Двое в одной палатке

— Ну ты и медведь! — заметил Бай и потерся носом об айвеновскую шею. Вздохнул довольно и сыто, обдав ухо горячим щекотным дыханием, добавил с мрачным удовлетворением: — Совсем раздавил, лосяра форпатриловский. Однако ни малейшей попытки вылезти из-под раздавившего лосяры или хотя бы спихнуть Айвена с себя он так и не предпринял. Даже сцепленных на его спине рук не разомкнул. Впрочем, оно и понятно: с реки тянуло промозглым холодом, а Айвен служил пусть и тяжелым, но все же теплым одеялом. Можно сказать, с подогревом. Встроенным. Только вот и самому одеялу тоже становилось зябковато. Айвен передернул плечами. Вздохнул. Жаль, что все хорошее так быстро кончается. И так громко... — Я, может, и медведь, но ты тяжеловат для Машеньки. — Айвен перекатился набок, осторожно высвобождаясь. — Так что обойдешься: на ручках я тебя не понесу. — Ха! Можно подумать, я бы позволил разным Форпатрилам! Которые того и гляди уронят еще! Бай ожидаемо вознегодовал, расфырчался и от возмущения даже попытался вскочить, но был пойман под коленки и опрокинут обратно на спальник. А Айвен сразу же пожалел о своих словах — хоть Бай и возмущался, но что-то в его тоне подсказывало, что если бы вместо подкола про Машеньку Айвен просто молча бы встал и точно так же молча поднял его… нет, не на ручки, конечно, а на плечо… предварительно закатав в спальник (исключительно ради компактности, конечно же!)... То Бай не стал бы возражать. Тоже промолчал бы. Эх, и почему хорошие мысли всегда приходят слишком поздно? — Сиди! Куда ты дергаешься босиком? — А у тебя что, еще и запасные ботинки есть? — искренне изумился Бай. — Вот что меня всегда поражало в Форпатрилах, так это предусмотрительность и запасливость, прямо такие Фор-Хомы, а не Патрилы, если даже… — Запасных нет, — снова вздохнул Айвен. И начал разуваться. Не заставлять же этого идиота, действительно на психе выскочившего босиком, еще и возвращаться точно так же. Тем более теперь, когда адреналин схлынул и сбитые о камни подошвы наверняка дадут о себе знать. — Ты тяжелый, — подчеркнуто нейтрально заметил Бай, разглядывая сунутые ему в руки ботинки с засунутыми в них же носками, но не спеша обуваться. — Завтра вместо одного хромого придурка будут два. — И вдруг ухмыльнулся, стрельнул искоса привычно наглым взглядом: — Может, все же на ручках было бы… хм… — Облезешь! — фыркнул Айвен, приспуская верхнюю часть комбинезона к поясу так, чтобы можно было натянуть штанины на стопы, да еще и подвернуть. По голым плечам тут же прошелся холодный ветер, кожу стянуло мурашками. Айвен поежился, завязал рукава на поясе. Стянул липучками манжеты штанин с перехватом через щиколотки, наподобие сандалий. Хоть самая усиленная пропитка только на заднице и коленях, но материал и так достаточно прочный, должен выдержать. — Обувайся, кому сказано! На этот раз Бай промолчал (ну надо же!) и больше тянуть не стал. Возвращались тоже молча. Подъем к туристической тропе был довольно крут, кочки выворачивались из-под ног или оказывались мелкими кустиками (про фонарик Айвен, конечно же, не подумал), и на уже на самом краю Бай оступился. Шедший первым Айвен рефлекторно цапанул его за руку. Удержал. И не отпустил. Даже потом, уже на безопасной широкой тропе. Так и продолжал крепко сжимать холодные пальцы, словно опасаясь, что Бай попытается удрать. Тот не пытался. И руки не выдернул. К костру, правда, тоже не пошел, еще на подходе потянул Айвена с торной тропы в обход лагеря, благо их палатка стояла на самом краю и чуть на отшибе и к ней вполне спокойно можно было подойти и снаружи. Молча потянул, ничего не объясняя и глядя в сторону, но явно не желая мелькать