О значении крови

When I was a child, I heard voices,

Some would sing and some would scream,

You soon find you have few choices,

I learned the voices died with me.

Hoizer — Arsonist's Lullabye

не могу назвать тебя «моё счастье», поскольку нет в тебе ничего моего, кроме одиночества

Полозкова

      — Приступайте к варке зелья, но помните, что одно неосторожное действие может его испортить, — хриплый, прошитый снисходительным тоном голос Слизнорта разлился по пыльному кабинету. — Наша цель — создать напиток живой смерти, имеющий усыпляющее действие, а не летальный исход. Не хотелось бы, чтобы к концу занятия кабинет наполняли мышиные трупы, — словно услышав о возможном исходе, сидящие в клетке грызуны запротестовали испуганным писком. — Время пошло.       Класс завибрировал звуками отъезжающих стульев и переговоров, наконец оживая после короткой лекции. Почти все ученики повскакивали со своих мест в желании урвать достаточное количество ингредиентов. Многие решили работать в паре, облегчая себе задачу, чтобы лучше проконтролировать процесс. Это не было запрещено правилами.       Гермиона сидела за последней партой, не отрывая взгляда от покрытого толстым слоем накипи котла, не двигаясь, не желая вставать с места и идти в галдящую толпу, решив забрать остатки ингредиентов.       Ей не хотелось подрываться на мине осуждающего взгляда Гарри. Чувствовать немного виноватый взгляд Рона на своем бледном лице. Но это было только долей правды. Её мелким обрывком. По бо́льшей части она не хотела чувствовать отсутствие одного взгляда.       Ногти впились в мякоть ладоней, когда она почувствовала вставший в горле сливовой косточкой ком.       Глаза метнулись к сборищу учеников, на долю секунды ухватывая похожую на ледяной айсберг макушку, стоящую чуть поодаль от остальных.       Рефлекс, от которого она не смогла избавиться, несмотря на то, что сама выбрала одиночество.       — Тебе взять ингредиенты?       Мягкий голос Невилла песком просочился в сознание, привлекая к себе внимание, и Гермиона почти задохнулась от ощущения видимости. В последнее время она всё чаще ощущала себя пустым местом. Только Невилл время от времени давал понять, что это не так.       — Гермиона? — терпеливо переспросил он. — Я возьму ингредиенты, ладно?       Гриффиндорка отстранённо кивнула, чувствуя, как от этого движения по черепу растеклась боль.       — Спасибо, Невилл.       Лонгботтом тепло улыбнулся ей.       — Я скоро.       Гермиона снова перевела взгляд на котёл, заставляя себя приступить к работе. Что-то монотонное должно было отвлечь от затапливающих сознание наводнением мыслей, которым не было конца и края.       Две недели декабря сводились к этим выстиранным мыслям и острому, впившемуся в рёбра одиночеству, которое преследовало её маньяком, идя по следу в попытке придушить.       Одиночеству, которое она должна была чувствовать с самого начала, делая выбор в пропитанном запахом смерти кабинете.       Она же хотела оттолкнуть друзей. Хотела не ранить их своим уходом. Изначально должна была привыкнуть к собственной изоляции.       Решила же пройти этот путь в одиночку.       Только сердце в груди сжималось от воспоминаний о чужой помощи и неравнодушии, поддерживающих в ней жизнь. Словно после того, как Гермиона испытала это, больше не сможет справляться в одиночку. Не сможет нормально функционировать.       Наверное поэтому она помнила эти недели так плохо. Из-за постоянного головокружения и вызванной психосоматикой нехватки воздуха всё происходило, как в замедленной съёмке. Показывалось нечетко. Обрывисто. Так, что она едва могла осознать, что происходило. Она просыпалась, чтобы после лечь в кровать, почти всегда захлёбываясь слезами, мечтая больше не проснуться, не выдерживая терроризирующую виски головную боль и вставляющие в мозг ржавые клинки мыслей.       Дни сменяли друг друга, похожие на близнецов, и каждое утро горько целовало её в лоб алым рассветом, напоминая об одиночестве.       Так, что не оставалось сил бороться.       Ее будто бросили в пучину шторма, заставляя плыть, чтобы спасти себя, но она не хотела этого. Не хотела ничего. Не видела берега. Слепо барахталась, пытаясь не пойти ко дну, не чувствуя ничего, кроме жалящей кожу ледяной воды, пытающейся забраться в лёгкие.       Холод. Он был повсюду. За окном. В замке. В отношении к ней когда-то близких людей. В ней самой. Так, что не спасал самый тёплые свитер и Согревающие чары.       Она настолько устала, что мечтала умереть от этого холода.       — Вот, — вернувшийся Невилл вырвал её из мыслей, кладя на стол настойку полыни, сок дремоносных бобов, корень валерианы и асфоделя. — Должно хватить на двоих.       — Спасибо, — едва слышно прошептала Гермиона.       Всматриваясь в безобразно булькающие в котле пузыри, чувствуя подкатывающую от резкого запаха полыни тошноту, она на секунду задумалась о том, чтобы положить в зелье больше корня асфоделя, чтобы выпить его самостоятельно и больше не проснуться.       Тело слишком устало поддерживать в себе жизнь.

