It Might Just Come Back To Bite You

      — А как насчет тебя, Кук? Немного удивившись, поскольку он уже бог знает сколько времени блуждал в собственных мыслях, Чонгук бросает взгляд через стол для пикника и обнаруживает, что Югем выжидающе наблюдает за ним. — Прости. — Извиняюще улыбаясь, он мысленно встряхивает себя, пытаясь вернуться к разговору. — Я вроде как отключился на минуту. В чем был вопрос? Мунбин легонько толкает его в бок. — Не обращай внимания, хен — твоя голова была где-то в другом месте все время, пока мы были здесь. — Да, парень, ты хорошо себя чувствуешь? — Спрашивает Югем, чуть склонив голову набок и внимательно изучая Куки. — Ты едва притронулся к еде. Чонгук бросает взгляд на свой недоеденный обед и быстро запихивает в рот кусок кимбапа, чтобы успокоить друзей. — Я просто устал, — хрипло заверяет он, продолжая жевать. — Сегодня утром в классе было чертовски скучно. Клянусь, профессор Ли говорит монотонно специально, чтобы проверить нашу выносливость. Югем сочувственно хмыкает, пододвигая к нему через стол открытый пакет с креветочными закусками. — Пойду принесу нам кофе, это тебя взбодрит. Бинни, тебе что-нибудь нужно? — Шоколадное молоко? — с надеждой спрашивает кот-оборотень. — Ты и твое шоколадное молоко, — с улыбкой поддразнивает его Югем, щелкая бутылочной крышкой. — Конечно, котенок. Вернусь через пять минут. Чонгук сгребает еще один кусок кимбапа и горсть креветок, наблюдая, как волк пробирается между столами для пикника, расставленными вокруг травянистого плато, ускоряя шаг, когда он достигает тропинки и поворачивается, чтобы направиться обратно к фуд-корту кампуса неподалеку. Ему, наверное, следовало отказаться от предложения Югема, но, честно говоря, он действительно мог бы взять его с собой. Сегодня Чонгук уже выпил три чашки кофе, но из-за своих кроличьих гибридных генов он усваивает кофеин удручающе быстро, так что бодрствующее состояние после кофе длится всего час или около того; после умопомрачительной лекции Мистера Ли о европейских торговых законах он чувствует, что начинает терять основную способность функционировать. Обычно он старается не превышать двух чашек кофе в день, но иногда приходится делать исключения ради выживания, и сегодня определенно один из таких дней. Раньше, когда он все еще работал сумасшедшим неполным рабочим днем, повышение кофеина было частой необходимостью, но Чонгук также на девяносто процентов уверен, что его предыдущая привычка к кофе была частично виновата в частых мигренях и прерывистой бессоннице, которые мучили его в течение многих месяцев подряд. Намджун задал ему много деликатных вопросов о его ежедневном потреблении кофеина после обморока, поэтому Чонгук предполагает, что целитель также пришел к такому же выводу. Он знает, что должен попытаться обуздать эту привычку, особенно теперь, когда он не работает по будням в Эйфории в любом случае — это была щедрая политика кафе по предоставлению бесплатных горячих и холодных напитков персоналу во время их назначенных перерывов, которая действительно положила начало его зависимости от кофе в первую очередь, так как именно там Кук обычно получал свою дозу кофеина на весь день. В остальном он полагался на дрянной растворимый кофе в гранулах из магазина за сотню вон, поскольку большинство местных кофеен пытаются взять целое состояние даже за простой американо — серьезно, до недавнего подъема в финансах он все еще мог по пальцам пересчитать, сколько раз покупал себе кофе в старбаксе. Это не значит, что он полностью упустил это — он никогда не говорит нет, если Югем или один из хенов Им-стаи предлагают купить что-то для него (иногда это кофе, и реально он никогда не сможет сказать нет кофе), и в нескольких случаях, когда чаевые клиентов были очень щедрыми, он угощал себя ледяным мокко по дороге домой с работы. Он немного ошеломлен, чтобы понять, что его предыдущие походы в старбакс увеличиваются буквально в четыре раза за последние несколько дней — ближайшая сеть находится всего в пяти минутах быстрой ходьбы от его дома, и он работает в ранние утренние часы, что было абсолютным благом на этой неделе в некоторых отношениях, пока он засиживался допоздна, что, вероятно, очень пагубно сказывается на его здоровье в целом. Не говоря уже о дороговизне. Две недели назад ему и в голову не пришло бы так выбрасывать свою зарплату, и его почти пугает, как легко сейчас тратить деньги. Хены продолжают поощрять его тратиться на себя, но все еще есть часть его, которая чувствует, что деньги не полностью его, не совсем. Он все еще не набрался смелости купить что-нибудь более дорогое, чем набор причудливых акварелей для своего художественного класса, но так как Тэ и Чимин продолжают настаивать, что они все вместе ходят по магазинам одежды для их следующего свидания, у него есть чувство, что это может измениться очень скоро. Он видел дизайнерские этикетки, которые они носят, поэтому он знает, в какие магазины они в конечном итоге затащат его, и он уже внутренне морщится от вмятины, которую это оставит на его банковском счете. — Ты ведь не спал, правда? — Тихо догадывается Мунбин, снова выводя его из задумчивости. Чонгук запихивает в рот еще пару кусочков кимбапа, чтобы избежать необходимости отвечать на этот вопрос устно. — Ммм? — он показывает на свою грудь, как бы говоря: Кто, я? Его щеки все еще забиты едой, поэтому он делает усилие, чтобы немного расширить глаза и выглядеть совершенно бодрым. Мунбин шаркает ближе к нему (решив оседлать скамью, чтобы избежать необходимости поднимать свой громоздкий гипс вверх через сиденье), явно стараясь не упираться на раненую ногу. Когда Намджун дал коту-оборотню подходящий ботинок, чтобы прикрыть открытые из-за его гипса, он получил строгие инструкции, что ему все еще не разрешалось нагружать ногу, и до сих пор Бинни был образцовым пациентом. Вероятно, помогает то, что никто из них на самом деле не дал коту-оборотню возможности передвигаться самостоятельно; если Югем и Чонгук не могут помочь ему в кампусе, Санхо и Рокки делают это за них, а Джинджин временно