на центральной площадке, где светло и может увидеть любой… ну хотя бы дежурный, если не спит. В общем-то мысль здравая: нечего устраивать показательное дефиле в трусах и спальнике вместо тоги. Айвен и сам не пошел бы, если бы у него была аптечка. или если бы кое-кто не выскочил босиком, как полный придурок. Но кое-кто выскочил. А аптечка была только у сержанта. На ночь он оставлял ее у костра под присмотром дежурного. Медлить у дотлевающего костерка Айвен не стал, вытащил из сержантской аптечки бинт и антибактериалку, пожелал клевавшему носом греку (сегодня дежурил он) спокойной ночи и стратегически отступил, не дожидаясь вопросов о том, что случилось с его комбинезоном. Впрочем, грек в ответ на приветствие буркнул что-то невнятное, продолжая сонно покачивать головой, так что мог и не обратить внимания. Вот и славно. Бай не стал гасить фонарик, который они привешивали к потолочной распорке, и теперь их палатка слабо мерцала на фоне почти черного склона. Одна-единственная, в остальных давно уже спали. Вроде бы ерунда, но почему-то от этой ерунды становилось словно теплее и улыбка сама выползала на рожу. Хотя вроде бы: ну чего такого? Ну не выключил свет, подумаешь… А еще Бай опять постарался лечь четко на свою половину и натянуть на себя точно не более половины спальника. Словно снова оставляя право решать за Айвеном. Словно все еще сомневаясь... Ну не придурок ли?! Придурок, конечно. И почему-то от этого тоже становилось тепло. Айвен не стал ничего говорить, просто устроился в ногах, отодвинул мешающий спальник в сторону, вынул из палаточного кармашка обеззараживающие салфетки, а из собственного — пшикалку с гелем. Ну и отвинтил крышку у флакона с жидким бинтом. — Ты инструкцию читал? — спросил он чуть позже. Не потому что действительно было интересно, просто чтобы отвлечь: Бай как-то уж очень сильно реагировал на простые медицинские манипуляции вроде промывания ссадин и нанесения на них заживляющего состава. Ну ладно, Айвен потом на него еще и дул… но это исключительно в целях быстрейшего высыхания, а вовсе не для удовольствия наблюдать, как встают дыбом волоски на баевских икрах и непроизвольно поджимаются пальцы. И уж не ради удовольствия слушать, как он начинает шипеть сквозь зубы грязные ругательства — потом, после того уже, как сумеет восстановить дыхание. — Что? — Бай прерывисто вздохнул, чуть присогнув колени. — Инструкцию к своему суперброму читал, спрашиваю? Сколько там этот его эффект длиться будет? — А… — Бай снова резко вздохнул. Выдавил: — Трое суток. В голосе его прорвалась такая отчаянная тоска, что Айвену почти нестерпимо захотелось сделать какую-нибудь глупость: ну, например, рассмеяться. Или обнять и плакать. Или просто обнять… Вместо этого Айвен протянул руку и выключил свет. То, что рука его потом упала на колено Бая, было чистой случайностью. Нет, ну правда! В первое время в темноте он вообще ничего не видел, упала и упала, цапнул на автомате пальцами, и лишь потом понял, что именно цапнул. И не стал убирать. Ну правда — глупо же, после всего того, что уже было. — А…— Бай резко вдохнул. И задержал дыхание, явно стараясь, чтобы это не было похоже на вздох. Добавил после короткой паузы, старательно вытравливая малейший намек на вопросительные нотки: — Спокойной ночи, Айвен… Голос его звучал бесцветно и ровно, все случайно прорвавшееся ранее было снова надежно упрятано под привычный панцирь. Так привычно, естественно и обыденно, что перехватывало горло. — Да погоди ты со своим спокойноночием, — проворчал Айвен и кашлянул: горло действительно перехватило. — Мне тебе сказать кое-что надо. А без света… ну, удобнее. Бай замер. Айвен почувствовал, как напряглось его тело, почувствовал и пальцами. и просто всей кожей. Черт… Паршиво вышло. Мог бы сообразить: формулировка “нам надо поговорить” обычно не сулит ничего хорошего тому, с кем поговорить собираются! А у Бая еще и профессиональная паранойя и богатый негативный опыт по этой части. Сколько раз с ним вот так “говорили”, а потом все кончалось в лучшем случае парой-другой переломанных ребер? Все-таки прав был дядя Эйрел, некоторым форам к имени категорически не хватает приставки “придурок”.