Гето Сугуру не понимает

Урок первый: Приоритеты.

Сугуру в свои четырнадцать лет не понимал жизнь. По факту он много чего не понимал и не знал, но старался. Понимать — то, что, казалось бы, было невозможно и стремиться к знаниям: любил читать, слушать чужие истории (в пределах разумного) и примерять их на себя, анализируя свои реакции. Логике отдавал большее предпочтение, нежели чувствам и ставил общее благо превыше своего, еще с детства. Не сказать, что Гето был жалостливой душой, нет. Просто врожденная доброта грамотно сочеталась с привитой альтруистичностью, а логика помогала этим всем управлять и указывать дорогу к нужному руслу той энергии, что мог привнести к общему благому делу мальчик. Но вот что Сугуру понимал, так это то, что мать его боится. Красивая женщина, что смогла выносить и взрастить ребенка столь доброго и рассудительного. Которая совсем не понимала его. Сугуру хмурился и не мог понять в свою очередь её. В его сознании все, что он когда-либо делал и говорил, не могло подвергнутся столь резкой критике с ее стороны. Но она предпочитала этого не замечать, как и мальчика, впрочем. У нее были еще дети, она могла позволить себе забывать иногда, что произвела на свет его. Психа. Это было очень обидно с ее стороны, называть его так прямо в лицо и перед другими детьми. Среди своих взрослых друзей она лишь натянуто легкомысленно смеялась и поговаривала: «Ох уж эти дети, вечно себе напридумывают, пока маленькие.» Когда Сугуру был еще совсем ребенком, он перебивал мать и говорил, что это неправда. Что она все врет и забыла, что он говорил, что ему можно верить: он и правда их видит. Женщина белела и больно дергала его за руку, нервно приговаривая что непослушные дети не получают конфет. Сугуру вырывался, ему было обидно, и он считал это несправедливым: вот она опять соврала — он никогда не получал от нее конфет. Мать никогда его не била, она боялась. Это Сугуру тоже понял лишь в свои четырнадцать, когда к ним пришли странные люди и сказали его матери что смогут о нем позаботиться и он больше не потревожит ее своими рассказами, все законно. Женщина оторопела, но стала такой радостной, что Сугуру кристально ясно осознал: он впервые видел ее такой довольной в своем присутствии. Возможно, что даже когда он был в бессознательном возрасте, он не видел ее такой пышущей радостью в его присутствии, тем более из-за него. Мальчик смотрел своими глазами, не отрываясь, как его мать кланялась бесстыже низко этим людям за их доброту. Сугуру впитывал все, как губка, лишенный возможности познавать многое из-за их плохих отношений. Какова любовь матери, не брезгующей своим сыном? Она отличается от любви к дочери? И какова она относительно разных ее сыновей? Иногда, в детстве, он часто пробирался к ее постели ночью, ложась близко, но не настолько, чтобы задеть ее и разбудить. И представлял, каково это, когда она касается его не вынужденно, ради роли прилежной матери в обществе, а по любви. В такие моменты ему становилось тепло и гадко одновременно. Тепло от фантомных касаний матери, что лежала рядом и можно было почувствовать ее дыхание и колыхание постели. Гадко — от мысли что этого он не знает наверняка. Ему точно понравится, но вот понравится ли ей? Наверное, он просто дефектный, потому его не любит. Наверное, это действительно так. Некоторое время эта мысль его успокаивала, и он нашел удовольствие в простом наблюдении за своей семьей. В моменты, когда его не было рядом они были расслаблены и можно было думать, что так у них всегда. Сугуру на тот момент понимал еще меньше, чем в свои четырнадцать, но его наблюдений хватало чтобы понять, что именно из-за того, что он видит «странные» и «дьявольские» вещи его избегают. Сугуру также знал, что дьявольские вещи несут в себе злобу и ненависть — плохие чувства — и что никогда от них не бывает кому-то хорошо. Но те, кого он видел были большей частью забавные, он мог потыкать их прутиком по склизкому (он не знал наверняка, но поверхность их тел была блестящая) черному боку и видеть, как палочка проваливается в никуда. Иногда у них были глаза, зубы, открытые рты и капающая слюна. Взгляд бегающий и, зачастую, глаза их двигались по-разному. Это напоминало кукол и марионеток, которые использовали в представлениях и играх. Сугуру был доволен, видя эти маленькие булькающие штучки, которых не мог коснуться, ведь тогда они превращались в шарик, который он мог катать, но тот не был для игры и быстро наскучивал. Иногда штуки были большие и тогда от них будто тянуло холодом, и он не мог идти. Чуть подрастя, Гето понял, что так чувствовалась опасность. В тот день, когда он это понял его брат позвал его гулять, чего никогда почти не делал, так как был послушным ребенком, а мать велела сыну не приближаться к «нему». Она, все же, думается взрослому Гето, была хорошей женщиной, только немного нечестной. Брат завел его на площадку для игры в футбол, где были уже ребята и сказал, что они будут играть в «собачку». Незнакомые ему дети обрадовались, а Сугуру не понимал, чему, так как не знал правил игры. Он попросил объяснить ему правила игры, на что те только засмеялись и сказали, что он сам все поймет. Сугуру подумал, что это будет сложно, но он постарается. На деле же оказалось, что брат привел его для того, чтобы над ним поиздевались. Мальчики взяли мяч и начали кидать его через Гето, говоря ему что он должен его ловить. Сугуру честно старался это сделать, но каждый раз, когда он отвлекался, один из них бил мячом прямо по нему, после охая и говоря, что ему следовало бы быть внимательнее. Гето, потирая ушиб, говорил, что ничего страшного не случилось. Чем дольше шла игра, тем явнее становилось желание мальчиков избить Сугуру, все больше подач они делали по нему: голове, ногам, в живот, когда он открывался. К концу дня у него было много синяков, несколько на затылке, так как когда он уходил его пару раз ударили туда, хотя они больше не «играли». Сугуру пошел к матери, расстроенный, он хотел, чтобы она просто положила ему руку на голову, можно даже не гладить, так как он сильно испачкался и, наверное, был слишком грязным. Мать нахмурилась при его появлении и сказала ему идти вымыться и не позорить ее, разгуливая в таком виде. Она сказала ему взять лед в холодильнике и выйти из комнаты. Но Сугуру не двигался, он надеялся, что она пожалеет его. Женщина еще раз сказала ему выметаться, а потом встала и сама вышла из комнаты, отодвинув его руками в перчатках — то ли боялась, что испачкается, то ли что подхватит его «призраков». Она никогда не обращалась с ним очень плохо. В этом он был ей благодарен, ведь видел несколько одноклассниц, которых иногда били дома. Но не делала она этого потому, что не хотела его трогать, смотреть на него и порицания в обществе. Эта женщина любила врать, и не любила его. И вот она со слезами облегчения на глазах не знала, как еще выразить свою благодарность, лепетала «спасибо» и «я даже не знаю…», «ох, ох». Высокий человек с темным лицом смотрел на нее достаточно непринужденно, на ее слова не бахвалился и не пытался умалить своими ее хрупкое новоприобретенное счастье, он смотрел также и на него, причем намного пристальнее (хотя это лишь предположение, его глаза были скрыты темными очками, но голова повернута в его сторону, как будто он хотел чтобы его взгляд можно было отследить). Сугуру смотрел в ответ, исподлобья, прямым взглядом, но его сильнее заботила мать, которую, судя по всему, он видел чуть ли не последний раз: он не слишком вникал в их беседу. «Она постарела.» — отметил про себя мальчик. Он так долго смотрел на нее со стороны, что не замечал этого. В какой-то момент в его сознании лицо ее исказилось и стало трепетно старушечьим, по-птичьи