясь, что она начнёт гнить, и её придётся ампутировать вместе с меткой. Интересное решение проблемы. Он надеялся, что там сверху ему накинут несколько очков за креативность.       Подготовленные склянки зелья стояли на столе, поглощая тусклый свет свеч.       Он решил, что постарается вернуть их, не давая шанса отобрать единственный хороший поступок, что он успел сделать за свою жизнь, поджидая её, как охотник свою добычу.       Жестоко.       Зная, как больно, наверное, было ей его видеть (её застывший взгляд, на который он нанизался в коридоре, всё ещё стоял перед глазами).       Зная, но продолжая сидеть на хе́ровом диване, делая обжигающие глотки огневиски, разлагаясь всё больше.       Протяжный скрип двери (он буквально ненавидел этот звук, раздумывая вовсе снести дверь с петель, чтобы та перестала провоцировать в нём хе́рову остановку сердца) разнёсся по комнате, заставляя его вздрогнуть.       Он медленно развернулся, ловя зрачками её фигуру.       С детства одним из самых страшных моментов для него было увидеть залетевшего в комнату мотылька, бьющегося о стекло с глухим звуком, напоминая последние крики о помощи.       Сейчас, застывшая у двери, она заново рождала в нём эти неприятные саднящие ощущения безысходности, от переизбытка которой тошнило.       Ему казалось, что они состояли из этой ху́евой безысходности. Словно она, а не густая кровь, текла по венам. Наверное, это было единственным, что их роднило. Они были связаны безысходностью.       Он заметил, как она развернулась, собираясь выйти, и сердце в груди ударилось об это действие, пронзая тело тупой болью.       — Стой, Грейнджер, — выдохнул он, вспоминая, как просил её о том же, когда узнал о её болезни.       Она тяжело вздохнула.       — Я мог бы сказать, что не хотел этого. Что делал это, чтобы спасти мать. Что у меня не было выбора, но я не хочу мучить тебя своими оправданиями. У меня их нет, — добавил, делая ещё один глоток. — Просто хочу попросить оставить зелье.       — Мне ничего не нужно, — прошептала она, продолжая стоять к нему спиной так, что он мог видеть её лохматый затылок, волнами рассекающий сетчатку. Родной, но теперь такой далёкий.       Она забыла добавить ещё два слова. От тебя.       «Мне ничего не нужно от тебя».       И это понимание обрушивалось на него снежной лавиной, прибивая к месту. Он едва нашёл в себе силы, чтобы встать с дивана, сделав несколько скомканных шагов в направлении своей комнаты, понимая, что она не хочет его видеть.       — Подумай, Грейнджер. Зелье останется стоять на этом столе. Вдруг что-то заставит тебя передумать, — сказал он, сжимая в кулак израненную руку, чувствуя острую боль, горчащую на языке справедливостью.       Ему должно было быть больно каждую секунду его жизни.       Он заслужил это.       Должен носить это прибитым к груди орденом.       — Что у тебя с рукой? — спросила она хрипло, когда он сделал ещё один шаг в сторону двери. Должно быть, она развернулась и успела ухватиться глазами за окровавленные бинты.       Малфой знал, что если повернётся — увидит её лицо, но переборол в себе желание сделать это обрывистое движение, зная, что может сорваться. Что может не выдержать и рвануть к ней и бесконечно долго просить прощения, которого он не заслуживал.       — Вряд ли тебя должна волновать боль Пожирателя смерти, — ответил он, находя в себе силы, чтобы быстро зайти в свою комнату.       Грейнджер заслуживала большего.       Лучшего.       Пусть зелье останется его прощальным подарком.