скорректировал свое расписание в фотостудии, чтобы он мог каждый день возить Бинни в школу и обратно, несмотря на то, что кот настаивает, что он вполне способен пользоваться своими костылями. Мунбин пытается вести себя так, будто их суета не нужна, но Чонгук может сказать, что он втайне наслаждается тем, что находится в центре внимания стаи — по крайней мере, на данный момент. Дай ему еще неделю, и он, наверное, попытается улизнуть от них, чтобы поиграть в баскетбол или что-нибудь в этом роде, упрямый котенок. — Ты сам не свой последние несколько дней, — мягко продолжает Мунбин, озабоченно наморщив лоб и изучая лицо Чонгука. — Это твое сочинение? Я знаю, ты ненавидишь промежуточные сроки. Даже простое упоминание о его только наполовину законченной катастрофе с эссе заставляет желудок Чонгука сжиматься, грудь сжимается на короткое мгновение, когда паника снова поднимается. Он изо всех сил старался не думать об этом весь день (и, если не считать двухминутной паники в ванной, он справился просто отлично, спасибо), но эти тревожные чувства все еще присутствовали, кипели чуть ниже поверхности, угрожая забить его горло в любой момент. Он делает осторожный, успокаивающий вдох, притворяясь, что ему нужно еще несколько секунд, чтобы проглотить несуществующий кусок пищи, и использует короткую паузу, чтобы твердо отодвинуть волну тревоги обратно. — Я уже наполовину закончил, это круто, — успокаивает он, стараясь казаться спокойным, несмотря на то, что ничего не чувствует. — И у меня есть еще три дня до того, как он должен быть готов, я закончу его в срок. Наверное, теперь, когда я не работаю так много часов в Эйфории, мне стало намного легче. За исключением того, что раньше он написал бы большое эссе, подобное этому, заранее, убедившись, что черновик был закончен за несколько дней до крайнего срока, так что у него было достаточно времени для перерисовок и подправок. У Чонгука никогда не было привычки откладывать дела на потом, и ему определенно никогда не приходилось напрягаться, чтобы найти данные и ресурсы в последнюю минуту, потому что он знает, как сильно он нервничает из-за таких вещей…но встреча с Тэ и другими действительно выбила его тщательно поддерживаемый график из колеи. Он целую неделю не занимался, даже не думал о его эссе, а теперь реальность дает ему хорошую пощечину. — Но ты не высыпаешься, — повторяет Мунбин, обнимая его в объятиях боком, и в его голосе слышна мягкая обида. — Ты обещал мне позвонить, если стресс снова начнет усиливаться. — Все не так уж плохо, — пытается отрицать Чонгук, но, поймав на себе один из самых невыразительных взглядов Бинни, тихо поправляется, — определенно было хуже. Формально он не лжет. Его еще не вырвало, и у него не было полномасштабной панической атаки, как перед экзаменом по модулю в прошлом месяце, так что это плюс. Хотя, по общему признанию, еще рано — у него такое чувство, что в воскресенье вечером, когда до крайнего срока останется всего несколько часов, все будет не так хорошо. Не думай об этом, не думай об этом.… — Не в этом дело, хен, — вздыхает Бин, уткнувшись носом в горло Куки, как он часто делает, когда волнуется. — Ты все еще ешь достаточно, верно? Чонгук кивает, губы кривятся в более искренней улыбке. — Как король. Серьезно, если хены будут продолжать приносить мне ужин и закуски после школы, я наберу так много веса в этом семестре. У него такое чувство, что вся эта дополнительная подпитка — дело рук Хосока. С тех пор как он признался в аквариуме на днях, вампир определенно пристально следил за ним — вчера утром, выйдя из своей квартиры, он обнаружил эмпата, прислонившегося к фонарному столбу под стильным зонтиком, ожидающего Чонгука с завтраком и солнечной улыбкой. Несмотря на усталость Чонгука (он проспал всего пару часов после ужасно непродуктивной ночи написания эссе), встреча с Хосоком была замечательной встречей. И еда была действительно вкусной. Хорошая домашняя выпечка Сокджина серьезно не имеет равных, особенно в сочетании с идеальным горячим напитком. — Нельзя есть фруктовые лепешки без чая, — настаивал Хоби, передавая Чонгуку красиво оформленный термос, как только они уселись в машину. — Это новая травяная смесь, над которой работал Юнги, он сказал, что она поможет тебе в течение дня. О, и Джун хотел, чтобы ты принял эти витаминные добавки, вот… Чай действительно помог ему в этот день. Чонгук до сих пор не знает точно, из чего состояла травяная смесь, но она была сладкой и легкой, освежающей и согревающей одновременно, и на какое-то время его ноющие мышцы почувствовали передышку от предыдущего напряжения. Очевидно, что весь ковен в сговоре, потому что вчера днем Чимин ждал его после занятий, танцор бросил свой мотоцикл в пользу разумной машины, потому что, по его словам, Джин-Хен упаковал слишком много закусок. И вампир не преувеличивал — пакеты с разноцветными коробками занимали большую часть заднего сиденья. Там были разнообразные хлебобулочные изделия, несколько предварительно готовых ужинов с подробными инструкциями быстрой готовки, несладкие рисовые шарики, завернутые в водоросли, различные кусочки фруктов и свежие ягоды (скорее всего, из оранжереи Намджуна), небольшие горшочки, слегка приправленые орехами, и даже несколько небольших упаковок M&M’s, что у Чонгука есть подозрение, что это был Тэхен. Так что да, он определенно не испытывает недостатка в еде. Конечно, на самом деле помнить о еде все еще является чем-то вроде проблемы, когда он очень поглощен написанием эссе (он не делает этого специально, но эта кипящая тревога полностью уничтожает его обычно неудержимый аппетит, и если он не чувствует голода в то время, то он просто не думает о еде). Хотя он периодически получал текстовые сообщения от Юнги, небрежное «как прошел ужин, булочка?» или «ты пробовал клубничные пирожные? Тэ помогал их делать», и Чонгук всегда чувствует себя обязанным взять что-нибудь из кухни, чтобы он мог правдиво ответить провидцу — что, оглядываясь назад, вероятно, было намерением Юнги с самого начала. Оказывается, клубничные пирожные просто