маленьким и несчастным. Он смотрел на нее и ему было искренне жаль эту женщину, настолько, что щемило в груди. В какой-то момент промелькнула мысль, что, может, сейчас она его обнимет? Но тут же угасла, погребенная здравой логикой. А с чего бы ей это делать? Так и произошло. Как только мать подписала выданные ей бумаги (она даже не посмотрела на них), мужчина встал и, не глядя на него, вышел. К Сугуру просеменил его спутник, на которого он ранее не обратил внимание — настолько тот был незаметным по сравнению с тем человеком. Этот «помощник» сказал ему, что его ждут снаружи, Сугуру хотел бы возразить, но человек, увидя это, сказал что о его вещах позаботятся. Мальчик на это кивнул и пошел к выходу, медленно, будто надеясь, что его задержат, но твердо, так как по сути сделать это было некому. Никто в этом доме за него не хватится. Мужчина ждал его на крыльце, стоя прямо и слегка расставив ноги, руки держал он в карманах штанов. С этой точки зрения Сугуру увидел, что у мужчины был выбритый мощный затылок, что показалось ему весьма подходящим к внешнему виду последнего, но забавным в сочетании с его старыми дешевенькими солнцезащитными очками. Этот мужчина сильно напоминал ему кого-то, но кого, мальчик пока еще понять не мог. Он стоял к нему спиной и явно не намеревался поворачиваться, так что Сугуру сам решил подойти поближе, потом — встать рядом, аккуратно поглядывая на него. — Что ты думаешь? — неожиданно спросил его тот. Сугуру оторопел на мгновение, он ожидал, что этот человек спросит его, но что-то другое, призванное успокоить его или заставить расслабиться в его обществе, что обычно спрашивают люди у детей, когда хотят отвлечь тех и войти в доверие. Сугуру задумался, ответить ли ему честно или соврать. — Я…думаю что это хорошо. — он не знал, как выразить свою мысль абстрактнее и этого должно было хватить чтобы человек в очках сделал свои выводы и отстал от него. Обычно так и происходило, но, видимо, не сегодня. — Мальчик, ты едешь с нами и покидаешь свой родной дом, советую тебе оставить свои привычки в прошлом, тут, и сказать мне правду: что ты думаешь? Гето молчал, долго молчал и смотрел вперед. Слова, сказанные мужчиной навели его на мысль, что он не «возможно» последний раз видится с матерью, а точно последний. Как и этот дом, эту улицу, эти места, этих людей. Резко стало как-то пусто и свободно? Он никогда не думал, что это чувство будет похоже на освобождение. Будто он давно мечтал об этом, но не мог и представить даже, что это произойдет. А что он вообще думал? Не только сейчас, а вообще. Представлял ли он когда-нибудь, что уйдет из этого дома? Ни разу. Мысли о будущем никогда не мелькали у него в голове, наверное, потому что никто и не спрашивал. Возможно мать предполагала, что по достижении совершеннолетия он просто исчезнет из этого дома со своими вещами и воспоминаниями о нем и она сможет наконец почувствовать себя тоже свободной. Получается, его и ее свобода одинаковы? Они оба жаждут освобождения и получат его если его резко не станет для этого дома. Хочет ли он этого? Наверное, нет. Но и оставаться теперь не вариант, когда он понял на одну вещь больше в своей жизни. Это не то место, где ему хотелось бы быть. Хах, как странно, для понимания этого ему потребовалось наткнуться на людей, которые просто спросили бы, что он думает. Сугуру наконец смог ответить незнакомцу, который, по какой-то причине, симпатизировал ему больше чем люди, с которыми он вырос. — Я хочу уйти. Хочу наконец выбраться отсюда, меня это душит, я думаю, что мне так будет лучше. И им тоже, — Гето хмыкнул — видели как она обрадовалась? Я не принадлежу этому дому, никакому на самом деле. — Так пойдем с нами. Ты еще мог бы повернуться и сказать, что остаешься, те бумаги это чистая формальность. Ты же не слушал нас? — он дождался кивка со стороны мальчика, ожидаемого — Я хочу дать тебе место, которое ты сможешь назвать домом. И цель. Будет трудно и жестоко, твоя мать «отдала» тебя нам потому что ты можешь видеть проклятия. Они губят людские души и ты можешь сделать так, чтобы никто не страдал от них. Ты можешь искать таких же детей как ты сам, помогать им окрепнуть и получить дом. Многое ты потеряешь, но приобретешь что-то взамен. Сможешь? Во время своей речи он не смотрел на Сугуру, стоял все также недвижимо и ничто не выдавало всю важность выбора что он поставил перед мальчиком, который все также стоял рядом и слово не мог произнести. — Я… Да? — все еще неуверенный, Сугуру будто бы попробовал этот несмелый ответ на вкус. Немного горчит, с непривычки выражать свое мнение не в пустоту. Поняв, что его слова действительно имеют вес для этого мужчины, мальчик сделал выбор: намного приятнее терять что-то по своей воле, чем жить без права вымолвить слово. В том месте, где он будет теперь, его мнение действительно важно и он повторил четче и яснее: — Да! — Тогда приятно познакомиться, мое имя Масамичи Яга и я отведу тебя в Токийскую столичную магическо-техническую школу.

Урок второй: Дружелюбие.

В свои пятнадцать Сугуру столкнулся впервые в жизни с тем, что он не хочет понимать что-то. Или кого-то. В странном секторе традиционных японских построек, уже обветшалом, но, видно, несколько раз реставрировавшемся, по словам Яги, теперь и будет жить мальчик. Это место было похоже чем-то на уголок старой Японии, затесавшийся в джунглях растительности. В тот момент, когда он впервые переступил «порог» своего нового дома, он подсознательно почувствовал жар духоты, исходивший из этого места, стрекот летних цикад и тягомотину жарких дней. Словно он кохай какого-то почтенного господина, которого тот привел в свое додзё, взрастившее из хлипкого мальчишки достойного человека и теперь Сугуру видел перед собой место с многовековой историей. Где летом витает ощущение безнадежной жары, а зимой везде лежит хрустящий снег предвестником теплой весны. Место куда привел его Масамичи вызывало у Сугуру противоречивые чувства, но также и ощущение обещанного Неверленда, в который он так стремился всю свою осознанную жизнь. И в который наконец по неожиданной случайности попал. Он лелеял это желание в глубине души, не давая ему взрасти и пряча под слоями рассудительности. Теперь же его, это желание, вытащили наружу, трепещущее и дезориентированное: Сугуру банально не знал, как ему дальше жить с запыхавшимся от чувств сердцем. Яга показал рукой на один из домов, заявив, что это общежитие и там его ждет персональная комната, но пока: — Погуляй по нему, найди общие помещения и подожди Маюри-куна, он тебя проведет к блоку первогодок и там ты выберешь себе комнату. Вещи будут также у него. И ушел подготавливать бланки на нового ученика. Гето стоял на месте минут пятнадцать, наслаждаясь долгожданным ничегонеделанием и разминал пальцы рук, глядя на них сверху вниз, изучая обстановку вокруг. Поднимал голову, озирался, потом сорвался с места длинным шагом и обошел здание вокруг, довольствуясь своей вседозволенностью — не вынужденной, а такой, будто и надо, свободным временем. Изнутри корпус был новее, чем снаружи: черепица грозилась там отвалиться в скором времени, а стены выглядели ветхими и потрескавшимися от времени. Но это снаружи, где цвет стен выцвел под давлением внешней среды, а внутри было прохладно и немного грязно, сразу видно, по этому коридору часто ходят. Был порожек для уличной обуви, но он давно не был в использовании: обувь здесь не хранилась, шкафчик пустовал, а пыльные следы вели дальше, вглубь. Гето решил не разуваться и пройти так, в любом случае он не знал, захватили ли с собой его запасные носки, а наличие хозяйственного мыла или порошка он пока не мог проверить. Если что он потом лично извинится перед