… — Бай, я… Я извиниться хотел. За ту глупость, что ляпнул. Я ведь почему психанул: подумал, что ты их мне предлагаешь. Ну, считаешь, что я настолько себя не контролирую и вообще. Не перебивай! — Он стиснул баевское колено, потому что почувствовал, как тот негодующе шевельнулся и уже набирает в грудь воздуха для возражений. Айвен отчетливо понимал,что все эти возражения сведутся к “замнем для ясности” и “проехали, Айвен”. Ну или хотя бы “Давай не будем больше об этом говорить!” Никакой из этих вариантов Айвена не устраивал. Он собирался говорить об этом. И не собирался никому позволить себе помешать. Даже Баю. Баю — в первую очередь. В темноте говорить проще. В темноте не видно лица. Вообще ничего не видно. Только слышно дыхание — тихое, настороженное. Только чувствуется легкая дрожь тела под пальцами, напряженного, словно перетянутая до звона струна. — Я не хотел, чтобы ты так обо мне думал, понимаешь? Вот и психанул. Я ведь хотел, чтобы ты мною… восхищался, ну. Гордился там. Как я тобой. Чтобы ты тоже, понимаешь? Ты ведь всегда был лучшим. Всегда, с детства еще. Я ведь тебя.. хм.. ну, обожал, да. Ты и не помнишь, наверное, в лагере, тебе пятнадцать было, в таком возрасте десятилеток не замечают. Истинный рыцарь, защитник. Герой. И тебе было плевать, что про тебя говорят, ты лишь смеялся. Знал бы ты, как я тогда старался быть достойным. О дружбе даже и не мечтал, но чтобы хотя бы заметил... — Айвен, заткнись, — сказал Бай тихо и напряженно. И попытался выдернуть ногу. Айвен удержал, прилег рядом, поцеловал строптиво уворачивающуюся коленку. Раз, другой. Потерся щекой. Бай снова замер, дышал только. Айвен устроился головой у него на бедрах, сдвинув спальник и мимоходом проведя быструю дорожку поцелуев от колена и выше, куда достанет. Бай только вздохнул, но ничего больше не сказал. — До сих пор поверить не могу, что мне так повезло, — сказал Айвен, ласково поглаживая напряженное бедро и постепенно поднимаясь ладонью выше. — Что это все наяву. Мне. Ты ведь лучший. Самый. И это все мне... — Айвен, заткнись! — Лучший. Лучший секретный агент императора. Будешь спорить? Вот и правильно. Я хоть и штабист и не под тем начальством хожу, но доступ к кое-каким материалам имею и знаю, сколько на твоем счету… разного. Да и в том бункере, если бы не ты… Бай вздохнул как-то очень резко, словно всхлипнул. Сказал очень тихо: — Не надо, Айвен... — Надо. Поцелуй. Еще один. Пальцы скользят под резинку. — Айвен, я… — Ты. Лучший. Самый. Лучший фор… ладно, не самый лучший, есть еще Грегор, а мы с тобой верные подданные, но в первой десятке ты точно стоишь не в конце! А уж друг точно лучший, тут и не спорь. Если бы не ты... — Еще скажи, что и любовник лучший! В голосе Бая наконец-то прорвалась горечь. Он шевельнулся, выворачиваясь набок, и, кажется, закрыл лицо локтем. — Конечно лучший! — ответил Айвен. не задумываясь ни на секунду. Думать иногда вредно. — Не то чтобы у меня было много с кем сравнивать, если говорить именно о любовниках, но… Так выносить мозги не умеют даже Куделки! Даже все вчетвером! Да и не только мозги, вспомни хотя бы позавчерашнюю ночь. Как ты меня тогда, а? Я аж пискнуть