Двое в одной палатке

Вообще-то Айвен не признает это такой уж проблемой. Так, мелкие сложности. Которые умный и рассудительный человек вполне способен держать под контролем. Например, пить перед сном поменьше. То есть вообще не пить. В смысле не только алкоголя, но и вообще. И просыпаться пораньше. И все будет в порядке. И никто ничего никогда... В то утро он просто не успевает проснуться вовремя. *** Последствия той самой дамбы, чтоб их! И ладно бы только клаустрофобия, о которой известно всем родственникам и многим знакомым, но тут ведь еще и вторая неприятность, по понятным причинам скрываемая. Да и чего там, ее же тогда и излечили, зачем лишний раз вспоминать... Ну, почти излечили... То, что у него до сих пор иногда (очень редко, но все же) после сильных нервотрепок или простуд случаются мокрые ночи, Айвен скрывает тщательнее, чем в свое время Майлз — от Иллиана свои проблемы с припадками. Причем, в отличие от Майлза, Айвен скрывает ото всех, об этом не знает даже его мать (во всяком случае, ему очень хочется в это верить). Да и вообще, ну что за проблема, действительно, ерунда же, с кем не бывает по пьяни. Но при этом вечером лучше не пить. Да и спать урывками, часа по четыре, это полезно, вон и врачи подтвердят… ну или не подтвердят, ладно, неважно, все равно удобнее. И нет, конечно же, вовсе не поэтому он избегает брака… ну ладно, может быть, и поэтому тоже, от жены было бы трудновато скрыть... Впрочем, тоже неважно. В этот раз проснуться вовремя почти получается… ну в том-то и дело, что почти. То есть просыпается Айвен уже, так сказать, в процессе. Который хрен остановишь. Как ни пытайся. И остается только выскочить побыстрее, пока не уделал все... Ну, он и выскакивает. А потом возвращается к палатке, осторожно застегивает клапан снаружи, страшно боясь, что Бай услышит и проснется. Прислушивается. Выдыхает: в палатке по-прежнему тихо. Повезло. Хотя бы с этим повезло. И остается надеяться, что везенье продлится и дальше, позволив развести костер и просушиться, так никого и не разбудив. *** Бай просыпается в тот момент, когда рядом дернулось, шарахнулось, зашуршало, метнулось… Вжикает молния и становится тихо. Совсем тихо. И остается лишь лежать и притворяться, что не замечаешь — как делал и раньше. Ждать, когда Айвен вернется. Не в первый раз и не первая ночь. Раньше тоже было. Подумаешь… Через некоторое время Айвен действительно возвращается. Но лишь для того, чтобы застегнуть клапан. Снаружи. Когда молния застегнута и клапан закрыт, в маленькой палатке темно и тихо, звуки снаружи доносятся словно бы приглушенно. А еще вдруг становится очень пусто, и сна не в одном глазу. Остатки сна выжигает острым чувством вины — проспал! Должен был караулить, бдеть, оберегать, а в итоге что? В итоге хрень собачья, а не друг и защитник. Бай знает, и от этого чувство вины лишь острее. Потому что знает давно и несколько раз уже будил, успевал, словно бы невзначай, ловя момент, когда Айвен начинал ерзать и ворочаться. Когда-то давно Бай так делал с младшим двоюродным братом, еще в раннем в детстве, у того та же проблема была. И брат ее тоже дико стеснялся. И прятался, и сбегал, и смотрел затравленно… Только вот брату тому было тогда семь лет. Бай выбирается из палатки, обувшись и прихватив свой спальник. Ночи в горах холодные, мало ли, пригодится. Журчанье реки под обрывом заглушает звук расстегиваемой молнии и возню с ботинками. Полянка залита ярким светом почти полной луны, галька кажется ослепительно белой, тонкие завитки дыма над погасшим костром почти не видны. Айвен сидит на корточках рядом, пытаясь оживить огонь, его спальник отброшен на бревно, которое они вечером использовали в качестве скамейки. Он голый по пояс, одет только в тренировочные штаны, которые любит использовать вместо пижамы, лунный свет обрисовывает рельефные мышцы спины, облизывает смуглые плечи, теряется в спутанных волосах на затылке. Он так красив, что сердце у Бая обрывается не в желудок даже, а прямо в яйца, словно противовесом, вздергивая в рабочее состояние член. Бай непроизвольно делает еще один шаг вперед. Треск сучка, попавшего под подошву ботинка, звучит громче выстрела из старинного револьвера. Айвен вздрагивает, хмуро зыркает на Бая через плечо и резко отодвигается от так и не разведенного костра (качественно вечером загасили, никакой пожар не страшен). Садится