***

      Ему казалось, что каждый шаг, что он делал, звучал по-другому. Не так, как в детстве, звонко отскакивая от каменного пола, а протяжно и надрывно. Словно насмехался сбивчивым звуком, обещающим возмездия.       Тебе конец. Тебе конец. Тебе конец.       Эти мысли крутились в его голове на протяжении двух недель, когда он захлёбывался своим ху́евым одиночеством вместе с огневиски, так что он привык к ним, как к колыбельной, почти что надеясь, что она станет последней. Оборвется на длинной фальшивой ноте. Он пиздецки устал от чувства вины.       Когда-то родные стены прожигали его невидимыми зрачками, чуя в нём чужака, а смог атмосферы ложился на тело неприятной пленкой Тёмной магии, когда он шёл по длинному коридору. Ему не хотелось думать о том, сколько раз здесь побывал Волдеморт, чтобы вытравить любой свет из поместья, бросая на него чёрную мантию тьмы.       Здесь даже дышалось с трудом. Лёгкие сжимались, протестуя и не желая вдыхать этот воздух, когда он направился в гостиную, стараясь справиться со сбивчивым биением сердца, чувствующего неотвратимость наказания. Беспокойство о матери резало что-то внутри по живому вместе с осознанием, что ей приходилось мириться с подобными визитами, буквально видя, как уют и тепло, которые она поддерживала в поместье бо́льшую часть своей жизни, покидают это место ху́евыми предателями, не оставляя от него ничего от дома. Только обглоданный, издающий трупный запах скелет, говорящий о том, что то, что сейчас разлагалось на солнце, когда-то было живым. Кишело жизнью. Дышало.       Драко сжал кулаки, идя по знакомому коридору, прекрасно зная, что его ждёт. Письмо отца не оставляло место для воображения, а буквально пускало в лоб Непростительное. Переносясь в Мэнор не без помощи Снейпа, он был готов принять всю боль завёрнутым в красивую бумагу подарком.       Малфой толкнул дверь плечом, входя в когда-то светлую комнату, сейчас кажущуюся серой, словно солнце отказывалось посылать сюда тёплые лучи. Немного облегчённый выдох осел в его грудной клетке дымом, когда он не обнаружил в стенах Тёмного Лорда, столкнувшись взглядом со светлым затылком ожидающего его отца. Хотя вряд ли облегчение и Люциус были хоть как-то связаны. Скорее представляли собой параллельные вселенные.       — Отец, — выдохнул Драко, нехотя выдавая своё присутствие, ломая тишину, как занесённый кулак ломает карточный домик.       Люциус не спешил его поприветствовать, изучая глазами старую, занимающую собой почти всю стену картину, которую так любил разглядывать Драко в детстве.       — Ты опоздал, — наконец проговорил Люциус холодным голосом, покрывающим окружающее пространство толстой коркой льда. Драко привык к этому холоду. Он не был чем-то новым.       — Мне нужно было время, чтобы уйти незаметно. Сейчас замок охраняется больше, чем обычно, — ответил Драко, стараясь держать голос в узде.       Протяжное, похожее на раскаты грома хмыканье отрикошетило от стены, ударив его в грудь.       — Интересно, по чьей же вине замок стал охраняться лучше? — спросил Люциус с цепляющей кожу крючком издёвкой.       Он медленно развернулся к Драко, и его острый взгляд полоснул по лицу, оставляя невидимые порезы.       Те же самые серые осколки глаз, что он видел в собственном отражении, не приносящие окружающим ничего, кроме крови и боли.       Он был хуёвым продолжением своего отца.       Стоило ли отрицать это всю свою жизнь, чтобы сейчас окончательно в этом себе признаться?              — Давай без прелюдий, пап, — бросил Драко, не отрывая взгляда от покрытого рисунком трещин лица, стараясь проигнорировать тот факт, как нелепо звучало это неживое «пап», скатившееся с сухих губ. — Мы знаем, для чего я здесь.       Люциус даже замер от такой дерзости.       Только вот её не было. Дерзость характерна для кого-то живого.       Драко просто пришёл за заслуженной порцией боли.       Ни больше. Ни меньше.       — Как ты со мной разговариваешь? — спросил он холодно, но в его голосе можно было заметить отголоски живых эмоций, переливающихся агрессией и еле сдерживаемой яростью. Драко лишь нужно его добить, чтобы это обжигающая лава растеклась по нему, оставляя волдыри, чтобы внешняя оболочка соответствовала внутренней, ничего не скрывая. Крича уродством. — После всего, что ты сделал. После этого позора, что мне пришлось пережить по твоей вине, ты смеешь разговаривать со мной таким тоном? — его голос повышался, накатываясь на Драко волной, но он оставался безучастным, продолжая смотреть на отца. Ему просто нужно было быстрее снять этот пластырь. Резко дёрнуть, чтобы сэкономить время. Всё равно исход будет один.       Он даже не взял с собой палочку, чтобы не давать порыву защититься шанса.       