не успел, а ты… — Что? — То! А я ведь, между прочим, тебя тогда соблазнять собирался! — Так ты... не спал? — Заснешь с тобой, пожалуй… говорю же: ты лучший! Слова… они нужны не всегда, иногда просто лишние… Но иногда жизненно необходимы. Особенно если кому-то их никто никогда не говорил… Не шептал, согревая горячим дыханием покрытую мурашками кожу: — Ты замечательный, Бай. Просто замечательный. И пусть завтра при свете дня я буду жутко смущаться и злиться, что сейчас вот так рассиропился, но... — Айвен... не надо... — Надо! Ну кто тебе еще скажет правду? Грегор? Ему по статусу не положено. А остальные… они идиоты, Бай! Они просто ни черта о тебе не знают... Поцелуй. Вздох. Шепот… Похоже, гиперчувствительность кожи (а особенно определенных зон) была еще одной побочкой тех таблеточек. Собственно, как и у гребаного цетагандийского эля, Айвен отлично помнил тот кошмар, когда он временами почти кончал от прикосновения складок рубашки к коже. Тот еще ужас был, растянувшийся на неделю. Наверное, дразнить Бая не стоило, тем более что пластбинты уже окончательно подсохли, приступив к регенерации, а завтра ждал тяжелый день. И, наверное, не стоило, осторожно поглаживая, вести ладонью по стянутой мурашками коже выше, по пояснице, и ниже. И дуть в подколенную впадинку, наверное, не стоило тем более, там ведь нечему было подсыхать. — Самый замечательный… Самый лучший… И шептать, шалея и задыхаясь, тоже, наверное, не стоило… или стоило? Айвен не знал. Он уже ничего не знал, сердце билось как оглашенное, норовя выскочить из груди, голову вело. Бай ежился, молчал, дышал быстро и поверхностно сквозь стиснутые зубы, смотрел в сторону. И ни о чем не просил, дрожал только. Молча. Стоило, наверное, оставить его в покое, обнять покрепче, чтобы не думал себе разных глупостей, и попытаться заснуть. Завтра трудный день. И, наверное, Айвен бы так и сделал. Если бы не обнаружил, что член Бая, теплый, вялый и мягкий, пахнет ромашкой и мятой. Ну да! Именно! Как пахли обеззараживающие салфетки, которыми Айвен только что обрабатывал его ссадины! А Бай, значит, пока Айвен забирал бинт, успел… Хм… Шустрый. И предусмотрительный. Ну и как тут, скажите, можно удержаться? Такая предусмотрительность определенно заслуживала вознаграждения коротким поцелуем. Айвен легонько коснулся губами мягкой и теплой кожи, пахнущей ромашками и мятой. Всем телом впитал ответное содрогание... Хм… Или не очень коротким… Или совсем не коротким… Глаза постепенно привыкали к полумраку палатки, он уже не казался непроглядной чернотой. Во всяком случае, даже не на ощупь промахнуться Айвен больше не боялся. В этом было что-то до одури пронзительное, невероятно прекрасное, отчего внутри все сладко таяло — трогать вот так губами теплое и мягкое, куда более мягкое, чем твои губы, но реагирующее каждый раз остро и пронзительно. Конечно, обзор Айвена был существенно ограничен напряженными бедрами, судорожно пытающимися сжаться, сдавив между собой его голову, но видеть ему было и не обязательно — он чувствовал. Как содрогается всем телом Бай, как судорожно вертит головой по подушке, как стискивает пальцами края спальника, задыхаясь от наслаждения. Шептать: — Ты замечательный… И чувствовать, как нагревается под губами баевский член, пусть все еще мягкий, но уже скорее горячий, чем чуть теплый. Иногда слова это не просто слова... — Айвен! Я сейчас заору! — выдохнул вдруг Бай как-то очень серьезно и почти с отчаяньем. То ли обещание, то ли угроза, Айвен так и не понял. Отстранился, посмотрел неуверенно: — Мне… прекратить? Бай молчал. Дышал поверхностно и быстро. Кусал губы. Смотрел. Глаза его были совсем шалыми и черными, зрачки