уборщицей. Если она, конечно, здесь есть. В коридоре было ответвление и Гето решил пойти в комнату направо, так как она была ближе всего. Это оказалась просторная комната с парочкой диванов, книжными шкафами и телевизором возле стены. Гето задумался, рабочий ли он? Выглядел таким же ветхим, как этот дом снаружи… Мальчик подошел к нему поближе, осмотрел с разных сторон, но включить не решился, так как не было желания трогать что-то лишний раз: вдруг он действительно сломан? Зато посидеть было охота, так как он не знал что ему еще осматривать дальше, да и глупо это как-то, он же сможет в процессе разобраться, да и интереснее это делать вместе с кем-то, возможно, с тем же Маюри, про которого рассказал Масамичи. Надо будет его попросить провести экскурсию, так больше полезного получится узнать, да и экономичнее по времени. Пока они добирались, Яга ввел его кратко в курс дела, сказав, что дальнее он все выяснит на уроках и объяснять что-то про проклятия сейчас будет пустой тратой времени. Сугуру просто слушал его, смотря в окно, не задавая почти вопросов. Некуда спешить. Масамичи рассказал что со следующего дня Сугуру присоединится к группе таких же первокурсников, что будут обучаться под началом самого Яги. Все обобщено, но мальчик уяснил что процентов восемьдесят своего обучения ему придется ставить на кон свою жизнь и здоровье. Обучение нужно специально для того, чтобы минимизировать урон, принесенный борьбой и изгнанием проклятий. Гето примерно представлял, что его ожидает и, пока что, никаких претензий у него не возникало. Яга отметил, что если Сугуру решит уйти, то ему придется подождать до конца выпуска, и дальше он будет волен делать что хочет: таковы были условия принятия его в техникум. Условия, на которые согласилась его семья. В противном случае техникум будет вынужден потребовать с его матери денежную компенсацию в размере его содержания в стенах учебного заведения. — Потому как это место больше похоже на интернат, и ты можешь распоряжаться определенным количеством «карманных» как тебе заблагорассудится. — Вообще как угодно? — Вообще. Сугуру хмыкнул. Он примерно такого и ожидал, но, один момент показался ему странным: — Если я уйду, вы сказали, что платить будет вынуждена моя мать. Это потому что я не достиг совершеннолетия? — Яга кивнул — А если я эмансипируюсь? — Это будет очень трудно, но вопрос хороший. Думаю, ты сможешь это сделать, но в техникуме, официально, не выдаются тебе деньги. По факту все чеки на твое содержание адресуются твоей матери, но между процессом выписывания квитанции и получения его адресатом техникум берет инициативу в свои руки и оплачивает этот чек самостоятельно, до того как он будет отправлен. Потому по бумагам за тебя все еще платит твоя семья, а заиметь официальную подработку, совмещаемую с обучением весьма трудно, так как часто у вас будут миссии на неопределенное количество времени, да и сил, по правде говоря, у учеников не остается. Гето поблагодарил мужчину за информацию, с которой теперь можно будет работать и решил подумать об этом на досуге, после того как обустроится. Если на втором году обучения будет сложнее, значит надо искать что-то уже сейчас. Пусть он еще и не достиг минимального возраста. Если уже и рвать с семьей связи, то лучше это сделать окончательно, чтобы не зависеть даже материально от кого-то, пусть и звучит это неприятно, но мальчик решил идти дальше. Масамичи долго смотрел на Сугуру, не говоря ничего, сверля взглядом за стеклами очков, в то время как сам Сугуру смотрел наружу, предпочитая не начинать эту игру в гляделки. — Тебе страшно, мальчик? — Нет. — Ты же понял, что можешь умереть? — Да. — деревья мелькали за окном, и Гето успевал провожать их взглядом, так как машина ехала достаточно плавно и медленно. Человек за рулем явно любил свою работу, раз так трепетно водил. В его мыслях вся эта дорога ничем не отличалась от дороги, преодолеваемой школьником по пути в школу, хотя у Масамичи сложилось явно другое представление, либо он просто хотел поговорить. В обоих из этих случаях Гето не понимал, почему ему стоило бы волноваться. Разве что-то изменится, если ему будет страшно за себя? Что бы не произошло в его новой жизни, в любом случае не упадет даже слезинки, так стоит ли переживать? — Мне это неважно. — сказал ему Сугуру. — Тогда мне жаль. — произнес Масамичи Яга и в этот момент Гето стало почему-то немного гадко и шею будто сдавили, но мозг оставался ясным и долгожданного удушения почему-то не наступало. — Не стоит. — сказал Сугуру и продолжил смотреть на пейзаж за окном, который вместо пролетающих деревьев теперь показывал мелькающие мимо дома, в которых по обыкновению бурлила привычная жизнь. От мыслей его отвлек стук, исходящий со стороны коридора. Сугуру обернулся и застал входящего в комнату странного мальчика, который остановился, заметив взгляд, направленный на него. Тот держал в руках банку газировки и емкость от мороженного Baskin Robbins, а во рту у него торчала ложка от емкости, на которой, как и на самом мороженном, собрался конденсат. Мальчик был в очках (в этом заведении все что ли очки солнцезащитные носят?) и со странными волосами — Гето подумал что это один из признаков альбиносов, но даже это не оправдывает его ношение темных очков в темном помещении. Брови мальчика были скрыты за спутанной челкой, но Сугуру мог поклясться, что они были приподняты — тот явно не ожидал увидеть незнакомца в комнате. — Привет, Я…- Сугуру намеревался представиться первым, чтобы разрушить эту странную атмосферу, будто он чужак в этом помещении, забравшийся на диван без разрешения. — Ты еще кто? — перебил шепеляво тот, не вынимая ложку изо рта, оставаясь на своем месте. Гето оторопел и возмутился бестактности белобрысого. — Я только хотел представится, меня зовут… — Мне насрать как тебя зовут, ты кто? — парень, видимо, поняв, что Гето ему не ответит прошел в комнату дальше, поставил свои припасы на столик и сел на кресло напротив. И, забудьте, если Сугуру казалось, что раньше он был раздражен из-за этого индивида, то сейчас он просто не знал, как выразить те эмоции, которые у него возникли, наверное это читалось у него на лице, потому что паренек, закинув на подлокотник ногу, и устроив локоть на другом, оперся на эту руку головой и продолжил: — Наверняка еще один слабак, что пришел просить совета как поступить сюда, пока твои сраные папенька и маменька упрашивают директора рассмотреть твое принятие сюда на полное проживание. Чувак, по твоему лицу видно, что ты неудачник, ты в курсе? Оно такое… убого смиренное? Не повезло тебе с ним, сделай хоть попроще, тогда не будешь так сильно похож на сопливого неудачника. Аж блевать охота, какой ты умиротворенный и прилежный. Парнишка состроил отвратительное лицо, призванное, видимо, показать, как ему тошно от взгляда на Гето. Сугуру от возмущения и злости не знал куда себя деть, его никогда не учили что делать если встречаешь открытого хама, который еще, видно, не думает что сказал что-то особенное. По виду мальчишки, который выглядел таким же самодовольным как и после своей речи, он вообще не думал что ляпнул что-то оскорбительное в глаза человеку. Это выбешивало посильнее, чем если бы тот сказал все ради оскорбления Сугуру. Дезориентированность и злость заставили Сугуру сидеть и открывать-закрывать рот как рыбу, выброшенную на берег под палящее солнце. Мальчика напротив это явно устраивало и он продолжил есть свое мороженое, изредка рассуждая еще о чем-то, разглядывая черноволосого паренька перед собой, что выглядел смешно ошарашенным, будто был задет за живое, но не смыслом слов, а формой высказывания. Смешной он, подумал Годжо, и засунул еще одну ложку сводящего зубы