Купленное счастье

You led me on with a cloak and a dagger And I didn't know you had made other plans You had me believe we were meant for forever I really thought my heart would be safe in your hands

- Доброе утро, милый. Снова уснул за газетой? – я открываю глаза и вижу большую светлую гостиную, окрашенную в жёлтый, наполненную солнечными лучами и теплом, всюду висят картины, на столе ваза со свежими цветами, опять тот же сладковатый запах... Рядом со мной стоит красивая девушка, она кажется мне знакомой, такой близкой. Быстро моргаю, стараясь отогнать дрёму. - Джамия? – она улыбается, когда я называю имя, её рука нежно поглаживает меня по плечу. - Будешь кофе? - Да… Она уходит куда-то вглубь дома, а я наконец-то выпускаю газету из рук, гляжу на свои ладони – вчера они не были такими… состарившимися? Обручальное кольцо всё так же поблёскивает на солнце, будто символизируя тёплые и светлые чувства, которые мы пронесли через года, что они такие же, как тогда, когда я покупал их. С того момента прошло года четыре, может чуть больше, но я всё ещё так же безумно люблю эту женщину. Я ни дня не пожалел о том, что связал свою судьбу с Джамией, она так предана мне. Я так счастлив, что Бог послал нам трёх замечательных детей, чей топот сейчас слышался на лестнице, ведущей прямо в гостиную. - Доброе утро, папочка! – я получаю лёгкие поцелуи в обе щеки от двух прекрасных дочурок – Черри и Лили. Джам снова нарядила их в красивые платьица и повязала яркие ленты в волосы. - Папоська, доблое утло! – Майлз стоит поодаль, будто стесняясь. Он всегда любит так делать, а я всегда зову его к себе и усаживаю на руки – ему это безумно нравится. Всё проходит как обычно, изо дня в день: я просыпаюсь, привожу себя в порядок, спускаюсь вниз, снова засыпаю за газетой, затем появляются те, ради кого я живу, ради кого я просыпаюсь каждое утро. Дальше я смотрю почту, иду на работу, хотя она мне не очень нравится, но я должен обеспечивать семью, а вечером возвращаюсь домой к любящим меня людям. За эти годы я привык ко всему; казалось, что ничего не поколеблет это размеренное течение событий, эту идиллию. Мне так хорошо и спокойно, легко. Рядом самые важные и дорогие люди, которые словно доказывают мне то, что я правильно выбрал свой путь, что мне вовсе не нужно сумасшествие и неуверенность в завтрашнем дне. Как я счастлив… Я пью свежезаваренный кофе, который так искусно умеет готовить Джамия. Лучи солнца снова играют со мной, ослепляя и грея; солнечные зайчики пробегают по стенам, большим фотографиям в рамках – это всё словно кадры из моего такого далёкого детства, когда я сам ещё был мальчишкой, и мама готовила кофе папе, а он тоже деловито разглядывал почту или нянчился со мной, рассказывая истории о дальних мирах. Я улыбаюсь моей жене, когда она возвращается из прихожей, неся в руках газеты и стопку писем от друзей или родственников – какая же она заботливая и милая, такая нежная. - Милый, кажется, это тебе… - я не сразу замечаю её встревоженный вид; её руки никогда так не дрожали, когда она протягивала мне письма, а в её голосе никогда не было столько скорби, пустоты. Что с ней? Я забираю почту и нахожу среди белоснежных конвертов один – чёрный, он сразу бросается в глаза. Вдруг сердце замирает, а потом бешено бьётся, норовя выскочить из груди – что там? Переворачиваю конверт передней стороной – только наш адрес, как странно – такое письмо не приняла бы почта, его точно принёс отправитель… Дрожащими, непослушными руками я отрываю кусочек и достаю само письмо – белоснежный лист, украшенный чёрными цветками по краям - похоронка. На миг я забываю обо всём, сердце колотится уже где-то в горле; мир гаснет в моих глазах, будто солнце выключили, а из тела выкачали всё счастье. За окном, как по злому волшебству, начинает идти дождь, такой сильный, с раскатами грома и молниями. Сумасшедшая птица стучит к нам прямо в окно, так настойчиво, будто вот-вот разобьёт стекло. Раскат грома, проникающий до самых потаённых глубин души и вызволяющий самый сильный страх, и молния, озаряющая слова, которые будто въелись в бумагу и их уже ничем оттуда не вывести. Я перечитываю вновь и вновь пару строк, написанных таким знакомым почерком:

« Его больше нет с нами. Он покинул нас вчера, так неожиданно и безвозвратно. Сердце не выдержало передоза и остановилось. Я думаю, он был бы рад, если бы ты пришёл попрощаться с ним. Майк »

***

Ничем нельзя восполнить эту потерю, законопатить дыру в душе и сердце… Мой Джерард, мой милый друг, я не верю в это! Такси останавливается, и я мигом выбегаю из машины к толпе. Где же священник? Неужели я и здесь опоздал? Я подхожу ближе и ощущаю на себе взгляды пустых глаз. Люди шушукаются, тычут в меня пальцами; я кажусь таким маленьким, таким беспомощным, тонущем в этом многоголосье, виноватым во всём. Я одинок, как птица, пойманная в силки и усаженная в клетку. Мне тяжело дышать, этот мир вдруг стал таким тесным, таким пустым и глупым, ненужным. Я хочу умереть вместе с ним, я молю об этом, всё громче и громче… И, когда я почти уже вымолил смерть, толпа расступается, замолкает, растворяется в пустоте моей души, будто давая попрощаться с ним. Я подхожу ближе, совсем впритык, к красивому чёрному лаковому гробу с алой шёлковой обивкой, а в нём он. Он так свеж и прекрасен среди этих цветов, он будто уснул, очень крепко и, кажется, навсегда… Я никогда не видел его такого тихого, смиренного, такого покорного… Наверное, после смерти все люди становятся именно такими. Алый шёлк ему так к лицу… Как жаль, что он не на нём, а для его последнего пристанища. - Джи… - зову его, аккуратно касаюсь ледяной руки, всё ещё надеясь на что-то, но его глаза никогда не откроются, не посмотрят на меня укоризненно, он никогда не скажет моего имени, а оно так мягко звучало из его уст, таких алых раньше, а теперь синих, замёрзших. Бледные пальчики будто слегка шевелятся, но это только кажется, я хочу, чтобы так было, но это не значит, что так будет. Я слишком не уберёг его, чтобы сейчас просить чего-то. Я не верю, нет… Сейчас он должен приподнять реснички, слегка покрытые льдинками, и увидеть меня, увидеть, что я тут, я должен вымолить прощение, я обязан!.. - Джерард, Джи… - но он продолжает спать, так бесшумно и бездыханно… Непослушная слеза падает прямо на его щёку, немного оттапливая иней смерти. Он словно роза в зимнее утро, так красив, так свеж, но свет его глаз уже потух, не желая гореть дальше. Слёзы застилают глаза сильнее, я почти ничего не вижу. Мне хочется вырвать сердце из груди и, ещё пульсирующее, отдать ему. Пусть живёт он! Без него мне нет жизни, не нужно! Я раздираю чёрную рубаху, но вдруг чья-то ладонь ложится на моё плечо, так робко и почти невесомо. - Мне очень жаль, Фрэнк, мы не смогли его уберечь, - я поворачиваю голову и вижу самого себя, но младше, совсем подростка. Я глупо моргаю, стараясь разглядеть картинку чётче. - Мы не смогли, Фрэнки… - я отвечаю ему тихо, почти бесшумно, и мальчишка сразу же исчезает, будто возвращаясь на своё место, куда-то в неправильное прошлое, которое привело к ошибочному будущему. - Пора, - ледяной голос, взявшийся из ниоткуда, командует, и несколько мужчин поднимают крышку. Я больше никогда не увижу его, ни близко, ни далеко, никак… Сердце сжимается, причиняя невыносимую боль, а слёзы предательски скатываются по щекам, меня разрывает изнутри. - Джерард, нет! Джерард! – я кричу во всё горло, во всю мощь, рвя связки к чёрту, а он не слышит меня и больше никогда не услышит, он просто уснул… Так сладко и так навсегда… - Джера-а-ард! Падаю обессилено на колени перед гробом, который медленно накрывают крышкой, затем рывком опускают в яму, такую глубокую, такую чёрную и холодную. Я хочу за ним, я виноват во всем, я должен быть там! - Прощай, Фрэнки… - его голос звучит у меня в голове, он так реален и невозможен одновременно… - Я виноват, Джерард… Я так винова-а-ат! Крик эхом разносится по всему кладбищу, на котором уже никого нет. - Я так виноват… - шепчу я и падаю на землю, от горя теряя сознание.