расплылись во всю радужку, лицо заливал темный румянец. И до Айвена вдруг дошло. — Ты не умеешь молча? — выпалил он прежде, чем сообразил, что о некоторых особенностях чужого сексуального поведения иногда лучше бы и помолчать. Ведь сумел же удержаться и не ляпнуть, что Бая заводит похвала… А ведь еще как заводит! Но промолчал, умничка. Иногда умеешь. Как и сам Бай сейчас, например. Не кивнул даже, не мотнул головой. Словно не слышал. Молчал, дышал и смотрел. Только лицо потемнело еще немного. А, черт… Ладно. За неимением мозгов работаем языком… — Придется учиться… — мурлыкнул Айвен с ехидной ухмылочкой. И, не отрывая взгляда от лица Бая, лизнул его мягкий горячий член от кончика до самого основания, взъерошил дыханием курчавые темные завитки… И отстранился. Сказал уже без улыбки, по-прежнему глядя в глаза: — Ну или мы будем спать. Просто спать. Согласен? Как ты захочешь — так и будет. Бай молчал, смотрел огромными зрачками невидяще, грыз губы, дышал рвано, почти всхлипывая. Айвен не был уверен, что он понял вопрос, не был уверен даже, что вопрос был услышан. Повторять не хотелось, но… Но тут Бай вдруг вздохнул глубже, развернулся резко и впился зубами в подушку. Дернул плечом. Так ничего и не сказал. Но это было уже и не нужно. ...Подушки хватило ненадолго — когда Айвен, втянув весь член в рот, сделал несколько глотательных движений, Баю пришлось грызть не только подушку, но и собственную руку: она затыкала рот плотнее. Второй рукой он вцепился Айвену в волосы и непроизвольно дергал каждый раз, содрогаясь. И это тоже было сладко. Как и то, что он сдавленно стонал, выгибаясь. Да, он делал это тихо, во всяком случае пытался, но совсем не стонать не мог, и от этого Айвена снова и снова накрывало волнами наслаждения, заставляя делать подсасывающие движения. А потом он вдруг понял, что рот его более не смыкается. Ну то есть не то чтобы он и раньше совсем смыкался, все-таки минет штука тонкая… в случае расслабленного члена — особенно тонкая… И приходилось постоянно прикладывать усилия, чтобы пусть и горячий, но все же вялый и мягкий заполнял этот рот целиком… Только вот теперь никаких усилий для этого делать более не приходилось. Айвен так удивился, что соскочил. Ну то есть выпустил баевский член изо рта целиком и полностью. И тот вяло качнулся, полуприподнятый от половины четвертого к трем, ткнулся Айвену в щеку слегка выдвинувшейся из-под кожистой складки головкой — ну, мол, чего ты остановился-то? Давай продолжай! — Трое суток, говоришь? — Айвен не выдержал и хихикнул. А потом зашептал горячечно прямо в член, словно в микрофон: — Ты замечательный, восхитительный, лучший, удивительный, единственный, неповторимый, самый, самый, самый... — И член каждый раз чуть подергивался в ответ, привставая еще вопреки всякой химии, и Бай дышал рвано, срываясь на хихиканье и недоверчивый выдох: — Айвен… ох… А потом слова стали лишними совсем. И Айвен лизнул уже наполовину вставший член от основания до кончика и быстро заработал языком, помогая окончательно высвободиться головке и с удовлетворением слушая, как припозднившееся неверящее хихиканье Бая переходит в сдавленный скулеж. Приходилось быть очень внимательным, чтобы поймать нужный момент, предугадать и когда по напряженному телу под ним пройдет первая пока еще предварительная судорожная волна — успеть отжаться и перехватить на вдохе, зажать рот поцелуем и выпить чужой крик, поглотив его целиком и полностью и не дав перебудить пол-лагеря… В то, что после всех сегодняшних нервотрепок Бай сумеет еще и кончить молча, он не верил. Когда-нибудь потом — может быть. Но не сегодня. Зря, что ли, Айвен сегодня так старался и из кожи лез?!