потрясающие. — И ты лег спать в разумное время? — с сомнением настаивает Мунбин. Черт, кот действительно слишком хорошо его знает. — Ты не спал всю ночь, работая над своим эссе? Чонгук открывает рот, готовый с легкостью отмахнуться от беспокойства соседа, но слова застревают у него в горле. Проклятье! Он никогда не умел откровенно лгать Бину в лицо. — Я спал, — отвечает он как-то неопределенно. — Угу. — Бин немного отстраняется, глаза подозрительно сузились. — До или после трех? Чонгук вздрагивает, определенно пойманный. — …после? Кот-оборотень бьет его в плечо, не так сильно, чтобы причинить боль, но Чонгук все равно издает протестующий звук. — Это было не нарочно! Я просто попал в очень хороший поток и не хотел останавливаться, — успокаивает он, с его самой убедительной улыбкой. Под хорошим потоком он имеет в виду, что ему потребовалось всего девять часов, две чашки кофе, много расхаживаний и пара коротких приступов плача, чтобы написать первые несколько страниц своего эссе, а не просто смотреть в открытый документ в отчаянии, как он делал весь вечер вторника, — но Бинни не нужно этого знать. — А завтра пятница — мой первый урок только в половине одиннадцатого, так что я могу поспать допоздна. Ну же, Бин, не смотри на меня так… Мунбин еще несколько мгновений пристально смотрит на него, потом вздыхает и наклоняется, чтобы еще раз обнять. — Я просто не хочу, чтобы ты снова заболел, хен, — тихо бормочет кот-оборотень, потираясь щекой о плечо Чонгука. — Все идет отлично с тех пор, как ты встретил своих новых хенов и бросил работу в ночную смену — ты лучше спишь, больше ешь и все время улыбаешься. Но сегодня ты опять ужасно выглядишь, и я знаю, что это из-за твоего эссе. Может быть…может быть, мне стоит пойти с тобой домой сегодня вечером? Просто чтобы составить тебе компанию. — Бинни, мы это уже обсуждали, — вздыхает Чонгук, проводя пальцами по волосам кота-оборотня. — Лифт снова вышел из строя, а по всем этим лестницам нельзя подниматься со сломанной ногой. Я в порядке, хорошо? Тебе не нужно так сильно беспокоиться обо мне. Сосед по комнате только крепче обнимает его. Чонгук чувствует укол вины за то, что заставил кота-оборотня так волноваться, желая, чтобы он был лучшим актером или так же хорошо делал грим, как Ыну, чтобы он мог скрыть доказательства своей недавней бессонницы. Дело в том, что он знает, что Бин прав — его физическое здоровье и режим сна были на постоянном пике на прошлой неделе после того, как он бросил все свои неполные часы и начал болтаться с Тэ и другими, но с тех пор, как он начал заставлять свое тело работать в две смены, сгорбившись над ноутбуком дома, все быстро пошло под откос. Он знает, что выглядит дерьмово, и никакое количество тонального крема под глазами или кофеина в его организме не может компенсировать несколько последовательных бессонных ночей и его текущее состояние почти постоянной тревоги. Он ненавидит, что работа в универе всегда сопровождается таким большим эмоциональным багажом. У Мунбина и Югема есть проекты, которые они должны закончить для своих собственных дипломов, но ни один из них не расстраивается и не беспокоится о сроках, не так, как он. Это просто смешно. Он хотел бы, чтобы был простой способ просто отключить ту его часть, которая на самом деле заботится о его академической успеваемости; заставить замолчать тихий голос в его голове, который постоянно пересматривает каждую фразу, которую он пишет, и ковыряет дырки в его эссе, напоминая ему, насколько он неудачник. Дело в том, что в глубине души Чонгук знает, у него достаточно мозгов, чтобы добиться успеха. Он отличник (был отличником еще со школы, потому что именно этого от него ждали родители), и даже если ему всегда приходилось чертовски много работать, чтобы получить оценку, он никогда не отставал от отметки. Конечно, после стольких лет работы в спецотделе написать эссе ему будет легко. Его бесконечно расстраивает, что каждая работа, тест и пробный экзамен становятся для него таким огромным испытанием. Почему он не может просто смириться с этим, как остальные? Он знает по крайней мере трех учеников в своем классе которые еще даже не начинали, их эссе еще не написаны, и никто из них, кажется, даже немного не обеспокоен приближающимся крайним сроком. Он хотел бы иметь их легкое безразличие. Почему курсовая работа всегда кажется такой невозможной? В глубине души он тоже знает ответ на этот вопрос. Это потому, что он ненавидит эту чертову степень. Это потому, что неудача не является жизнеспособным вариантом с его стипендией на линии, и буквально все (его профессора, его одноклассники, его родители) ожидают, что он выйдет на первое место, как хороший студент. Это потому, что каждый тест, эссе и презентация, над которыми ему приходится так чертовски усердно работать, являются ярким напоминанием о том, что он пойман в ловушку этого академического кошмара еще по крайней мере на два года без шансов на спасение. И на вершине всего этого, есть всеобъемлющее знание, что все эти усилия — все жертвы он делает сейчас, все будет со временем просто канал в его деловой карьере, что он будет ненавидеть еще больше. Это ад, и он застрял здесь. — Куки, — твердо говорит Мунбин, слегка встряхивая его. Чонгук вздрагивает, возвращаясь к реальности, руки болят там, где он сжал их в кулаки под столом, и судорожно втягивает воздух. Его лицо пылает, но по спине пробегает холодок, и он подавляет желание обхватить себя руками. Черт, неужели его сердце всегда билось так быстро? — Эй, — рука Бина скользит вверх, чтобы обхватить его щеку, беспокойство в его глазах. — Ты выглядишь не очень хорошо- — Я пришел с подарками! — весело кричит Югем, пробегая обратно по дорожке к ним, держа картонный поднос с напитками, и Чонгук мягко подталкивает руку Бина обратно на колени, чтобы заставить себя слабо улыбнуться, когда оборотень с размаху ставит поднос, опускаясь на свое место на противоположной стороне стола для пикника и распределяя холодные напитки между ними. — Ну вот, шоколадное молоко для молочника и кофеин для