Драко устало улыбнулся этой небольшой тираде, провоцируя ещё больше. С характерной его факультету целеустремлённостью.       — О, я сотру эту улыбочку с твоего лица, — протянул Люциус, делая к нему плавный шаг, который всегда заставлял его внутренне сжаться и почувствовать себя загнанным в угол животным, ожидающим удара. Ху́ев рефлекс, что он выработал ещё с самого детства, основываясь на кричащих о последующих событиях деталях — вывернутом плече, луже крови, собственных криках. Предупреждающих. Сейчас он стоял, не двигаясь, игнорируя инстинкт самосохранения. Жертва переставала быть жертвой, если не трусила. Он заебался быть чёртовыми трусом.       Краем глаза Малфой заметил отточенное движение отцовского запястья у кармана мантии, уже представляя, как кончик палочки нацелится на него.       — Слишком много веселья, сынок, — протянул Люциус, вгрызаясь в него зрачками, не зная, что он и веселье были хе́ровыми, никогда не пересекающимися параллельными. — Не тем заняты твои мысли. Кстати, о мыслях… Давно я не залезал к тебе в голову…       Улыбка сползла с его губ, как с обветшалых зданий сползают обои, когда Драко понял, к чему клонил Люциус.       Медовые заплаканные глаза. Засыхающие на рубашке обжигающие кипятком слёзы. Ощущение губ на губах. Крохотная ладонь в его ладони, с косыми линиями жизней, которые никогда не пересекались.       «Поверь мне, я уже буду мертва к этому времени».       «Никто не должен знать, Малфой, слышишь? Никто не должен знать!»              Доля секунды.       Калейдоскоп событий сменялся перед глазами, разрезая солнечное сплетение прежде, чем он успел захлопнуть шкатулку воспоминаний, чувствуя, как череп раскололся напополам от силы, с которой он пытался закрыть собственное сознание (наверное, ему стоило сделать это еще раньше, чтобы не раниться осколками воспоминаний самому).       Ментальные пальцы Люциуса потянулись к его голове, сжимая её в тугое кольцо, словно он старался выдавить каждую мысль, как выдавливают из тюбика зубную пасту.       Острая, спровоцированная давлением боль вгрызлась в мозг.       Люциус с самого детства учил его защищать собственное сознание, как крепость. Подобное нападение не было первым. Но сказывался недостаток практики. Стены почти рушились, и страх, что он доберётся до неё, пронзил его тело спицей.       — Неплохая защита. Мне удалось научить тебя хоть чему-то, сынок, — это «сынок» звучало, как издёвка. — Но ты не из тех учеников, что превосходят учителя. Я продавлю твоё сознание, Драко. Пусть это будет нашей тренировкой. Слишком давно мы не занимались.       Паника захлестнула его волной, почти выбивая ворота возведённой крепости.       Не думай.       Не думай.       Не думай, блять.       Череп, казалось, вот-вот раскрошится, обнажая воспалённый мозг.       Пространство поплыло перед глазами, стирая лицо отца в неразборчивое пятно.              Он не сможет держать оборону долго.       Ху́ев слабак. Не сдавайся.       Пальцы сжались вокруг черепа сильнее, и Малфой издал сдавленный стон, провоцирующий наждачный смех отца, преследующий его в детских кошмарах.       Подобный смех был предвестником сдавленных криков. Слёз матери. Пятен крови на идеально чистых коврах. Вывернутых конечностей.       Ноги подкосились, не поддаваясь уговорам, и Драко упал на колени.       Капля пота сползла по виску, касаясь острой скулы.       Он начал дрожать всем телом.       Вот-вот, и мозг лопнет, как спелый фрукт, растекаясь по стенкам черепа соком.       — Я почти у цели, — холодный голос отца пробрался в барабанные перепонки, как через толщу воды.       Я не выдержу.       Я подведу её ещё раз.       Люциус надавил сильнее, заставляя Драко снова застонать.       Он почти почувствовал, как она беззащитно сжалась в его голове, дрожа от страха. Почти видел испуг в коньячной радужке, которая всё ещё смотрела на него с доверием. Всё ещё верила ему. Верила в него.       Достаточно рискованный выход родился в воспалённом мозгу.       Единственный выход.       Всё произошло быстро. Магия Люциуса втекла в его мозг ошпаривающей ртутью, провоцируя новую порцию боли.       Волосы цвета вороньего крыла. Тёмные глаза. Натянутая, как струна, осанка. Пухлые губы. Такие же застывшие в глазах слёзы.       Они все плакали. Все были сломаны и разобраны.       — Всё это время ты не пускал меня в свою голову из-за девчонки? — хмыкнул Люциус. — Хорошие же ценности я тебе привил. Понятно, чем забита твоя голова. Чёртовым мусором.       Красная вспышка обожгла сетчатку, почти заставляя закричать, когда разряд боли прошёлся по телу, превращая кости в крошево (ты ведь пришел за этим, верно?).       Да, отец.       Я не пускал тебя в сознание из-за девчонки.       Но если бы ты знал из-за какой, пространство бы разъел ядовито-зелёный, и я бы был давно мертв.       Как и она.