мороженного в рот. — А! Ты нарисовался здесь из какого-то богатенького семейства, где только и думают чем бы выделиться среди своих богатеньких дружков, в своем богатеньком мани-мирке? И поэтому тебя хотят запихнуть сюда, в лучшую оккультную школу в стране чтобы потом кичиться тобой как обезьянкой на приемах? Хмм… — он наклонил голову сильнее, будто сопоставляя свои слова с образом Гето перед ним, который до сих пор не знал, что на такое сказать, да и стоило ли? — Нет, для кого-то подобного ты слишком уж бедно одет. Твои родители хотят просто выбросить тебя сюда? Хах, да, думаю, это больше похоже на правду. Потому ты и такой стремный. — А ты… — Сугуру сглотнул злостный порыв, прежде чем продолжить, — местная шпана, которая думает что круче всех, а сам из себя представляет только дырку от бублика, что ли? Судя по тому, что ты стараешься выглядеть круче в этих старомодных очках и твоих беспризорнических манерах, у тебя родителей, по ходу вообще не было, раз ты такой… Имбецил. — мальчик напротив явно не ожидал, что ему это выскажут, потому сейчас сидел с таким же открытым ртом, как Сугуру недавно, но, к его чести, тот быстро взял себя в руки, но, почему-то, не разозлился, а просто протянул в недоумении: — Чего? Ты ведешь себя так, будто не знаешь кто я. Ты странный, но смешной! И смелый, раз сказал это мне! — к концу своей фразы Годжо знатно повеселел, а Гето знатно отъехал от понимания этого мира. — Но я правда тебя не знаю! — выкрикнул он обвинительно. Тут уже удивился Годжо, будто невозможно было не знать этого. — Я Годжо Сатору. — сказал он как нечто само собой разумеющееся и также обвинительно, в тон Гето, будто его оскорбила не триада до этого, а то, что Сугуру его не узнал. — Не знал я никаких Годжо Сатору — прошипел черноволосый мальчик — а теперь знаю одного и он явно невоспитанное хамло и к тому же до чертиков странный тип, с которым общаться одно мучение. — Гето в жизни не подумал бы что встреча с кем-нибудь может вылиться в такой фарс. Он решительно не понимает, каким образом этот Годжо Сатору превратил обычное знакомство в цирк и, честно, впервые в жизни, что-то понимать не хотел. — Эй! Вот это было обидно! — возмутился мальчик — Меня знают все, вообще-то, потому что я Годжо Сатору! — У Сугуру болела голова уже от такого количества повторения этого имени, оно теперь будет сниться ему в кошмарах — назойливое, словно жужжание комара над ухом. Нет, сотни комаров. — А я Гето Сугуру и я уже устал от разговора с тобой, так что, пожалуйста, заткнись и ешь мороженное молча! — прорычал он и потер виски, своими резкими движениями ослабляя узел хвоста, но плевать сейчас на это было Сугуру, он думал лишь о том, что впервые в жизни также жалел о своем решении: остаться в этой комнате, а не идти исследовать дальше. Беловолосый мальчик явно недоуменно запыхтел, но ложку мороженного в рот сунул. А еще пнул ногой диван, на котором сидел Сугуру. полное ребячество, но Гето был настолько обескуражен, что пнул его кресло в ответ и то немного отъехало, потому что было не такое тяжелое как диван, несмотря на Сатору, сидящего сверху. Сатору попытался пнуть в ответ еще сильнее, но тут в комнату зашел незнакомый человек в строгом костюме, в подобном был тот, кто просил Сугуру выйти к Масамичи у них дома. Человек встал в проходе, почти так же как и Сатору недавно, но вот отличия были налицо: по этому видно было, что он ни капли не удивлен, да и пришел сюда с какой-то целью, возможно, ища этого самого Годжо или же Сугуру. — Вот вы где, я вас долго искал, Гето-кун. Доброго дня, Годжо-сан. Пройдемте со мной, Гето-кун, я отведу вас в крыло где вы выберете комнату. — и остался ждать Сугуру. Мальчик кинул еще один выразительный взгляд на Сатору, улыбнулся дружелюбно и пнул последний раз кресло, на котором тот сидел, да посильнее, резко поднялся после этого и, игнорируя возмущение последнего, чуть ли не в припрыжку подошел к мужчине. Сугуру чувствовал себя довольным, не оборачиваясь выходя из комнаты, сетуя на то, что проявил достаточное дружелюбие в отношении этого наглого субъекта и не зарядил тому по ноге, например, а просто толкнул кресло. Да, пожалуй, не смотря на свой характер, Сугуру не жалел о своих действиях относительно Годжо, лишь о том, что не пошел дальше осматривать дом, а остановился на этой гостиной. Ну, кто же знал. — Мое имя Маюри Тендо, можете звать меня по имени. Могу к вам обращаться также? — А? Д-да, конечно. Спасибо что пришли меня проводить, Маюри-сан. Там как раз стало невыносимо находится. — Да, это я успел заметить, — мужчина легко усмехнулся — впервые видел его таким обиженным. — Вы его знаете? — Конечно, это же Годжо Сатору. Сугуру принял эту информацию и поразился: тут что, все свихнулись? То, что этого хама зовут Годжо Сатору, не оправдывает то, что он хам. И наоборот, то, что он хам, не оправдывает того, что он Годжо Сатору. Или… Да что тут вообще происходит? Гето перевязал разболтавшийся хвост и решил, что больше не будет пересекаться и говорить с этим напыщенным индюком. Никогда.

Урок третий: Искренность.

Когда Гето было шестнадцать, он понял, что такое значит влюбиться. Это не стало каким-то новым чувством, нет, наверное, он просто перевел во влюбленность что-то большее: неприязнь, приятельство, товарищество, страсть… Все это калейдоскопом светилось и мозаика цветных кусочков собиралась в портрет одного человека, который стал почти всем в новой жизни Сугуру. Раздражителем и мотивацией одновременно. Такие странные эмоции обуревали мальчика, что он не сразу распознал в них влюбленность, а может быть, даже распознав, продолжал ошибаться. Наверное этот вопрос был самым сложным для него, ведь человек, которого он не хотел понимать, одним своим существованием сделал так, что Сугуру теперь не понимал самого себя. Это угнетало, но и делало его каким-то невыносимо легким, как будто он больше не был собой. Такое чувство он испытывал, когда понял, что может покинуть родной дом без сожалений, обретая чувство свободы. Не сказать, чтобы житие шамана не нравилось мальчику. Он наконец узнал, что те забавные существа, из которых в детстве он делал шарики, на самом деле ни черта не забавные. Они представляли собой все те сгустки из отрицательных эмоций, что испускали люди и, зная не понаслышке, какими отвратительными могут быть люди в плохом настроении и эмоциях, Гето поразился, как много отрицательная энергия значит для мира шаманов. Про себя он тоже узнал много нового, в частности про свою технику: манипуляцию проклятиями. Что-то внутри него в тот момент мрачно усмехнулось и, припоминая слова Годжо с их первой встречи — о том, что лицо Сугуру «тоншнотворно смиренно» — прописклявило, что сам Сугуру такой же как его техника и они подходят друг другу как нельзя лучше. Потому что Сугуру был совсем не смирным на самом деле, но будто бы по привычке старался убедить людей что от него не стоит ждать беды. Также Гето узнал что про таких людей говорят что «в тихом омуте черти водятся». Что ж, благодаря своей способности, в Сугуру теперь было много чертей и сам он был как котел для них — вечной тюрьмой. Сам Годжо не очень-то и сменил свое мнение относительно лица Сугуру, считая то до сих пор прилежным и отвратительным. При второй их встрече опять скорчил ту блевотную рожицу и Сугуру чудом удержал себя от того, чтобы кинуть в эту мерзкую рожу что-нибудь весомее ластика. Сатору все так же оставался бесцеремонным беспринципным идиотом с хорошо подвешенным языком и раздутым до асторономических масштабов эго. Их одноклассница Секо никак не спасала ситуацию и не подходила почти к этой парочке, предпочитая сидеть в стороне и не выдавать своего присутствия, светя иногда синяками от недосыпа, которые