сони. — Спасибо, парень, — удается сказать Чонгуку голосом, который каким-то чудом не дрожит, благодарный за отвлечение, когда он делает несколько больших глотков своего ледяного американо, укрепляя себя в знакомом вкусе, поза немного расслабляется, когда боль в груди успокаивается прохладной жидкостью, ласкающей его горло. Он улыбается Югему из-за своей соломинки. — Спасибо. — Все что угодно для тебя, — отвечает волк, посылая ему воздушный поцелуй, когда он тянется за своим напитком. Затем Югем замолкает, поднося соломинку к губам, наблюдая за третьим человеком за их столиком. — Что ты хмуришься, котенок? — Он переводит взгляд с Чонгука на Мунбина и слегка морщит нос. — Что-то случилось? Не поднимай эту тему. Пожалуйста, не поднимай эту тему. — У нас все хорошо, — Чонгук пытается отрицать, и роняет руку, чтобы сжать пальцы Мунбина, где они покоятся на его талии, надеясь успокоить своего соседа, что он реально в порядке, потому что кот до сих пор смотрит на него с едва нахмуренными бровями. — Бин просто суетится, потому что я выгляжу уставшим. — Нет, это что-то большее, — проницательно настаивает оборотень, ставя свой бокал обратно, чтобы немного наклониться вперед, ставя локти на стол, когда он изучает Чонгука на мгновение. — Я вижу, ты расстроен, твой запах поменялся. Воздух начинает казаться густым и горячим, и фоновая болтовня за соседними столиками шумит в ушах Чонгука, мир вокруг него внезапно кажется очень маленьким, несмотря на то, что он находится на открытом воздухе. — Это твое эссе? — Тихо, сочувственно спрашивает Югем. — Это должно произойти в эти выходные, верно? Блядь. Не думай об этом, не думай об этом.- — Воскресенье, — рассеянно подтверждает Мунбин, слегка теребя пальцами рубашку Чонгука, чтобы привлечь его внимание. — Хен, твое сердце сходит с ума. Не слишком ли громко здесь? — Может, нам лучше пойти в здание, — соглашается Югем. — Хочешь пойти в библиотеку? Мы с Бинни не будем возражать, если тебе придется поработать над своим эссе, Кук. Мунбин снова похлопывает его по талии. — Попробуй сначала закончить обед, — бормочет он. — Ты сделал всего три укуса. Разве ты не голоден? Это слишком много, слишком громко, слишком близко, и голоса его друзей, кажется, перекрывают в его ушах быстрое биение его собственного сердца. Тошнотворное бурление, которое было раньше, скручивается в его животе, когда волна паники поднимается вверх, пронзая Чонгука прямо через грудину с внезапностью, которая выбивает из него дыхание. Пугающее давление нарастает в его груди в течение нескольких секунд, пока он не чувствует, что готов взорваться, и прежде чем Чонгук даже замечает движение, его рука с громким стуком опускается на поверхность стола для пикника. — Может, вы оба прекратите?! Тишина, которая следует за этим, кажется, длится целую вечность, мучительно задерживаясь в звенящих ушах Чонгука. Так же быстро, как эта всепоглощающая паника поднялась, она снова отступает, оставляя его дрожащим и больным в животе, когда он отступает под натиском вины, стыда, сожаления, сожаления, сожаления… — Я… — хрипит Куки, его грудь все еще слишком напряжена, дыхание поверхностное и быстрое, переполненное раскаянием при виде ошеломленных лиц его друзей. Шок Югема сменяется беспокойством, волк приподнимается со своего места и тянется к нему через стол. — Куки- Перед глазами у Чонгука все расплывается, глаза влажно горят. О боже. Он не может сломаться. Ни сейчас, ни здесь, ни на людях. Он чувствует, как нежные пальцы Югема касаются его щеки, и его тело двигается само по себе, заставляя его спотыкаться на дрожащих ногах. Теперь у него в горле стоит болезненный комок, и Чонгук так близок к тому, чтобы заплакать, он знает, что малейшее проявление тактильной привязанности от любого из них будет его гибелью. — Простите, — выдавливает он. — Я…Увидимся позже. Он хватает свой рюкзак с травы, перекидывает его через плечо и быстро поворачивается, чтобы уйти. — Хен, — встревоженно и расстроенно произнес Мунбин, уже поднимаясь со скамейки. Чонгук замирает, потому что о боже, почему он не использует свои костыли, инстинктивно двигаясь на перехват Бинни и не дать ему перенести больший вес на больную ногу, но, к счастью, Югем уже заметил, вскакивая со своего места с тихим проклятием и оборачивает вокруг Мунбина руку, поддерживая его, так чтобы он не нагружал ногу. Видя, что его сосед по комнате больше не рискует навредить себе еще больше, Чонгук снова поворачивается и возобновляет свое поспешное отступление, решительно блокируя обеспокоенные звонки своих лучших друзей и игнорируя любопытные взгляды, посылаемые ему с других столиков поблизости. С Бинни, за которым нужно присматривать, Югем, который не сможет последовать за ним, по крайней мере, не достаточно быстро, чтобы увидеть, в какое здание он проскользнет. И волк хорош в выслеживании, но кампус — это настоящий горшок для смешивания гибридных запахов, он ни за что не сможет найти его до возобновления занятий, если только Чонгук не спрячется в ванной, куда он обычно никогда не ходит. К счастью, никто не останавливает его и даже не смотрит на него дважды, когда он бежит через кампус в научный корпус, ныряя мимо группы студентов-химиков, которые развешивают баннеры и плакаты для ежегодного благотворительного мероприятия своего факультета, направляясь прямиком к знакомой вывеске в конце коридора. Его зрение настолько затуманено, что это чудо, что он ни на кого не натыкается, но он умудряется не дать слезам упасть, пока дверь кабинки надежно не запирается за ним, и он падает на закрытую крышку унитаза, грудь вздымается и тело дрожит. В ушах у Чонгука все еще звенит, дыхание прерывистое, сердце колотится в груди. Потрясенные, обиженные лица Югема и Мунбина мелькают на переднем плане его сознания, и это все, что нужно, чтобы последние остатки его самообладания рухнули. Сжав рукава своей мешковатой толстовки в кулаки, Чонгук прижимает обе руки ко рту, чтобы заглушить звук, когда он, наконец, срывается, горячие слезы оставляют жгучие следы на его щеках и тихо капают на кафельный пол под его ногами.