***

      — Когда эльфы научатся готовить что-то съедобней запечённой картошки? — протянул Блейз, лениво ковыряя вилкой в тарелке, свободной рукой хватаясь за тыквенный сок.       — Ты слишком привык к изыскам итальянской кухни, дружище, — ответил Тео, бросая в рот подрумяненный кусочек, с деланным аппетитом его пережёвывая.       — Не все такие всеядные, Нотт. Я не готов есть мусор.       — Ах да, тело же храм. Именно поэтому ты лакаешь огневиски, как воду.       Блейз бросил на него деланно тяжёлый взгляд.       — Кто бы говорил…       — Паркинсон, ты снова на диете? — спросил Тео с ноткой беспокойства в голосе, замечая её пустую тарелку.       — Что? — переспросила она, за жалящими мыслями потеряв суть разговора.       — Почему ты ничего не ешь?       Как объяснить, что от стоящего в горле необъяснимого беспокойства в рот не лезло ни кусочка?       — Я… Я не голодна, — пролепетала она, впившись пальцами в края юбки.       Пэнси бегло прошлась по обычно занятому им месту, обнаружив пустоту. С момента их расставания он, дав ей немного свободы и воздуха, садился на самое дальнее место в одиночестве. Она даже попросила Блейза время от времени составлять ему компанию, но тот лишь отмахивался, говоря, что это лишь приём пищи, за которым Малфой не был приятным собеседником, едва обмениваясь с остальными парой фраз.       Паркинсон не была дурой и понимала, что связь Блейза и Драко была крепче, чем их. Скорее всего, сам Малфой попросил его этого не делать в нежелании отбирать у неё привычную обстановку Большого зала. Забини ответил так только с целью немного облегчить её чувство вины. Пэнси казалось, что она отобрала у него всё ценное, оставляя в полной изоляции и одиночестве.       Она всё силилась с ним поговорить, но оттягивала этот момент, мысленно страшась ответов на вопросы.       Ситуация с Белл подорвала уютную обстановку замка, и мысль о том, что Драко, как пока что единственный Пожиратель, был хоть как-то замешан в этом, жалила её без остановки.       Забини мало чем делился, сохраняя секреты друга.       Но если бы с Драко случилось что-то непоправимое, он дал бы знать, верно?       Пэнси посмотрела на сидящего напротив Блейза, отмечая расслабленность его позы. Не наигранную, а настоящую. Он отпил ещё немного сока, небрежно облокотившись о спинку стула.       — Если что ты пьёшь обычный сок, а не бурбон пятнадцатилетней выдержки, — подразнил его Тео, получив в ответ немного раздражённое «отъебись».       Всё было как всегда.       Обычные словесные перепалки. Привычный шум Большого зала. Освещающие пространство мягким светом свечи. Рассекающие воздух призраки, придающие замку магическую атмосферу.       Всё было на своих местах.       Кроме Драко.       И эта мысль почему-то не давала ей спокойно сидеть.       Это не было какой-то из ряда вон выходящей ситуацией. Бывало, он пропускал завтрак или обед.       Но почему сейчас его отсутствие заставило беспокойство растечься по телу спиртовой настойкой?       Зачем-то переведя взгляд на гриффиндорский стол, она не нашла и вторую главную старосту. Отсутствие их обоих что-то да значило.       Может быть, МакГонагалл просто вызвала их, чтобы дать очередное задание, и волноваться не о чем?       Но после этой, казалось бы, логичной мысли, её сердце не успокоилось, а стало стучать ещё сильнее, словно пыталось выгнать её из-за стола. Она не могла себе этого объяснить.       — Пожалуй, я пойду, — бегло бросила она, резко вставая, отчего стоящий возле её локтя стакан томатного сока Тео опрокинулся, оставляя на белоснежной скатерти алое пятно.       — Я… Извини…       — Пустяки. Нет ничего, что не мог бы решить обычный взмах палочки, — протянул он, улыбаясь, доставая из кармана древко, но прежде, чем произнести заклятье, перевёл на неё взгляд, осекшись. — Ты в порядке?       Похоже, её лицо было достаточно красноречивым.       Пэнси отстранённо кивнула, не отрывая взгляда от растекающегося пятна.       Она видела не томатный сок, а запёкшуюся кровь.       Предчувствие беды полоснуло по горлу.