предпочитала не замазывать — из нелюбви к косметике ли, или по другим причинам, Сугуру даже не знал. Однажды после слишком тяжелой миссии — их послали разбираться с проклятьем первого ранга, а так как рук не хватало в рядах перворанговых шаманов и выше, с ними даже никого не отправили в подмогу из более опытных, ведь: «Все будет в порядке, ведь с вами Годжо Сатору». Честно, Гето уже блевать тянуло от этого имени, произнесенного полностью, тем более произносилось оно обычно с такой лобзательной интонацией, что Сугуру диву давался, как у сказавших это людей изо рта не текла патока. «И язык еще был не в заднице у Годжо» — додумывала ехидная часть его сознания. Сугуру вообще часто начал замечать, что после своего перевода сюда у него начали проявляться такие пассивно-агрессивные замашки. — Это все из-за стресса — сказала на его заявление Секо и выпустила тонкую струйку табачного дыма изо рта, сидя прислонившись спиной к стене и выставив ноги перед собой, положив на колени одну из рук. Она была в юбке, но Сугуру решился ничего не говорить, ведь это было настолько неважно, что и думать смехотворно было, что раньше это его бы, наверное, задело. Раньше, хах. Сейчас они, уставшие и грязные школьники, сидели в подворотне на окраине города, закупившись парочкой бутылок алкоголя, после выполненной миссии по изгнанию проклятья первого ранга. Миссия завершена с почти стопроцентным успехом, три процента вычета на бумаге — по факту жизнь одного мальчика, что оказался в тот момент не в нужном месте, расклеивая объявления о своем пропавшем коте. Сугуру сидел справа от курящей Секо и сжимал несчастную бумажку с мордой какого-то исчезнувшего беспородного кота на ней. Надо было взять бумажку с собой чтобы с родителями связались и смогли наплести что-нибудь про стаю бродящих собак в неблагополучном районе, как обычно это делают, если страдает кто-либо из гражданских. Он взял сигарету у Секо, которая курила так, будто делает это каждый день, выкуривая по пачке минимум, и затянулся. Дым не заполнил легкие, нет, он противной разъедающей субстанцией заполнил горло и Сугуру выкашлял его, кажется, будто вместе с содержимым своего желудка. Настолько противно ему стало от табака у себя во рту. Горький вяжущий вкус сковал его вкусовые рецепторы и въелся в пальцы, Гето буквально мог почувствовать как от смол желтеет его язык. Он потянулся и отобрал у уткнувшегося себе в колени Сатору бутылку, сделав смачный большой глоток жижи и опять потерпел поражение перед своим организмом: высокоградусный алкоголь тоже оказался не тем, что может принять неподготовленное тело ребенка. Но Гето было патетически плевать на мнение своего организма, мозг говорил ему, что иначе он сейчас не может, а, как все знают, Гето доверял больше своей голове, нежели сердцу. Годжо, судя по тому, как тот долго не двигается с места, сейчас уже ничему не доверял и пожинал плоды своего отчаяния в одиночку: из-за того, что он использовал свою «бесконечность» атака проклятия отрикошетила и полетела в мальчика, чему злостное проклятие, кажется, даже обрадовалось. Гето усмехнулся, в его голове уже были нравоучения от Масамичи: «А все потому, что завесу надо ставить, идиоты!». Что ж, теперь он точно будет ставить завесу, как остальные он не знает, но больше подобных инцидентов он видеть не хочет. Опять тошнит. Гето последний раз приложился к бутылке и потормошил начинавшего пугать своей бессознательностью Годжо — тот не выпил и пол литра, а сидел у стены так, будто обнес в одиночку весь ближайший бар. Секо скуривала уже третью сигарету, не меняясь в лице. Лишь только руки дрожали, да колени наливались свежими синяками: она упала на них с разбега, когда подбежала к мальцу, а после лишь помотала головой, когда разобравшиеся с проклятьем парни подошли к ней. Мальчишка был разорван давлением насмерть. Секо вытащила из пачки четвертую и Сугуру подумал что та действительно могла выкуривать в день по пачке, ведь смерть от рака легких ей действительно не грозила из-за ее способности. Как и всем им, впрочем, но уже по другой причине. Сатору был упит в щи, как оказалось минуту спустя, когда Сугуру, не выдержав игнора, за волосы поднял белесую голову и повернул к себе. Лицо его не выражало ничего сверхъестественного, но глаза были такие осоловелые и блаженные, что у Сугуру затянуло под ложечкой языка и заскулило внизу живота. Привычные очки Годжо съехали и сейчас тот смотрел на него своими красивыми, но мутными глазами, все еще держа голову на месте лишь благодаря руке Сугуру в его волосах, на что он совершенно не обращал внимание. Мокрые губы Сатору блестели и изо рта доносился уже запах перегара, этот имбецил опять ничего не съел перед миссией, хотя ему настойчиво говорили это сделать. Глаза Годжо в какой-то момент заслезились и Сугуру понял, что сжал руку слишком сильно, пробормотал неловкое «прости», но быстро очнулся, тряхнув за плечо одноклассника, сказав: — Подъем, тряпка! — на это Сатору лишь поморщился и крепко зажмурился, видимо, ему не понравилось такое резкое тормошение его из стороны в сторону и он дернул головой в попытке наконец уйти от сжимающей его как всегда спутанные пряди руки. Случайно он мотнул слишком сильно и, когда рука Сугуру ослабила хватку, Годжо по инерции полетел в стену, опираясь на которую сидел раньше. Стукнуться ему не дал все тот же Сугуру, который одной рукой продолжал держать того за плечо. Гето, сам находясь в не самом трезвом состоянии, отметил, что Годжо Сатору выглядел сейчас крайне жалко и, будь он более хитрым, он бы сделал парочку снимков, чтобы в любой момент быть готовым ткнуть носом в них тех, кто на каждом углу орет: «Годжо Сатору! Годжо Сатору!». Какие же они все олухи и трусы сраные, что прикрывают этим хамским ребенком все дырки, а тот и рад за неимением альтернативы делать все это, потому что он же Годжо Сатору. Вся эта система в один момент показалась Сугуру до болезненного смешной и он захихикал невесело, вот к чему привело это их общее «Годжо Сатору!»: три подранных школьника в подворотне с алкоголем и сигаретами, поломанной психикой и трупом под боком. — Все это от нервов. — сказала Секо еще раз и вытащила пятую сигарету по счету. Потом они, конечно же, благополучно добрались до техникума, благодаря тому же Маюри, который весь район объездил в попытке найти хоть одного из этой троицы, которые, будто сговорившись, выключили разом все телефоны. Что они и сделали на самом деле, так как ни у кого не было желания сейчас возвращаться и начинать все сначала. Маюри, понимая это, даже не подумал ругать их, лишь вызвал бригаду чистильщиков, обрисовав ситуацию со слов Сугуру и Секо. Сатору он даже не спрашивал, оценив, что тому сейчас больше подойдет таблетка активированного угля и стакан воды у кровати после того, как тот проблюется с утра. Или скоро, как знать, подумал Тендо, видя как неуверенно беловолосый опирается на руку Гето. Тот помог ему погрузиться в машину, сев рядом, уступая Секо место спереди, чтобы та не слушала перегарное дыхание Сатору и не пострадала если того идиота решило бы резко вырвать по дороге. Сугуру попросил Маюри приоткрыть окно сзади, чтобы Годжо мог хоть немного проветриваться по пути и уставился в свое. Как оказалось спустя полчаса езды, они вырулили на ту же дорогу, по которой Гето ехал вместе с директором первый раз в техникум. Сейчас была уже почти ночь и от той кипящей жизни не осталось и следа, лишь пара ночников горели в окнах, да изредка свет то ли на кухне, то ли в зале: люди собирались вместе перед сном в последний раз за день. Возможно, думал Гето, они боялись остаться одни ночью, потому им всем нужно было подтверждение того, что в доме еще кто-то есть. Или боялись проснуться