…

— Ты уверен, что сможешь вернуться домой? — Мягко спрашивает его Югем, крепче обнимая Чонгука. — Может, тебе не стоит сегодня оставаться одному? Джей Би-хен не будет возражать, если я переночую у тебя, хочешь, я спрошу его? Они втроем обнимаются на скамейке под одним из старых деревьев лиры возле парковки, Мунбин и Югем прижимаются к нему по обе стороны в лучшем трехстороннем объятии, когда-либо существовавшем. — Со мной все будет в порядке, — заверяет Чонгук и понимает, что на этот раз он действительно так думает. — Я просто хочу закончить это дурацкое эссе, чтобы вернуться к обычной жизни, понимаешь? Как только все закончится, я приду потусоваться со стаей на вечер кино или что-нибудь в этом роде, обещаю. Выплакав свое сердце в туалете химического факультета, он сотворил чудеса с уровнем стресса Чонгука, даже если это еще больше истощило его энергетические запасы. Очевидно, он уже давно нуждался в этой отдушине. Он чертовски измотан, конечно, но с точки зрения психической стабильности он действительно чувствует себя новым человеком, напряжение в груди почти исчезло, напряжение в мышцах значительно ослабло. Это вездесущее чувство тревоги все еще бурлит под поверхностью, но сейчас оно очень слабо кипит, и он больше не чувствует, что малейшее упоминание об эссе или крайних сроках толкнет его в полномасштабную паническую атаку. Однако Чонгук все еще чувствует себя довольно дерьмово из-за того, как он отреагировал на беспокойство Югема и Бинни. Ему было слишком стыдно искать их или отвечать на все пропущенные звонки в конце обеда (он не хотел беспокоить их еще больше, потому что его глаза все еще покраснели, а лицо покрылось пятнами от слез), но он написал сердечное сообщение с извинениями в их групповом чате, и это облегчило его совесть достаточно, чтобы он смог просидеть свою дневную лекцию без особого дискомфорта. А поскольку его друзья в буквальном смысле лучшие люди на всем белом свете, он обнаружил, что они ждут его у кафедры бизнеса и экономики в конце урока, и Югем с сочувственной улыбкой распахнул объятия, как только их глаза встретились. — Мне очень жаль, — выпалил Чонгук, бросаясь на грудь оборотня для крепкого объятия, прежде чем протянуть руку, чтобы осторожно привлечь Мунбина тоже, помня о том, чтобы не потерять равновесие кота-оборотня на своих костылях. — Мне не следовало так на тебя огрызаться. Я просто был очень напряжен и немного нервничал, я не хотел этого… Они оба простили его в мгновение ока, прижавшись к нему так же крепко, как он к ним, прежде чем отстраниться, чтобы внимательно изучить его лицо. По-видимому, удовлетворенные тем, что он не был на грани срыва снова (краснота, к счастью, рассеялась во время урока), они уговорили его переместиться к парковке, чтобы дождаться своих хенов, и с тех пор Югем и Бин поставили своей целью обнять Чонгука и дать ему тактильную привязанность, которую он жаждал в течение последних нескольких дней в один присест. — Ты хотя бы вздремнешь перед работой? — спрашивает Мунбин, прижимаясь щекой к плечу Чонгука. — Ты выглядишь измученным, хен. Чонгук морщится. К сожалению, теперь, когда слезы смыли толстый слой тонального крема, который он нанес утром, мешки под глазами уже не скрыть. Он видел себя в зеркале ванной после приступа плача, он знает, что выглядит ужасно. — Я постараюсь, — отвечает он, и это лучшее, что он может предложить. Он хочет попробовать, если не ради себя, то ради Бина, но неизвестно, позволит ли ему мозг отдохнуть, когда впереди еще столько работы. Явно успокоившись, Мунбин прижимается поцелуем к горлу и прижимается ближе. — Спасибо.

…

— Хен, — пытается возразить Чонгук, хотя это определенно больше похоже на нытье. — В этом действительно нет необходимости. Хосок игнорирует его и продолжает подниматься по лестнице ровным шагом, по-видимому, не стесненный весом Чонгука. — Ты устал, солнышко, — настаивал эмпат. — И лифт все еще сломан, не так ли? Давай, пусть хен понесет тебя. Несмотря на то, что это заставляет его чувствовать себя немного жалким, Чонгук все еще благодарен, что ему не нужно тащиться вверх по восьми пролетам на своих усталых, дрожащих ногах. Хосок двигается медленно, чтобы не толкнуть его, и Чонгук не может удержаться, чтобы не опустить голову и ненадолго закрыть глаза, когда очередная волна усталости накатывает на него. Может быть, он все-таки сумеет сдержать свое обещание Бинни вздремнуть. — Завтра утром у меня танцевальный мастеркласс, — шепчет ему Хосок, и тихие шаги эхом разносятся по лестнице, пока он продолжает свой подъем. — Я знаю, что твои занятия начинаются позже в пятницу, и тебе действительно нужно поспать как можно больше, так что Чимини заедет за тобой в девять тридцать, хорошо? Я буду там после обеда, чтобы отвезти тебя домой. Чонгук улыбается и кивает вампиру в плечо. Он действительно должен настаивать на том, что он способен самостоятельно добраться до школы, но то, что хены проверяют его, чувствуется хорошо. Хотя он рад, что его продолжительный (и очень запоздалый) сеанс плача ранее эффективно высосал из него стресс, иначе Бог знает, что бы подумал Хосок, когда он подобрал его на парковке. — Ты что, засыпаешь там? — спрашивает эмпат с нежной улыбкой в голосе. — Ммм, — хмыкает Чонгук, не открывая глаз. Хосок тихо смеется и замедляет шаг. — Не спи еще одну минуту, детка, мне нужно, чтобы ты открыл мне свою дверь. Вот, у меня есть твои ключи, вот так… А теперь, если я нагнусь, ты сможешь набрать свой код, хороший мальчик. Тишина в квартире все еще немного раздражает (даже сейчас он ожидает услышать, как Мунбин шаркает в спальне или готовит себе еду на кухне), но когда Хосок напевает себе под нос веселую мелодию, это ощущение пустоты быстро проходит. Вместо того, чтобы поставить его рядом с дверью, вампир толчком закрывает ее за ними и несет его через квартиру в спальню. С величайшей осторожностью он присаживается на корточки, чтобы осторожно положить Чонгука на край кровати, затем поворачивается, чтобы помочь ему снять рюкзак, ботинки и куртку. Честно говоря, одного взгляда на его подушку достаточно, чтобы вызвать новый всплеск усталости Чонгука, и он несколько раз моргает, чтобы сфокусировать взгляд, даже когда слегка покачивается. — Ладно…пора спать, соня, — нежно бормочет Хосок, беря его за плечи, чтобы мягко уговорить