***

- Твою мать! – я подскакиваю, будто выныривая из омута ужаса. Где я? Неистово верчу головой, пытаясь сообразить: стены в плакатах, захламлённый стол, учебники – я у себя в комнате… Облегчённо выдыхаю, и заваливаюсь обратно на кровать. На часах шесть – будильник зазвонит ещё минут через десять. Прикрываю глаза и снова вижу кладбище, гробы... Бррр… Что за чертовщина? Как же мне это всё надоело… Открываю глаза и гляжу в потолок – он снова озарён тонкими полосками света, пробивающегося сквозь жалюзи. Ненавижу утро, грёбаное, чёртово утро. Оно будто напоминает о том, что жизнь сократилась на ещё один день. Кстати о жизни: через пару недель у нас выпускной, а я даже не знаю, с кем пойти… Нужно как-то спасать ситуацию. Я так долго носился за Уэем, что потерял счёт времени, не говоря уже о том, что так и не занялся обустройством личной жизни. А что, может, всё-таки попробовать с Джамией? Она милая и у нас с ней много общего. Я предался приятным размышлениям, почти забыв об ужасном сне, пока будильник не напомнил, что пора бы уже идти в ненавистную мне школу. Шёл на учёбу я с единственной лишь мыслью – поскорее бы уроки закончились и я бы пошёл в художку, а там Джамия, ну и… Ах, чёрт, я снова улыбаюсь так, что прохожие смотрят на меня, как на идиота. Я безумно рад, что не думаю о сне и тем более о Дже… Стоп, не думаю. Просто этот сон выбил меня из колеи и поэтому мысли об Уэе периодически всплывают в моей голове, не более. Именно так я успокаивал себя всю дорогу, да так усердно, что даже не заметил, когда дошёл до школы, возле которой меня уже ждал Брайар. - Приветствую тебя. Чего это ты такой довольный? – Боб прищурился, будто пытался прочесть мои мысли. - Да так, неплохие планы на вечер, - я пожал плечами и пошёл в здание. - Чего тебя вчера не было? – Боб не отставая шёл сзади. - Приболел. - Вчера и Уэя тоже не было, - это было сказано с такой интонацией, будто Боб что-то знал. - И? – слышите? Сердце будто в ушах бьётся – тук-тук... Чёрт… На воре шапка горит! - Да нет, ничего-ничего… Мы зашли в школу, так и не говоря больше. Мне было не по себе, я не хочу, чтобы Боб что-то заподозрил – это наше с Уэем дело и никто не должен знать обо всём. Иначе я пропаду, утопну с головой в грязи, останусь один на один с собой – таким ужасным и уродливым внутри, никому ненужным, что не смогу прожить и дня больше один на один с собой. Чёрт, как же я зависим от Джерарда – если он что-то скажет, то мне конец. Я должен верить в него, верить, что он не расскажет… Я должен, хоть мне ужасно скверно от этого. Мне пусто, тревожно, когда его нет рядом – вдруг именно сейчас он снова закидывается и в порыве эйфории рассказывает всё, что произошло у нас с ним. Сердце замерло на секунду от этой картины… Погружённый в свои размышления, я прошагал мимо кучки веселящихся учеников – снова, наверное, над кем-то издеваются прихвостни Уэя. Поднимаю голову и мои глаза встретились с его глазами, дьявольски карими, почти чёрными из-за расширенных зрачков. Он довольно улыбается и машет мне рукой, а я теряюсь, краснею, но смазано машу в ответ, а затем лечу прочь к шкафчикам, пока не стал совсем пунцовым. - Эй, ты куда убегаешь? – Боб ринулся за мной следом. - Нам надо спешить – сегодня опять первая математика, хочешь опоздать? – показушно копошусь, доставая учебники из шкафчика. - Вы сдружились с Уэем? – это звучит, кажется, с ноткой недоверия, горечи. - Нет. - Почему ты всегда скрываешь от меня что-то? Особенно то, что касается Уэя. Ты не доверяешь мне? - Давай не сейчас? Я не готов рассказать. Я вздыхаю и смотрю на своего друга – он качает головой, не веря ни единому моему слову. Так ужасно, что я вру, но и я не могу рассказать правду. - Прости, мне правда сложно.