посреди ночи и не вспомнить, видели ли кого-то вечером, вдруг все вокруг лишь сон? А возможно они боялись умереть во сне и эта традиция сборов на ночь была лишь обещанным прощанием, на случай если они утром соберутся не в полном составе и поймут, что этот человек хотя бы успел попрощаться. Гето нравились такие мысли, они показывали что этим незнакомым для него людям все еще было, что терять. Что все не напрасно и он может продолжать уничтожать проклятия, есть их, переваривать их гнилостный вкус и эти чертовы три процента в графе о выполненности миссии. Все это не зря, так ведь? Нет, Гето не вешал на незнакомых ему людей ответственность за его осознанный выбор, просто… В тех случаях, когда твой труд не может заслужить даже благодарность (по понятным причинам, Сугуру сам и думать не мог о том, что существуют такие вещи) хочется хотя бы видеть, что все не напрасно, что мир не стоит на месте, что люди продолжают любить и страдать, что до сих пор, несмотря на то, что на одного человека в этот момент стало меньше, где-то в неизвестном для него месте на свет появился еще один и это принесло где-то долгожданную радость. Сугуру протянул руку к уткнувшемуся себе в ноги Годжо и легким движением переместил его себе на колени для удобства. Секо спереди не решалась заново закурить, просто облокотилась на окно и смотрела в одну точку, водя по стеклу пальцем, Маюри Тендо вел плавно машину, Сугуру даже подумал, что в тот раз их вез тоже Маюри, в первое посещение колледжа. Годжо просто бурчал изредка что-то себе под нос и, когда Гето обратил на него свое внимание, захныкал. Сугуру смотрел на его лицо и видел, что хнычет он как маленький ребенок: раскрасневшийся и потекший немного нос, от выпитого спиртного, зажмуренные и подергивающиеся глаза, испарина на лбу и искривившийся страдальческий рот. Не сказать, что это делало лицо Сатору некрасивым, просто Гето подумал, что, наверное, впервые видит этого человека таким уязвимым, что это автоматически кажется ему неуместно странным, будто это не тот же Годжо, с которым он сегодня направлялся на миссию. Будто это побежденное ими проклятье приняло вид Сатору и сейчас с него просто спадала маска. Гето провел по лбу Сатору ладонью, собирая испарину, убрав его непослушные волосы с лица, это не разбудило Годжо, но заставило открыть на секунду глаза и Гето опять смотрел в этот дымчатый омут, потерявший привычный блеск. Его глаза как никогда выдавали то, что творилось внутри, под кожей и органами, в самой сути его — Гето понял, что Сатору потерялся где-то там сейчас, и понял, что пропал сам. Скорее всего, завтра утром Годжо опять поднимется, целый и нашедшийся, как поднимается каждое утро, только Сугуру не сможет уже найти себя, зная, что Годжо Сатору бывает разным, но настолько уязвимым его видел только Сугуру. Гето и раньше думал, что эти глаза будут сниться ему в кошмарах, теперь же они могли перекочевать в обычные сны и Сугуру до безумия стало обидно, что он не знал, как это изменить. Единственное, что он мог сделать, это положить прохладную руку обратно на лоб Сатору, прикрывая его глаза обратно и заставляя провалиться в сон. До колледжа до конца поездки все ехали молча, лишь изредка слыша сонное похныкивание сзади.

Урок четвертый: Вожделение.

Сугуру сгрузил с себя пьяное тело и попытался отдышаться. Как только они зашли в колледж, то сразу разделились: Секо пошла в свою комнату, жуя недокуренную и потушенную сигарету, очевидно, намереваясь докурить ее уже у себя. По какой-то причине она не курила в присутствии кого-то из знакомых взрослых и в стенах колледжа, даже если никого не было рядом. Исключением могли стать только открытые пространства, как-то: сад, внутренние улицы техникума и ее собственная комната, где она настежь открывала окно и могла курить. Делала она это в своей комнате не из удовольствия, а нужды ради. В один из подобных этому дней, после той злосчастной миссии, когда они собирались после других вылазок для того чтобы выпить или просто посидеть в тишине вдали от шаманской суеты, Секо, закуривая очередную сигарету, рассказала, что это подарок ей от отца. Тот был редкостным мудаком и каждый раз, когда ему приходилось ее бить, после этого он кидал ей в лицо свою смятую почти пустую пачку и рычал: «На, успокойся, мать твою, будто я к тебе в трусы залез, ей-богу.». А если она продолжала плакать и нервировать его, он повторял это все еще раз: побои, фокус с пачкой, только добавлялось еще одно действие — он самостоятельно поджигал сигарету, пихал ей в рот и потом, убедившись, что ребенок сделал хотя бы несколько затяжек, вытаскивал ее и тушил об бедра девочки, так как там ожоги было увидеть сложнее всего. Потом Иери приноровилась и действительно начала находить в сигаретах успокоение, которого была лишена. Когда ее отец, прознав о «ненормальности» дочери, узнал также как и выручить за это деньги — он тут же воспользовался этим вариантом, сдав ее на поруки колледжа. Здесь ее встретили с распростертыми объятьями, так как ее техника, которой она владеет, оказалась очень редкой штукой, за которую шаманы готовы были заплатить ту жалкую сумму, которая устраивала полностью ее отца. — Здесь намного приятнее находиться, — сказала Секо после минутного перерыва на закуривание новой сигареты — и мне не нужно больше курить, чтобы унять рыдания, но… Гето, у тебя есть ощущение, что ты променял шило на мыло? Здесь однозначно лучше, но я как будто переместилась просто на новый уровень игры под названием «жизнь» и сменила источники стресса. Возможно только я одна тут такая, ведь что ты, что Годжо вполне осознанно выбирали, оказаться здесь или нет: его вело честолюбие, тебя желание освободиться. Меня привел отец, так что наверное, это естественно, чувствовать такое… — Я иногда думаю об этом, и знаешь… Мне кажется достаточным что мы делаем что-то хорошее. У всего должна быть цель, не думаешь? — Гето попросил у девушки тоже закурить и та дала ему прикуренную уже сигарету, все равно ведь Сугуру не имеет привычку докуривать до конца — Может ты и думаешь, что ничего не изменилось, но что ты могла бы сделать полезного для себя и для других, находясь до сих пор рядом с отцом? Здесь, как бы сейчас это грубо не прозвучало, может для тебя лично ничего не меняется, но для других людей твое присутствие влияет на их жизни, пусть они могут этого и не осознавать, так не стоит ли ради этого жить? — Ты счастливчик, Сугуру, знаешь? — Сугуру лишь хмыкнул на такие слова, которые он слышал впервые в своей жизни. — Все может быть, Секо, все может быть. Тело Сатору завозилось перед ним, Секо из воспоминаний, как и реальная Секо недавно, помахала ему ручкой и растворилась в этом привычном уже запахе перегара, исходящем от Годжо. По какой-то причине этот паршивец напивался в капитальные щи каждый их поход в магазин за алкоголем и Сугуру гадал: было ли это единственной слабостью сильнейшего или просто банальным желанием надраться. Как бы то ни было, но Сугуру не понимал (что происходит слишком часто, когда речь заходит о Годжо Сатору), почему он опять вынужден тащить того до комнаты. Нет, он, конечно, мог бы бросить его на пороге, он как-то раз так и сделал, но обнаружил уже через пару часов Сатору долбящегося в его дверь, орущего на весь коридор и требующего его впустить. Сугуру пришлось это сделать, чтобы угомонить вопящего черта снаружи и попытаться вдолбить в его башку уже внутри, что делать подобное катастрофически нельзя! На все его доводы, шипения и прочее Сатору лишь выставил обвинительно палец и заявил: — Ты первый меня бросил! И прошел мимо Сугуру к тому на кровать, заваливаясь туда полностью одетым, успевшим изваляться в грязи по дороге в колледж и по всем его углам, пока