на бревно мимо спальника, прикрываясь коленями и надеясь, что Бай не заметит. Увидев у Бая в руках второй спальник, в первый миг паникует еще сильнее — неужели и его намочил?! Но Бай спокоен, зевает, накидывает спальник на плечи, словно свернутое пополам пончо — ночь холодная, они оба полуголые. — Не верь члену, восставшему поутру, — назидательно сообщает Айвену Бай, пряча собственное смущение под легкомысленной насмешкой. — И ночью тоже не верь: он не ебать, он ссать хочет. Бай, зевая, углубляется в кусты, словно именно за этим и выходил. Айвен ждет, когда же он уйдет обратно в палатку, не при нем же сушиться. Бай, возвращаясь, останавливается рядом. Вздыхает. Говорит сквозь зевок: — Пошли спать. — Не хочу. — А че так? — Не спится. Иди сам, я здесь посижу. — Не сиди на холодном. Ты и так вчера подпростыл, не стоит. Бай садится рядом, слегка сдвигая Айвена и прижимаясь к нему боком, накрывает его половиной спальника, удерживая и словно не замечая попыток отстраниться. — Вон уже весь дрожишь. Говорю же — не сиди на холодном. Вредно. Айвен очень боится сорваться и наговорить такого, о чем будет потом жалеть (а он отлично знает очень много такого, после чего Бай действительно обидится и уйдет). Но еще он больше боится, что Бай заметит. Именно Бай, помешанный на контроле и самоконтроле, не раз выдерживавший допросы под фастпентой и даже как-то раз самые настоящие варварские пытки, но так никому ничего и не выдавший, — как он может расценить такую утрату контроля над собственным организмом? Только как постыдную непростительную слабость, достойную лишь презрения. Айвен выкручивается из спальника и встает, чтобы сбежать. Но Бай бдит, перехватывает обеими руками и почти усаживает себе на колени, развернув лицом и сплошным потоком незатыкабельно шепча разные легкомысленные глупости о том, что не все же Айвену терпеть Бая на своих коленях, должен же и Бай это удовольствие получить, и вообще колени это их персональный фетиш, ты согласен, Айвен? (Айвен упирается локтями ему в грудь и сопротивляется изо всех сил, садиться ему нельзя, если он сядет — Бай сразу все почувствует). — Бай, пусти! Бай, не надо! Пожалуйста. Бай не обращает внимания, держит крепко, давит, посмеивается в ухо, быстро целует в подбородок, когда тот оказывается в пределах досягаемости, смеется: — Фу, Айвен, словно ежа лизнул! Пошли в палатку, ежик! — Бай, я… не могу. Мне нельзя в палатку… — Тогда кончай мяться и садись, мне до тебя тянуться неудобно. — Бай, я не могу! В конце концов Айвен выдавливает с отчаяньем и злобой, сквозь зубы: — Бай, я... мокрый! Это требует от него столько сил, что на сопротивление их уже не остается. Бай, резко дернув, таки усаживает его себе на колени окончательно, прижимает плотно, укутывает спальником, гладит по спине. И продолжает говорить тем же самым смеющимся шепотом: — Тем более нельзя сидеть на холодном. Мокрый он! Можно подумать, я сухой. Я, если хочешь знать, в твоем присутствии всегда мокрый. Чувствуешь? — Он чуть подается вперед бедрами, чтобы Айвен таки почувствовал. — Бай, ты не понял… Айвен напряжен, его голос звучит тускло и обреченно. Бай фыркает в ответ: — Да все я понял, тоже мне бином Ньютона. Вот и будем сушиться вдвоем, так быстрее. И не ерзай ты так… потому что это, знаешь ли, вовсе не ключ от храма! Вообще-то все это время Бай и сам пребывает в страшной панике. Потому и говорит не затыкаясь о всякой ерунде, потому и смеется. Больше всего над самим собой. Потому что при всем его доверии к Айвену все же проскальзывает краем сознания мысль — этой ночи Айвен забыть никогда не сумеет. Свою слабость и позор. И будет сильно переживать, вспоминая. И даже если негатив не перейдет и на Бая как непосредственного свидетеля и участника — все равно сам он будет мучиться. Айвен привык быть старшим. Это его суть, с детства — быть опорой, каменной стеной. Такая резкая смена ролей не сможет пройти для него незамеченной. И вряд ли ему понравится. Айвен постепенно успокаивается, начинает дышать ровнее (одно время Бай очень боялся, что он сорвется в рыдания, и вот это было бы вообще страшно). И начинает постепенно не то чтобы отстраняться, но как-то каменеть, что ли. И Бай понимает — началось. Уже. Он-то надеялся, что хотя бы не сегодня, раз уж все равно ничего не поделать. И тут же злость на самого себя — Айвену паршиво, а Бай только о