лечь, вытягивая из-под него одеяло и укутывая его. — Твой телефон здесь, на тумбочке, кролик. Я поставил будильник на полседьмого, потому что тебе нужно будет проснуться и что-нибудь съесть, даже если потом ты вернешься в постель. У тебя еще остался один из обедов Джинни-хена, верно? Чонгук сонно кивает. Он почти уверен, что в его холодильнике есть по крайней мере три готовых блюда, аккуратно упакованных в коробки, более чем достаточно для ужина и пары поздних закусок, чтобы поддерживать его уровень энергии во время работы. Слава богу за Сокджина. Эмпат присаживается на край матраса, осторожно приглаживая пальцами челку Чонгука со лба. — Ты хочешь, чтобы я остался? — Тихо предлагает Хосок. Да, настаивает его сердце. — Нет, со мной все будет в порядке, — отвечает его предательский рот. — Но спасибо. Хосок молча смотрит на него, все еще поглаживая лоб, явно раздумывая, верить ему или нет. Чонгук посылает эмпату ободряющую, хотя и несколько сонную улыбку, туманно моргая. Хотя он хотел бы, чтобы вампир остался и прижался к нему, он делает это в конце концов, ему придется взяться за свое эссе, и он не знает, хватит ли у него эмоциональных сил попросить Хосока уйти, когда придет время. И позволить эмпату увидеть, как он взвинчен из-за учебы, определенно не вариант. Он уже знает, что Хосок подозревает, что это эссе является огромным источником стресса для него (иначе зачем бы он так пристально следил за Куки на этой неделе?), но вряд ли он понимает истинную степень беспокойства Чонгука. И так должно остаться. После еще одной улыбки Хосок, кажется, смягчается, его лицо наполняется теплом и любовью, когда он наклоняется, чтобы прижаться губами ко лбу Чонгука в долгом поцелуе. Затем он еще раз нежно чмокнул Чонгука в обе щеки и кончик носа, прежде чем, наконец, наклонился, чтобы мягко захватить его губы. Это кажется таким естественным, таким правильным, что Чонгук не испытывает того же свиста возбуждения в животе, который он испытал с Тэ и Чимином во время их первого поцелуя. Вместо этого все это цветущее тепло и пульсирующее удовлетворение, уютное ощущение, которое веером разливается от его груди до самых пальцев ног, заставляя все его тело гудеть. Несмотря на усталость, Чонгук все еще слегка прижимается, чтобы ответить на поцелуй, чувствуя улыбку Хосока на своих губах, даже когда эмпат мягко опускает его обратно. — Спи, — шепчет вампир, на мгновение прижимая их лбы друг к другу, рука нежно гладит его по щеке. — Увидимся завтра, красавчик. Может быть, это потому, что он так устал, или, может быть, это способность эмпата успокоить его настолько с помощью всего лишь нежного прикосновения, но Чонгук чувствует, что засыпает еще до того, как Хосок отворачивается от кровати, с крошечной улыбкой удовлетворения на губах, когда он погружается в уютный сон. (Он просыпается не более чем через два часа с сердцем, бьющимся в горле, и незаконченным эссе на переднем плане его сознания, но это нормально, потому что никто не видит его последующего срыва.)

…

00:03 Черт, сегодня же воскресенье. У него осталось меньше двадцати четырех часов до того, как его эссе нужно будет отправить в электронном виде, а ему еще так много нужно отредактировать. Он на четыреста слов превысил верхний предел, он еще даже не написал своего окончательного заключительного заявления, и он не может найти ничего существенного, чтобы вырезать из основной части своего повествования, не нарушая нейтральность его аргументации. Боже, он почти готов рвать на себе волосы от разочарования. Вытирая костяшками пальцев усталые горящие глаза, Чонгук напряженно вздыхает, расправляя плечи, чтобы облегчить боль, которая накапливается в позвоночнике после нескольких часов сидения, сгорбившись над ноутбуком. Он протягивает руку, не глядя на свою миску с тушеной говядиной на краю кофейного столика (последний из приготовленных Джином обедов), наслаждаясь полным ртом нежного мяса, картофеля и густой подливки. Ему уже дважды пришлось разогревать ее, и она снова немного остыла, пока он был погружен в свои мысли, но все равно чертовски вкусная. Он больше не особенно голоден (не был весь день, если честно), но он знает, что его тело нуждается в топливе прямо сейчас, и он не уверен, что это хорошая идея пить больше кофеина. Быстрый метаболизм или нет, но, вероятно, есть предел тому, сколько его тело может принять, и он почти уверен, что уже превысил его. Он бросает быстрый взгляд на ряд пустых кофейных чашек старбакса и миниатюрных банок энергетического напитка, выстроившихся вдоль дальней стороны кофейного столика, свидетельствуя о том, насколько жестокой была его борьба со сном в течение последних шести часов с тех пор, как он вернулся со своей смены в Эйфории. Вонхо чуть не отправил его домой пораньше, несмотря на то, что Чонгук щедро использовал тональный крем, чтобы скрыть худшие мешки под глазами, потому что на самом деле невозможно скрыть бледность его кожи или налитые кровью белки глаз. Слава Богу, Санхо решил взять полный недельный отпуск, чтобы проводить больше времени с Бинни во время его выздоровления, иначе стая наверняка бы уже набросилась на него, и он в мгновение ока сдаст Куки Джинджину или Джей Би, если подумает, что старший чем-то заболел. Как бы то ни было, ни один из Альф, похоже, не знает о нынешнем кризисном состоянии Чонгука, так что в настоящее время его относительно не беспокоят обе стаи. С другой стороны, ковен Ким… Ну, Юнги и Хосок уже отправили ему дюжину сообщений за вечер, большинство из них вариации «не забудь поесть», «не забудь сделать перерыв, когда сможешь» и «не напрягайся слишком сильно, детка». Чонгук ценит это чувство и чувствует себя тронутым их заботой, даже если какая-то его часть чувствует вину и стыд за то, что он в основном полностью игнорирует большинство их советов. У него просто нет времени, чтобы сделать перерыв, и если он не заставит себя… Глубокий вдох. Двигайся дальше. Не думай о крайнем сроке. Явно стремясь подбодрить его, Чимин и Тэ послали ему кучу милых селфи в начале вечера, один из них где они посылают воздушные поцелуи в камеру, другой с ними обоими, держащими кулак в воздухе и улыбался ему радостно с небольшим анимированным «файтин!» мигающим баннером внизу, и ещё один где Тэ с его руками обвитыми вокруг широкой шеи Оденжи. Затем была пара фотографий