добирался до комнаты Сугуру. Гето, как то и полагается, был праведно возмущен, но сдвинуть Сатору, находящегося под действием своей «бесконечности» было чисто физически не возможно, и Годжо дождался того момента, когда Сугуру сдастся и откажется от этой затеи, чтобы отменить действие техники и, обняв Гето, завалиться полностью на кровать, поворачиваясь для удобства на бок, перехватывая талию Сугуру в свои руки, обнимая, как плюшевого медведя, начиная сопеть. Гето был крайне ошеломлен тогда, но почему-то больше чем ошеломлен, он был взволнован. До него тогда уже почти дошли смутные посылы своего же организма, которые, благодаря здравому смыслу, он умудрялся игнорировать долгое время, но от такого близкого физического контакта он не мог спастись и потому лежал сейчас с бешено колотящимся сердцем, недоумевая как такое смогло произойти и одновременно понимая, что он сам хотел того же: обнять Годжо, завалиться с ним на кровать, снять с него очки и увидеть еще раз его мутный, нуждающийся взгляд. В тот момент Годжо захныкал, как тогда в машине и Сугуру уже не мог сдержать себя: он извернулся удобнее в хватке Сатору, повернул его голову своей рукой и смотрел на его лицо, опять искривленное легкими похныкиваниями и ломанными бровями, будто ему снился кошмар. Сугуру провел пальцем по его нижней губе, проскальзывая немного в расслабленный рот и завороженно наблюдал, как в нем, издающем такие ребяческие звуки, исчезает потихоньку его палец. Гето не решился сделать что-то еще, но после того, как он вытащил палец изо рта Годжо он провел им по своей губе, распределяя влагу по нижней, слизывая слюну, замечая ее алкогольную сладость. С того момента Гето больше не пускал к себе на порог пьяного Сатору, а чтобы не допустить его появления у себя, надо было проследить, чтобы Годжо добирался до своей постели. Сгрузившееся тело попыталось подняться и что-то бормотало, качая головой, что, в самом деле, было опасно в плане выблевывания содержимого желудка: желчи и дешевого виски. Но желудок, кажется, в отличие от печени, у Сатору работал хорошо, и не норовил извергнуть содержимое каждый раз когда тот выпивает. Раз, два, пять… Иногда у Сугуру проскальзывала мысль, что Сатору делает все специально, чтобы получить бесплатный транспорт до комнаты, но наблюдения за его откровенно бухими барахтаниями убеждали Гето в обратном. Не мог этот человек так филигранно врать о своем состоянии упитого в тапок школьника. Скорее бы Гето поверил в то, что Масамичи Яга при всей его послужной карьере и списку поводов для ругани с руководством станет директором, чем в то, что Годжо ему каждый раз умудряется усыплять бдительность своими выкрутасами. — Суг-ру, птрг-гай м-мен-ння-а… Суру… Сугур-ру, — Годжо успел подняться на колени и теперь сидел на своей кровати и стягивал с себя форму, Гето не знал куда себя деть, тем более, он не разобрал слова Сатору, поэтому уйти было бы сейчас невежливо. Черт возьми, почему он думает сейчас о невежливости? Годжо освободился из пиджака и на корячках подполз к Гето, ухватил его за руку — достаточно проворно для вусмерть пьяного — и повалил рядом с собой, оказываясь выше Сугуру, потому как тот лежал теперь левее от Годжо, на пиджаке последнего. Сатору навалился сверху, прижимая Гето к кровати и выдыхал тяжело прямо в лицо Сугуру, пышащий алкоголем и немного сигаретным ароматом Секо, которым, они оба, наверное, пропитались давным-давно. Секо в мыслях Сугуру все еще махала ему рукой, пока над ним нависал Годжо, смотря теми самыми глазами прямо на него и пытающийся что-то донести, безуспешно правда. — Чего тебе еще надо? — пробормотал Сугуру, стараясь лишний раз не двигаться, слушая мантры, издаваемые его любимым мозгом, погружающие все его естество в анабиоз для того чтобы не случилось какой интимной ситуации (хотя куда интимнее). Годжо все еще пыжился, издавая нечленораздельную речь из которой можно было выцепить только «Сугуру» и «меня». Имея такой набор слов было очень сложно не позволить своей фантазии разогнать кровь по венам, но Гето стоически терпел, он решил, что если в ближайшие секунд десять Сатору не выскажет ему ничего отчетливее, то он может смело ставить на нем крест как на пьяном невменяемом и попытается сбросить это тело с себя, в процессе, может быть, что-то немного повредив. Если Годжо будет сопротивляться. Сатору, видимо, самого не устроили свои бесконечные попытки сказать что-то связанное в предложении и он решил сменить тактику на более эффективную. Он напряг всю силу в одной руке, убрал медленно вторую, взял ею руку Гето и повел вниз, к своему животу, немного покачиваясь в процессе. Уткнул ладонь Сугуру вниз живота и сказал, описав мощный качок туловищем: — Коснись меня. — ни разу не запнулся, но рука не выдержала его вес и он подкосился, заваливаясь вперед, на Сугуру, чью руку все еще держал у себя и, за счет того, что он накренился вперед, пропахав носом по ключицам Гето, рука того ткнулась в самое желанное место, придерживаемая на месте рукой самого Сатору, усилившей хватку. Гето забыл как дышать, в его горло уперся сопящий тяжко Сатору, а рука утыкалась в пах последнего, где можно было нащупать полу вставший член сквозь форменные брюки. — Эт-то фсе из-зз т-бя-аа… — прохныкал Сатору ему в шею, шевеля влажными губами по ней и потираясь стояком о его руку, хватка на которой до сих пор была железной. Его движения бедрами были хилыми, но отчаянными, он будто бы не мог собрать в них достаточно сил для толчка, что, учитывая его состояние, было вполне вероятно, и теперь он был вынужден судорожно тереться о попавшуюся так вовремя руку в надежде обрести освобождение. Гето закрыл глаза, тяжело дыша через нос и желая успокоиться, но ничего не выходило: он все еще был в комнате Сатору, погребен под его телом и желанием сношать его руку. Расклад просто замечательный и ощущение теплого рта на шее не прибавляло ему рассудительности, хотелось заткнуть этот хнычущий влажный рот чем-нибудь, чтобы не слышать сбивающих с мыслей коротких постанываний. Сатору двинулся в этот момент ощутимо мощнее, чем раньше и простонал отчетливее и заливистее. Холодная рассудительность попрощалась с Гето, когда он почувствовал легкую влагу на своей руке, как и то, что эрекция Годжо крепла с каждым покачиванием бедер. Благодаря тому, что Сатору лицом упирался в пространство между его шеей и ключицами, устроившись подбородком на последних, Гето мог видеть со своего ракурса как сильно в погоне за наслаждением отклячена задница Сатору, дергающаяся в воздухе. Ладонь Гето сжала на пробу чуть сильнее место, где находилась и он почувствовал короткий одобрительный стон у себя под ухом, провел немного, чуть ослабив хватку и уловил легкое разочарование в голосе Годжо, когда тот опять принялся хныкать. Сугуру расстегнул, насколько это ему позволяло положение, молнию на штанах и пробрался в трусы, обхватив орган ладонью, проведя плоской ее частью по головке, пальцами сжимая ствол под ней, слушая как задыхается Годжо, слюнявя его под ухом. Сугуру начал дергать рукой, чуть переместив ее, обнимая член всей ладонью и делая так, будто дрочит себе, понятия не имея, как именно нравится Годжо, делая по наитию, только чтобы довести того до разрядки и наконец съебаться из этой комнаты нахуй. Годжо, полностью переложив вес на грудную клетку Сугуру, шарил по тому руками, то ли в попытке зацепиться за что-то, то ли в порыве сделать приятно самому Сугуру. Гето оценил этот жест и остановил движение, чтобы переместить нависающее сверху тело поудобнее на себя, заставляя Годжо перенести одну из своих ног по другую сторону от Сугуру, как бы нависая нижней половиной своего тела над тем теперь полноценно. Рука вернулась на свое прошлое