Последний день лета

— Дин, собирайся. Есть дело, — бросил отец через плечо. Он на ходу подхватил сумку и направился к двери. — Да, сэр, — привычно откликнулся Дин, но затем уточнил. — Мы надолго? Надо бы предупредить Сэмми. Тот как раз ушёл за сэндвичами и должен был скоро вернуться. Не обнаружив в номере ни отца, ни брата, он явно бы запаниковал. — Нет, — отрезал Джон. — Быстро, в машину. Отец молчал. Дин ждал, что он сам поделится целью поездки, но вот уже мелькнула вывеска, возвестившая, что они покинули город, а отец не проронил ни слова. Ну что ж, не в первый раз. Дин сидел на пассажирском, оглядывал пейзаж за окном с высоты отцовского пикапа и думал о Сэме. Точнее о том, как он будет беситься, когда вернётся в пустой номер. Машина замедлила движение и съехала на обочину, шурша шинами по гравию. Дин удивлённо глянул на отца, а затем в сгущавшиеся сумерки за окном. Они с отцом были... нигде. Куда хватало глаз, простирались серо-бесцветные поля. Над ними низко висели тяжёлые косматые тучи. Собиралась гроза, и воздух, со свистом врывавшийся в окно, пах озоном. — Выходи из машины. Дин послушно вылез из кузова вслед за отцом. Тот стоял к нему спиной. — Пап? Он повернулся с очень странным выражением лица. — Всё в порядке? — уточнил Дин. — Сейчас узнаём, — проговорил тот, извлёк из кармана серебряную флягу со святой водой. — Пей. — Может, объяснишь, что... — во вторую руку отца скользнул пистолет. Негромкий щелчок возвестил о снятом предохранителе. — Пей. Дин скрипнул зубами. Он здорово разозлился. Отцу что, на последней охоте все мозги отшибло? Или он допился до белой горячки? Дин выхватил флягу из рук отца, открутил крышку, сделал щедрый глоток, а затем вылил остатки воды прямо себе на голову. — Может, колышком себя потыкать, ну, на всякий случай? Отец тут же сник, осунулся и опустил плечи. Казалось, что он разом постарел лет на пять. Отвернулся от сына, обтирая губы рукой. — Отец? — Залезай в машину. Дин помедлил немного, потоптался на хрустком гравии, и, так и не дождавшись ничего более, запрыгнул в кабину. Спустя пару минут отец последовал за ним. Дин боязно покосился на него. Когда на лобовое стекло упали первые капли дождя, отец нарушил молчание. — Нам надо поговорить. Он глядел куда-то в сторону, в окно. Голос звучал глухо. — Ну, я понял, — осторожно ответил Дин. — Я в курсе, что между вами происходит. Между тобой и Сэмом. Дин почувствовал, будто его подбросили высоко-высоко, выше грозовых туч, и только лишь для того, чтобы с размаху шмякнуть о землю. Он, кажется, слышал, как люди рассказывали о подобном в каких-то мыльных телешоу, но никогда не думал, что описание настолько точное. И что он испытает это сам. Голова закружилась, и Дин порадовался, что сидел, иначе точно покачнулся бы. — Я не знаю, насколько далеко всё зашло. И, наверное, не хочу знать. Но это должно прекратиться. Отец повернулся к Дину и посмотрел ему прямо в глаза. Тот моргнул и, не в силах выдержать взгляд, уставился прямо перед собой, на лобовое стекло. — Молчишь. Что же, может, и к лучшему. А то боюсь не сдержаться, — Дин старался дышать ровно, концентрироваться на вдохах и выдохах. Отец продолжил. — Я понимаю, что ты должен любить Сэма. Он твой младший брат. Но не так, понимаешь? Не так! Дин молчал. Капли на стекле собирались в ручейки и скатывались вниз длинными извилистыми полосами. Отец продолжил: — Ты это прекратишь. Поговоришь с Сэмом, и ни слова не скажешь о нашем разговоре. Если вздумаешь рассказать или схитрить, я убью тебя. Всё ясно? — Да, сэр, — Дин с превеликим трудом выдавил ответ, преодолев сопротивление горького, твёрдого кома в горле. — Хорошо. Отец завёл машину. Обратно ехали молча. Дин смотрел ровно вперёд. Все силы уходили на то, чтобы не закричать, не вылететь пулей из машины прямо на скользкую дорогу, не выплакать солёное море отчаяния, горя и стыда внутри. С каждой милей, приближавшей их с отцом к мотелю, дождь усиливался. К тому моменту, когда машина остановилась на парковке, едва можно было разглядеть неоновую вывеску на крыше. Отец дёрнул ручку и вышел в ночь, и Дин спустя два вдоха и выдоха последовал его примеру. Но, оказавшись снаружи, не пошёл вслед за темной фигурой отца. — Я, — голос предательски дрогнул, но Дин взял себя в руки. — Я пройдусь, хорошо? Отец ничего не сказал, не сбавил шаг, даже не оглянулся. Дин счёл это согласием. Дождь хлестал его по плечам, спине и голове, будто знал, в чём он виновен. Дин, весь мокрый до нитки, доплёлся до Импалы и ввалился в салон. Сил не было, словно их из него вытрясли, вытянули все до последней капли. Он рухнул на кожаное сиденье и подтянул колени к животу. Хорошо было бы заплакать. Может, тогда комок, застрявший в горле, как злой узел, ослаб бы, только вот глаза оставались сухими. Сперва Дин думал о своём проступке, о том, как это было гадко, низко, непростительно. Прислушивался к себе — должно же скрутить чувство вины, так ведь? Но выжженная пустыня внутри была глуха. Потом он вспомнил их с Сэмом. Его глаза, руки, вкус, запах... Дин любил зарываться носом в подмышку и вдыхать пряный запах пота. Это должно было казаться отвратительным, но в Сэме не было ровном счётом ничего отвратительного. Его хотелось облизывать с ног до макушки, как конфету. Отчетливой вспышкой мелькнули воспоминания, что случалось на этом сиденье много раз, но больше не случится. Никогда. Это слово набатом прогудело в голове. И вот тогда пришли слёзы, солёными ручьями прокладывая пути по щекам Дина Винчестера.