***

Я снова оглядел класс - Уэя не было на математике. Неприятное такое чувство внутри, будто что-то гадкое должно вот-вот произойти. Оборачиваюсь на Брайара – он что-то активно записывает в тетрадь, даже не попросил домашку сегодня списать. Как бы мне не потерять из-за Уэя всё: друзей, себя, всю чёртову жизнь, идущую под откос. Резкий свист в динамиках заставил меня вздрогнуть – за столько дней наконец-то включили школьное радио. Интересно, что опять случилось? На той неделе какой-то картавый парнишка рассказывал о часах, работающих на картофеле, а потом было пару объявлений о том, что уборщицы устали выметать окурки из туалетов, да и прочая ерунда. Правда, пятница была особенной – с середины первого урока какой-то паренёк по имени Фрэд рассказывал забавные байки, а Боб гордился тем, что он сосед с этим парнем. Так вот, что-то я отвлёкся… Класс замер, услышав неприятный свист, все ожидали знакомый голос Фрэда, в том числе и я, но… - Доброе утро, сучки! – голос был звонкий и самодовольный, этот голос мог принадлежать только одному человеку на этой планете. Я снова окинул класс: пару шлюшек сразу же заулыбались, захлопали в ладоши от восторга – вот дуры; остальные же напряглись – Уэй часто мог кого-нибудь облить грязью и даже не смутиться. Вольготно жилось только прихвостням Джера, остальные часто и методично нагибались им и морально насиловались, а порой и не только морально. – Конечно же, вы все вчера заметили моё отсутствие и жаждете знать, где же я был, ведь так?

***

- Может, ты мне всё-таки расскажешь? - Я в полной жопе, Боб… В моей голове не укладывалось всё это – как, ну как можно всё так хитро вывернуть, каким подлецом нужно быть, чтобы такое сделать? И за этим человеком я бегал, переживал, считал его жертвой судьбы, а он просто взял и опозорил меня на всю школу! - Вы правда целовались? Фрэнк, ты… ну… - Да не гей я! И хватит. Без твоих расспросов тошно. Снова вспоминается, как заносчивая сволочь объявляет по школьному радио о «жадных губах Фрэнка Айеро, которые впились в мои губы», о том, что «Ах, не мудрено – ведь наш Фрэнки такой странный, у него даже девушки нет». Как он мог? Пылающая злость и болезненная обида разрывают мою бедную душу и тело, выворачивают наизнанку; до тошноты больно, уже в который раз… Как может быть столько боли от одного человека? Я бы мог его проучить и постоять за себя, вмазать Уэю за такое, но мало ли что он завтра скажет снова, как вывернет это. Лучше бы нам и правда никогда не встречаться. Сползаю по грязной стене уборной и закрываю лицо руками. - Эй, Айеро, это мужской туалет, тебе в соседний надо, - послышались шаги чьих-то ног. Даже не поднимая глаз, я показываю фак зашедшим и опускаю голову еще ниже - не будет мне больше жизни в этой школе. Слышу снова чьи-то шаги мимо меня, но не поднимаю голову. - Извини, друг, но мне пора. - Ты тоже бросаешь меня? – поднимаю глаза и вижу нервного Боба, стоящего в дверном проёме и пытающегося скорее улизнуть. - Прости, но это все слишком. Ты меня не посвящаешь ни во что, а затем чужие люди меня ставят перед фактом, что мой друг гей. Фрэнк, мне надоела ложь… Зачем я тебе, если ты всё скрываешь от меня, постоянно прячешься. Зачем, если тебе неинтересны мои проблемы? Не думаю, что мы сможем снова нормально общаться, не то, чтобы даже дружить. Впервые слова Боба были такими серьёзными и полными смысла. Он был ужасно, до тошноты, прав и я не смел его задерживать, хотя он и так уже сам ушёл. - Иди, - говорю это пустоте. Снова. Кажется, я всю жизнь только и общаюсь с ней, она везде меня сопровождает, она внутри и снаружи, она – цель моей жалкой жизни. Такие, как я, никогда не будут в центре внимания, никогда не смогут завести друзей и сохранить их, такие как я найдут скучную работу, что бы хоть как-то поддерживать своё жалкое существование. А если же таким посчастливится завести семью, то они будут безгранично рады, что хоть кому-то небезразлично их никчёмное существование. Я просидел здесь ещё какое-то время – может час, два, не знаю… На улице уже темнело и пора возвращаться домой, но зачем? Зачем вообще куда-то идти? Ах да, я же хотел позвать Джамию на свидание, но опоздал – снова прогулял художку. Да и нужен ли я ей такой? Если я даже себе не нужен, то понадоблюсь ли кому-то ещё?