Чимина, свисающего вниз головой с дерева в чем-то похожем на оранжерею Намджуна, с Юнги, четко видимым на заднем плане, когда он спешил к танцору с вытянутыми руками, неуклонно приближаясь на каждой фотографии. И селфи, которое последовало вскоре после этого, было изображено, как Чимин выглядел немного пристыженным, когда он сидел, прижавшись к плюшевому дивану с Намджуном, компресс в руке целителя и слабый синяк, явно расцветающий возле виска танцора — Чонгук был достаточно обеспокоен этой очевидной серией событий, чтобы оторваться от написания эссе и отправить обеспокоенное сообщение Тэхену, но вампир заверил его, что гордость Чимина была гораздо более уязвлена, чем его голова, и он дулся только из-за того, что Джин ругал его. Это, наконец, заставило Чонгука улыбнуться. Чимин был красивым, уверенным в себе и супер горячим, но иногда он был до смешного милым, и Кук любил мельком взглянуть на эту его сторону. На последнем селфи, присланном Намджуном чуть больше часа назад, целитель лежал на темных атласных подушках чьей-то кровати и тепло улыбался в камеру, пока Тэхен дремал у него на плече, а Чим, свернувшись калачиком, крепко спал у него на груди. — Спокойной ночи, Чонгуки, — гласила подпись. — Сладких снов. Зрелище было совершенно очаровательным, и кризис эссе Чонгука на короткое время утих, когда он ворковал над изображением и послал целителю улыбающиеся сердечные смайлики в ответ. Единственное недавнее сообщение, на которое он еще не ответил от Сокджина. Он не хочет сознательно игнорировать вампира, но Джин спрашивает, в какое время он может зайти утром, чтобы оставить завтрак и закуски…и Чонгук слишком в курсе того, что он выглядит, словно мумия прямо сейчас, и знает, что нет абсолютно никакой вероятности, что Джин просто оставит еду и уйдет, когда он, наконец, увидит его. Хены уже беспокоятся о нем по мелочам, и если они узнают, как он беспокоится и напрягается из-за основной работы в университете, они начнут задавать вопросы, и тщательно поддерживаемый образ Чонгука как идеального студента, который не нуждается в помощи, очень быстро рассыплется в пыль. Сокджин не может видеть его таким. Он просто не может. Вампир написал ему всего двадцать минут назад, так что он надеется, что Джин просто решит, что Чонгук наконец-то лег спать, и не воспримет его молчание как тактику избегания вины. Вероятно, он ничего не сможет сделать, чтобы остановить Джина от того, чтобы в конце концов навестить его, но он просто должен надеяться, что еще одного холодного душа и полбутылки тонального крема будет достаточно, чтобы он выглядел немного менее ужасно. Но это проблема для будущего Чонгука. Прикончив миску с тушеным мясом в три больших укуса, он отставляет пустую миску в сторону и снова сгибается над ноутбуком, проводя рукой по лицу. По крайней мере, конец уже виден; теперь это последний отрезок пути. Ему нужно написать заключение, где-то на четыреста слов, разложить по алфавиту список литературы, и тогда все будет кончено. Он может это сделать.

…

Черт, он даже думать толком больше не может. Его голова болит, спина болит, грудь болит, и его глаза, как будто они полны песка, шершавого и сухого, когда он сжимает их в отчаянии. Поднявшись с дивана, Чонгук на нетвердых ногах расхаживает по маленькой гостиной, сжимая и разжимая кулаки, а его учащенный пульс отдается в ушах. Он уже несколько часов работает над заключением своей статьи, но никак не может сделать его правильно, и паника действительно начинает становиться серьезной. Каждое предложение выходит неправильным, бессвязным, и он, кажется, не может подобрать нужные слова, чтобы даже читать связно. За последние три часа количество его слов нисколько не изменилось, а в голове все хуже, а не лучше. Ледяной душ, который он принял несколько минут назад, определенно был достаточным шоком для системы, чтобы разбудить его, но теперь он не может согреться снова, самое пушистое одеяло Бинни обернулось вокруг него, как плащ, когда он ходит туда-сюда, проверяя и перепроверяя время на своем телефоне каждый раз, когда он тратит драгоценные минуты. 03:17 Ночь уходит слишком быстро. Он ни за что не сможет лечь спать, пока не закончит первый набросок и не прочитает пару раз. И, учитывая его нынешние темпы прогресса, бог знает, когда это произойдет. Его трясет. Его тошнит. Холодно. Опустившись обратно на диван, он плотнее закутывается в одеяло, встревоженный тем, как сильно дрожат его руки. Он чувствовал себя немного нервным всю ночь, но после того последнего энергетического напитка десять минут назад, как будто что-то внутри него пытается встряхнуться. И это больно. Его мышцы болят так, словно он весь день провел в спортзале, а не сидел на диване над ноутбуком, и никакие шаги не облегчили судороги в икрах. Его пальцы рассеянно скользнули под воротник футболки, чтобы обхватить кулон, который Джин подарил ему на прошлой неделе. Это стало чем-то вроде самоуспокоительной привычки — провести подушечкой большого пальца по рунам и почувствовать, как драгоценный камень согревается в его ладони — это заставляет его чувствовать, что ковен близко, что они здесь с ним, и хотя это заставляет что-то внутри него болеть от тоски, это тоже успокаивает. Боже, он действительно хочет обнять их. Его глаза снова влажно горят, и он ругается, резко вытирая их уголком одеяла. Это еще одна вещь, которая периодически происходит — он, кажется, не может перестать плакать. И это так чертовски расстраивает, потому что у него нет времени на это дерьмо, ему нужно взять себя в руки- Но уже слишком поздно. Эта тугая повязка снова безжалостно обвивает его грудь, и он наклоняется вперед с придушенным звуком страдания, пытаясь дышать сквозь растущую волну тревоги, пытаясь снова загнать панику обратно. Он ненавидит это, он ненавидит это, он сходит с ума, черт возьми… Чонгук отпускает кулон, чтобы резко ущипнуть мягкую кожу внутренней стороны руки, прямо над синяком, который образовался от предыдущих щипков в течение ночи, сжимая до тех пор, пока вся область не начинает пульсировать. Как и раньше, боли достаточно, чтобы снова выдернуть его из темного тумана, и он делает несколько глубоких, прерывистых вдохов, голова кружится. Бззззз. Затуманенный взгляд Чонгука устремляется к телефону, лежащему на краю кофейного столика, и что-то в его животе