***

      Пэнси ещё раз нервно постучала в дверь башни старост, чувствуя себя настоящей идиоткой.       Она обыскала все возможные места, где мог бы быть Драко, оставляя самое очевидное на десерт.       Сейчас он выйдет из своей комнаты, удивляясь её приходу. Ей просто нужно увидеть его бледное лицо, чтобы спокойно выдохнуть. Больше ничего. Она готова пережить любую неловкость, если она была платой за душевное спокойствие.       — Паркинсон? — удивлённый голос Грейнджер донёсся до её слуха прежде, чем голова с непослушными кудрями появились в проёме двери. — Что ты здесь делаешь?       Пэнси замерла у прохода, чувствуя усиливающуюся тревогу.       Грейнджер просто отреагировала на стук первой. Драко не был самым вежливым человеком на этой чёртовой планете. В этом не было ничего удивительного.       — Я хочу поговорить с Драко, — сказала она бегло, стараясь скрыть беспокойство в голосе. — Он у себя?       Гриффиндорка на секунду опешила, словно обжёгшись об его имя, после возвращая себе равнодушное выражение лица, покрытое налётом раздражения.       — Откуда мне знать? Я не его личный секретарь, — грубо ответила Грейнджер. — Можешь посмотреть сама.       Паркинсон не нужно было особое приглашение.       Она вошла в гостиную, толкая Гермиону в плечо, слыша в ответ возмущённое «эй», почти что срываясь на бег, не думая, как сможет объяснить ему собственное резкое появление и дрожь в пальцах, если найдёт его в своей спальне.       Паркинсон слишком сомневалась в этом.       Чувство беспокойства шептало ей о том, что его там не было.       Дойдя до нужной двери, она толкнула её плечом, обнаруживая пустую комнату, поглощённую тьмой, разбавленную только слабым светом луны.       В башне старост его не было тоже.       И эта мысль почти что запрещала её сердцу стучать.       Она резко вышла, возвращаясь в гостиную, обнаруживая всё ещё стоящую опешившую Грейнджер возле двери.       — Ты не слышала, когда он вышел сегодня из башни? — спросила Паркинсон, особо не церемонясь.       — Я не слежу за ним, Паркинсон, — протянула гриффиндорка резко.       Что-то похожее на всхлип случайно вырвалось с ярко накрашенных губ.       — Точно? Просто постарайся вспомнить. Это важно, — прошептала Паркинсон, больше не стараясь скрыть своего волнения, сочащегося из неё, как из открытой раны.       Выражения лица Грейнджер поменялось, как от взмаха волшебной палочки.       В нём больше не читалось того безразличия.       — Что-то случилось? — спросила она немного дрогнувшим голосом, будто речь шла не о Драко, а об одном из её гриффиндорских дружков.       У Пэнси не было сил, чтобы в этом копаться.       Возможно, она разберётся в этом потом.       — Да… Нет. Я не знаю, но мне просто нужно убедиться, что он в порядке.       Грейнджер замерла на месте каменной статуэткой на долю секунды, после обрывисто кивнув.       — Хорошо. Подожди меня здесь, — бросила она, стремительно пересекая гостиную, прячась за противоположной от спальни Драко дверью.       Пэнси даже не успела спросить, чего именно ей нужно было ждать, но не покинула башни до возвращения Грейнджер.       Она вернулась примерно через три минуты.       Её лицо было бледным, как выстиранная простынь.       — Пошли, — бросила она дрожащим голосом, быстро направляясь к выходу.       Пэнси ничего не оставалось, как последовать за ней, пряча за клеткой зубов список вопросов.