место и Гето продолжил движение по члену. Годжо глотал стоны, иногда все еще пуская слюну то на кровать под ним, то на ключицы, Гето специально ускорил движение, ослабляя хватку, чтобы заставить Сатору стонать от безнадежности: движение было достаточно сильным для того чтобы кончить, но давление исчезло и беловолосый опять захныкал в своей излюбленной манере, Гето улучил этот момент и оттянул за волосы промычавшего от боли Сатору, заставляя того подняться на руках и смотреть Гето в глаза. Сугуру показалось, что он может спустить сейчас, только взглянув на эти осоловелые глаза напротив, ему было даже не обязательно, что фокус в глазах Сатору не концентрировался на нем, это его, наоборот, еще больше возбуждало, свой собственный каменный стояк он успешно игнорировал, решив немного позже заняться им, после того, как сделает с Сатору все, что может в данной ситуации, что хотелось бы сделать с ним сейчас: сильнее стиснуть за волосы, увидеть слезы в этих необъятных глазах напротив, с оттягом двинуть по члену пару раз и сильно сжать на основании, чтобы посмотреть как корчится лицо Сатору, как он стонет от разочарования, почти доведенный, не скрытый сейчас шеей или кроватью, в которую упирался и пускающий слюни прямо на глазах у Гето. Ещё хотелось много чего сделать, но Сугуру пришлось остановиться на этом, так как Годжо не смог бы вытерпеть сейчас и половины желанного им. Хотелось больше, еще больше. — Ууу… Суг-ру, я-ааа, а-аа… — Годжо задыхался, ему было жарко, головокружительно и так плохо-хорошо, что он не мог контролировать себя, в голову набатом бил алкоголь, а руки Сугуру, казалось, были повсюду, куда только могли дотянуться, приласкать и ущипнуть. Сатору ойкал и сипел потерянный среди этих ощущений: слишком слабой хватке на мокром члене и слишком сильной в своих волосах. Приятная боль колола кожу головы, будто если бы сейчас Сугуру оторвал от него клок волос, Сатору только обрадовался бы и, простимулированный больше, чем надо, кончил, размазывая по руке Сугуру кроме предэякулята еще и сперму. Каждый раз, когда он напивался, ему было необходимо, как глоток свежего воздуха присутствие Сугуру рядом, мозг настойчиво долбил: Сугуру-Сугуру-Сугуру-Сугуру. Будто наличие его рядом могло как-то спасти Сатору от поглощающей его сознание большими кусками пустоты, заполнить его, сохраняя до следующего раза. Сатору не знал, когда начал большое внимание уделять этому мальчику рядом с собой, тот был совершенно обычным, но, бросался в глаза своей блевотной псевдо-послушностью, добрыми, но рассудительными глазами. Такие бывают у больших собак, не то, что бы Сатору когда-то имел честь общаться близко с такими псами, но с Сугуру он провел времени достаточно чтобы понять что тот, не смотря на свою внешнюю смиренность может и хочет сильно укусить. Это заводило и не могло не нравится — никто в его жизни не смел поднимать на него руку, а тем более, делать откровенные замечания его поведению, в той же манере, в которой он высказывал всем свое мнение. Но пришел Гето Сугуру и разрушил привычный порядок жизни Годжо Сатору, устоявшийся с самого рождения. Годжо по глазам видел, что Сугуру хотелось оттянуть его за волосы, уткнуть носом куда-нибудь и держать в таком положении унизительно долго. Не из желания поизмываться, а из голого желания обладать, впитать в себя его уязвимость, показанную однажды в порыве слабости и лелеемую внутри Гето до сих пор. Сатору знал это и его пугало, что он не имеет ничего против, если это будет Сугуру. Стоны усиливались, Сатору уже не нависал над Гето, придерживаемый его рукой, он был повален на постель, прижат твердой ладонью за шею к ней же и лишь подергивался иногда особенно сильно, когда Гето переходил установленные им же границы и делал немного больше, чем хотелось изначально. Шея Годжо была прикушена в разных местах с разной силой — Сугуру выяснял как сила укуса повлияет на громкость его голоса, проделывая все свои действия с ненавистной на данный момент, но присущей ему рассудительностью. Будто он упивался беспомощным пьяным состоянием Сатору. А хотя, почему будто, так и было на самом деле. Годжо не знал, сколько это будет еще продолжаться, но ему было уже плевать на все, хотелось просто схватить руку Сугуру и самостоятельно довести себя до края, но мешала хватка на горле, что усиливалась каждый раз, когда он пытался вывернуться. Гето смотрел на картину перед собой, не отрываясь: Годжо смотрелся просто восхитительно в своей беспомощности, плывущий на волнах жестокого удовольствия, взмокший во всех местах, сопящий отчаянно и хрипящий, так как сил на стоны давно уже не осталось. Сатору прикусил себе губу и, игнорируя чувство удушения начал сильнее двигать тазом, решив наконец взять дело в свои руки. Конвульсивные движения не могли довести его полноценно до края и Гето, сжалившись, ускорил руку самостоятельно, сжимая каждый раз сильнее у головки, проведя по ней с нажимом, отчего волна боли прошила тело под ним. Сугуру наклонился и наконец захватил эти капризные губы в поцелуй, начиная сразу с покусывания, ожидая что на одном из слишком чувствительных толчков Сатору охнет и откроет рот, впуская к себе требовательный язык. Гето целовал его и одновременно сжимал руку на горле, перекрывая тот поток воздуха, который еще мог дойти сквозь агрессивный поцелуй к легким Сатору. Глаза того уже закатывались, он держался из последних сил, сипло мыча в рот Сугуру, на последнем издыхании, принимая вылизывание и укусы, как само собой разумеющееся, проваливаясь в забытье. Гето, почувствовав, что сознание Годжо ускользает, резко укусил его за нижнюю губу до крови и, ослабив хватку на шее, сильно-сильно затряс рукой в паху, разгоняя негу и заставляя вернуться обратно, выхватывая из бессознательного состояния и доводя до оргазма одновременно. Ладонь Гето, мокрая уже до этого, почувствовав толчок теплой струи спермы, продолжила выжимать все досуха, унимая конвульсивно дергающийся член и выдаивая все, что можно было. Годжо открыл рот в молчаливом экстазе, пытающийся выдавить из себя что-то кроме жалкого скулежа из пострадавшего горла, глотающий кровь из подранной в месте сильного укуса губы, уставивший немигающий взгляд в лицо Сугуру, влажный и мутный. Да, именно этот взгляд и хотел получить Гето, все это время он искал именно это блаженное выражение лица, доведенное до совершенства, уязвленное и не понимающее свою слабость перед ним, подсознательно принимающее главенство Сугуру над всеми обожаемым Годжо Сатору. Гето тяжело дышал, будто пробежал длинный марафон, ни разу не останавливаясь, под палящим солнцем Аризоны, не имея ни одного глотка воды, только эти божественные глаза перед своим взором. Руки Гето тряслись, а по телу пробегали колючие сладкие, как патока, мурашки, выдавая то, что сил в Сугуру не осталось. Только сейчас он обратил внимание на то, что сам взмок сверх меры и капельки пота бежали по его лицу, собирая конденсат с губы и носа по пути, спускаясь холодной дорожкой к ключицам, собираясь в соленое озерце там. Гето Сугуру кончил, не прикоснувшись к себе, смотря в глаза Годжо Сатору, которого собственноручно довел до отключки, выдрочив из того все естество по просьбе последнего же. Блядь. Какой пиздец же, а, мать твою. Гето перевалился на другую сторону кровати, не вытерев даже руку, не делая ничего с бессознательным телом под боком и липким горячим пятном у себя между ног, смешивающимся с потом и мочащим его форменные штаны, выдавая самую постыдную реакцию его тела с потрохами. В пизду, подумал Гето ошеломленно и устало, решая переспать с осознанием сделанного им же, надеясь, что получится таким образом отрешиться от произошедшего. В конце концов с Годжо Сатору он уже переспал.