собственных проблемах и может думать! Бай вздыхает — резко, прерывисто. Обрывает треп. Говорит после паузы, сухо, подчеркнуто нейтрально, совершенно другим тоном: — Понимаю. Просить прощения бесполезно. Ты эту ночь никогда мне не простишь. И никогда не забудешь. И замирает, молча и вроде бы не отстраняясь, но при этом тоже каменея. И Айвен, который все это время дико страдал по поводу потери лица и самоуважения, вдруг понимает, что думал совершенно не о том, о чем надо было думать. Что Бай вот опять прыгнул ему на помощь, как днем с той скалы, совершенно себя не жалея, а он, Айвен, такая сука эгоистичная, что только о своих проблемах думать и может. Передергивает плечами, откашливается, шевелится, хмыкает. Ворчит: — Выдумаешь вечно всякую чушь… И вообще сидеть на холодном вредно… Он не очень понимает, что говорить дальше, но точно знает, что делать. Поэтому встает сам, поднимает Бая — уверенно, по-хозяйски, притиснув к себе… И с удивлением слышит: — А на горячем полезно, — одновременно с ощущением очень горячей руки в собственных штанах. На секунду задыхается отчаянным смущением: все. Не отвертеться. Не притвориться, что ничего такого не было. Только сгореть со стыда, даже если Бай сделает вид, что ничего не заметил, Айвен-то знает, что заметил он все, и что знает, что Айвен знает об этом, и… Штаны с него сдергивают. Молча и требовательно. Бурчат сердито: — Дурак, — и тянут в палатку. Айвен соглашается: дурак (а чего не соглашаться-то, если все именно так и называют, начиная с дяди Эйрела)! Теряет проклятые мокрые штаны по дороге, едва о них не спотыкаясь, почти падает на Бая, но тот изворачивается каким-то немыслимым образом и оказывается сверху, и они возятся на смятых спальниках. Как мальчишки. Как дураки какие. Оба. И почему-то вместо стыда откуда-то берется смех. Скручивает мышцы живота, щекочет горло изнутри, рвется наружу. — Большой дурак, — снова бурчит Бай, стягивая штаны уже с себя, — самый большой дурак… — и радостно сверкает в темноте глазами и зубами, а ладонью хватает Айвена за член, крепко и уверенно, так что сразу понятно становится: вот он, большой дурак… — Грей меня давай, горячий парень с диких гор, или где вас таких больших дураков Форпатрилов делают! — Там же, где и вас, Форратьеров, — изворачиваясь так, чтобы и усадить Бая на себя, и не свалить палатку, и не потерять самый важный контакт, ворчит Айвен и смеется, когда они таки валятся оба, путаясь в руках, ногах и спальниках. И смеются, оба, и это совсем не страшно, не стыдно и даже не глупо. Когда оба дураки и мальчишки, над чем тут смеяться-то! Стыковка происходит сама собой — путались, путались и распутались, отличный маневр, высший балл на учениях… Бай тихо и довольно стонет, а Айвен замирает: не больно? Как он вообще? Большой же дурак, Бай?.. — Горя-а-ачий, — выдыхает Бай, обхватывая Айвена бедрами и сплетая ноги у него за спиной, — Большой… горячий… дурак… И смеется, мерзавец, смеется и стонет одновременно, насаживаясь до упора и дрожа плечами под Айвеновыми ладонями, и быть дураком для него оказывается хорошо и правильно, ну правда же, был бы умный, ни за что бы не связался с Форратьером, а дураку — можно, дураку все можно, хорошо быть большим дураком! — Хорошо… — повторяет Айвен вслух. И Бай соглашается: — Хорошо-о-о… Чей-то стон, чей-то вздох, непонятно чей, и неважно, и какая разница. Бай улыбается, вжимая в себя и сам вжимаясь, сливаясь, спутываясь. Ноги держат чужое тело крепко, айвеновская рука на спине ощущается остро, как необходимое и достаточное условие существования. То, что правильно и хорошо, то, что так и надо, что позволяет дышать и быть. Сердце колотится о ребра… твои? чужие? Да и сердце непонятно чье… да и какая разница? Жадные губы выцеловывают щекотную медленную дорожку по шее к уху, накрывают рот, выпивая горячее сорванное дыхание глоток за глотком, смакуя на языке, словно изысканное вино. Сладко. Горячо. И Айвен внутри и снаружи, сверху и снизу, вокруг, заботливый теплый Айвен… Правильный. Бай засыпает, счастливый, приткнувшись ему подмышку — все в порядке. Все как и раньше. Айвен снова старший, ответственный, сильный, надежный. И плевать, что на самом деле он младше на целых пять лет, это неважно. Важно, что ему нужно быть старшим. Вот пусть и будет. Они справились с этим, справятся и со всем остальным. Все будет хорошо. Обязательно будет!