***

      Сердце колотилось в груди, норовя выпасть из груди, когда Гермиона неслась по коридорам, чувствуя пульсирующую боль в висках.       — Ты можешь объяснить, куда мы несёмся? — послышался голос едва поспевающей за ней Пэнси, чудом не подвернувшей ногу на каблуках.       Гермиона всё ещё видела косую надпись его имени на карте Мародёров, резко появившуюся из ниоткуда возле кабинета Снейпа, когда она уже было хотела закрыть её, не обнаружив его в замке.       Косое «Драко Малфой» замерло на несколько долгих секунд, после начав слишком медленно передвигаться.       Исходя из опыта, это не было хорошим знаком.       — Поспеши, — бросила Гермиона вместо ответа, не понимая, откуда в ней было столько сил.       Адреналин и беспокойство подстёгивали, заставляя шевелить ногами быстрее.       Ещё несколько поворотов.       — Обязательно быть такой раздражающей, Грейнджер? — задала Пэнси риторический вопрос, рвано выдыхая, когда Гермиона уже завернула в коридор, ведущий к кабинету Снейпа.       Неужели он не успел преодолеть настолько маленькое расстояние за такое количество времени?       Насколько он был ранен?       Маленькая надежда на то, что она неправильно интерпретировала движение на карте, всё ещё тлела в ней, окончательно потухая, когда она услышала протяжный стон где-то вдали коридора.       — Драко? — выдохнула она, не заботясь о том, что её выкрик могла услышать Пэнси, заставляя себя бежать ещё быстрее.       Окружающее пространство немного вело от резких движений и боли, но Гермиона смогла ухватить глазами нечёткий силуэт.       — Грейнджер? Что ты тут делаешь? — хриплый, почти неживой голос рассёк коридор, ударяя куда-то в грудную клетку.       Малфой сделал ещё один шаг, вставая под грязный свет свечи, и Гермиона смогла рассмотреть покрывающие белую рубашку кровавые пятна.       Их было больше, чем в прошлый раз.       Зрачки потянулись к его лицу без преследующего её последние две недели страха быть пойманной, и она отметила бледность его кожи вместе с запёкшимися струями крови под носом.       Тяжёлый испуганный вздох послышался за спиной, смешиваясь с её прежде, чем Пэнси не пересекла пространство, оказываясь к нему ближе.       — Драко? Что случилось? — прошептала Паркинсон дрожащим голосом, в котором читался оттенок слёз.       — И ты тут. Что за охуительная компания, — протянул он, стараясь безрезультатно скрыть боль за стиснутыми зубами, упрямо передвигая немного подрагивающими ногами, пальцами цепляясь за стену.       — Прекрати паясничать, — осекла его Пэнси. — Что произошло?       Драко не ответил, продолжая медленно передвигаться. Правая нога подвела его, и он рухнул на пол, чуть не сваливая подсвечник.       Гермиона ринулась к нему вместе с Паркинсон.       — Нужно незаметно довести его до Больничного крыла, — прошептала Гермиона осипшим голосом, чувствуя подкатывающий к горлу ком.       — Ты сошла с ума, Грейнджер, — ответил Драко еле разборчиво, силясь встать. — Я не пойду в Больничное крыло.       — Гостиная Слизерина совсем рядом, — сказала Пэнси, подставляя хрупкое плечо, на которое он мог опереться. — Помоги мне довести его, Грейнджер.       — Я сам, — выдохнул Малфой, пытаясь встать на ноги, не желая принимать предложение Пэнси.       Гермиона посмотрела на слизеринку, проигнорировав его комментарий.       — Я… Я помогу, — выдохнула она, подставляя свое плечо.       — Съебитесь нахуй, — процедил Малфой, отвергая их помощь.       Гермиона вспомнила, сколько сил ей потребовалось, чтобы уговорить его принять зелье, упрямо находясь рядом до тех пор, пока он не послушался её.       Этот осколок воспоминания резанул по живому, но она не подала виду.       — Ты не в том состоянии, чтобы отдавать приказы, — произнесла Пэнси, имеющая иммунитет к его грубости.       Они обе слишком хорошо его знали.       Вес его тела почти придавил её к полу, когда Гермиона встала на ноги, мягко обнимая его у плеча, отмечая дикую дрожь.       Драко бил озноб, что было признаком высоких внутренних повреждений.       Что с ним сделали?       Сколько пытали?       — Что из сказанного вы обе не поняли? — выдохнул Драко сквозь боль, когда они с Пэнси сделали смазанный шаг вперед, стараясь подстроиться к движениям друг друга.       — Ты нам очень поможешь, если помолчишь. Иначе мы вместе разом рухнем на пол. Или мне наложить на тебя Силенцио? — оборвала его Паркинсон.       И что-то было в её голосе достаточно убедительным, потому что он наконец-то замолчал.       Темнота, окружающая их, ложилась сверху гранитной плитой, пока они медленно шли к гостиной Слизерина.       Лишь протяжный стук их шагов и смазанные стоны боли нарушали тишину. Каждый почти что провоцировал в ней всхлипы.       Ей было больно от его боли.       Минут через пять они оказались на месте. Драко, кажется, сильнее повис на них, теряя силы, и беспокойство за него затопило сознание, заставляя ее внутреннее дрожать.       — Дальше мы сами, — бросила Паркинсон. — Я позову мальчишек, они помогут. Не думаю, что кто-то из слизеринцев будет в восторге от присутствия гриффиндорки в гостиной. Ничего личного.       Это мы больно ударило её в грудь.       Она не была частью этого «мы». Ничьей частью. Только саднящим и умирающим «я».       Гермиона сглотнула, помогая Пэнси посадить Драко на пол возле двери.       — Я побуду с ним, пока ты позовёшь на помощь, — прошептала Гермиона, находя в себе силы на это предложение.       Взгляд серых глаз сверлил её скулу.       — Не то чтобы я нуждался в няньке.       — Спасибо, — ответила Паркинсон через долю секунды, проигнорировав едкий комментарий Малфоя, будто боясь, что он мог испариться в воздухе, стоит оставить его одного.       Гермиона кивнула.       Скрип двери рассёк неловкую тишину, и они остались одни.       У них было около минуты.       Ни больше.       — Поразительно, что у вас с Паркинсон есть что-то общее. Вы обе охуительно игнорируете мои просьбы и желания, — прохрипел он, когда она сделала к нему шаг.       — Что поделать, если твои просьбы и желания направлены против тебя самого, — хмыкнула она, садясь перед ним на корточки, отмечая, что за волнением и переживаниями почти не чувствовала собственной боли.       Напряжение и недосказанность зависли между ними, когда она заглядывала в его глаза, как самоубийца заглядывает в пропасть перед прыжком.       Всё ещё раздумывая и считая, что у него был выбор.       — Тебя не должно быть здесь. Что ты тут делаешь, Грейнджер? — спросил он, также не отрывая от неё глаз.       Сердце в груди замерло, не желая мириться с ответом.       Но гриффиндорцы всегда давились честностью, как горькой микстурой, параллельно подкармливая всех остальных.       Наверное, это было заложено в генах.       — Я здесь, потому что меня волнует боль Пожирателя смерти, как бы я ни пыталась в себе это подавить, — выдохнула она, наклоняясь чуть ближе, чувствуя его тяжёлый выдох на своих губах.       Резкий скрип двери заставил её вскочить на ноги.       Что ж.       Она успела поделиться своей горькой микстурой.