нервно трепещет, когда он видит определитель номера. Почему Юнги звонит ему в такое время? Никто из хенов не связывался с ним с полуночи, и он надеялся, что они все решили по его отсутствию ответа Сокджину, что он пошел спать. Но знал ли Юнги об обратном? Он знает, что дар предвидения провидца не всегда может точно определить действия или местонахождение человека в любой данный момент, но у него может быть одно из его «предчувствий», и если Юнги подозревает, что Чонгук все еще бодрствует и работает над своим эссе в этот час… Звонок заканчивается, экран его телефона снова тускнеет, и Чонгук прерывисто вздыхает с облегчением, массируя грудь, где его грохочущее сердце, кажется, готово прорваться сквозь грудную клетку. Тот последний энергетик определенно был плохой идеей. Он снова пытается сосредоточиться на своем ноутбуке, щурясь на текст документа, когда боль в висках переходит в устойчивую, слишком знакомую пульсацию. Черт, сейчас действительно не лучшее время для мигрени, у него еще столько работы. Если его зрение станет слабым, он не сможет прочесть корректуру с какой-либо точностью, и никакое количество обезболивающего или холодных компрессов не облегчит эту колющую боль, пока он не проспится. Но у него нет времени на сон. Это абсолютный кошмар. С хриплым, разочарованным стоном он утыкается лицом в сжатые в кулаках уголки одеяла, пытаясь сдержать слезы, но присутствие слабого запаха Бина только заставляет его чувствовать себя еще более дерьмовым. Если бы кот-оборотень был здесь, он бы отпускал глупые шутки, чтобы отвлечь Чонгука от его беспокойства, свернувшись вокруг него, чтобы утешить, пока он работал, таща его в постель, чтобы вздремнуть, и пряча растворимый кофе, когда старший достиг своего предела. Чонгук скучает по нему больше, чем когда-либо. Квартира кажется ужасно пустой сегодня вечером без Бина, и он чувствует себя таким чертовски одиноким. Перестань плакать, перестань плакать, перестань плакать.- Сквозь грохот собственного сердцебиения, бешено пульсирующего в ушах, он слышит какой-то шелестящий звук, похожий на шепчущий порыв ветра, какой-то знакомый, хотя он не может точно определить его. Затем он вздрагивает, услышав быстро приближающиеся шаги, и его голова вскидывается в сторону коридора, сердце колотится в горле. Его зрение затуманено слезами, но он все еще узнает высокую фигуру, спешащую к нему из-за угла, его рот открывается в шоке, когда он садится немного прямее. — Хен? Длинное темное пальто Сокджина шуршит позади него со скоростью его приближения, его красивые черты лица напряжены от беспокойства, когда его малиновые глаза мелькают в гостиной, прежде чем снова остановиться на Чонгуке, когда он опускается на колени прямо перед диваном, ножки кофейного столика скрипят по полу, когда он, казалось, отодвигается сам по себе, чтобы освободить место для вампира. — Я здесь, ты в безопасности, — успокаивает Джин, протягивая руку, чтобы обхватить его лицо нежными ладонями, обеспокоенные глаза изучают его черты. — Ты ранен, малыш? Чонгук все еще слишком ошеломлен внезапным появлением вампира, чтобы сформировать словесный ответ, но он слегка качает головой, одна рука инстинктивно поднимается, чтобы схватить Джина за запястье. Джин выглядит немного успокоенным его ответом, наклоняясь, чтобы прижаться лбом к лбу Чонгука. — Юнги сказал, что ты в опасности, — выдыхает вампир, и Чонгук поражен тем, как потрясенно он выглядит. — Мы пытались позвонить тебе, но когда ты не ответил… Старший замолкает. Молчание задерживается между ними на мгновение, прежде чем он медленно отстраняется, чтобы рассмотреть Чонгука более внимательно, снова нахмурив брови, когда его большие пальцы нежно вытирают слезы молодого человека. — Ты покраснел, детка, — озабоченно бормочет Джин, поднимая руку, чтобы потрогать лоб Чонгука. — Ты заболел? — Его пальцы опускаются, чтобы остановиться на горле гибрида, и это выражение беспокойства углубляется. — У тебя бешено бьется пульс. Честно говоря, к этому моменту Чонгук уже не может сказать, то ли это шок, то ли кофеин, то ли нарастающая паника заставляют его сердце биться так громко. Его взгляд быстро скользит по ассортименту пустых чашек из-под кофе и банок из-под энергетиков, многие из которых опрокинулись, когда Джин использовал свои магические силы, чтобы отодвинуть мебель. Джин замечает, что его взгляд блуждает, и немного поворачивает голову, чтобы проследить за направлением взгляда Чонгука, прежде чем младший успеет отвлечь его, быстро взглянув на открытый ноутбук и позорное свидетельство кофеиновой пьянки Куки. — Куки, — бормочет вампир, глядя на беспорядок, его голос низкий и серьезный, внезапное напряжение в его позе, которого раньше не было. — И сколько же ты выпил? Желудок юноши сжимается, напряжение в груди, которое уменьшилось от нежного прикосновения Джина, внезапно возвращается с полной силой, чтобы выбить дыхание из Чонгука, его глаза влажно горят от стыда, когда вампир поворачивается к нему. Он не может заставить себя ответить — комок в горле болит слишком сильно, и Джин будет очень разочарован. Джин снова наклоняется, его руки ложатся на плечи Чонгука. — Они все с сегодняшнего вечера? — настаивает он, что-то слегка настойчивое скрывается за его тоном. — Да или нет, детка. Зная, что его поймали, зная, что будет невозможно лгать и улыбаться, чтобы выйти из этого, Чонгук чувствует, как его решимость рушится, свежие слезы проливаются, когда он кивает. Ему так стыдно. Никто не должен был видеть его таким, сломленным, слабым и жалким, доведенным до слез из-за проклятого эссе. Руки снова обхватывают его лицо, Джин целомудренно, нежно целует его в щеки и нос, хотя лицо Чонгука, вероятно, выглядит грубым и заплаканным. — Хорошо, — выдыхает вампир, снова сводя брови. — Ладно. Чонгук не уверен, что когда-нибудь все снова будет хорошо, но это звучит ободряюще из уст Сокджина, и он закрывает глаза и пытается перестать плакать ради вампира. — С тобой все будет хорошо, сокровище, — успокаивает Джин, проводя пальцами по волосам Чонгука, хотя они, вероятно, все еще холодные и влажные после его последнего ледяного душа. — Хен здесь, хен с тобой. Пойдем домой, Намджуни ждет нас. Домой? Чонгук уже качает головой, когда вампир отстраняется, чтобы улыбнуться ему, тошнота снова накатывает. Его взгляд скользит к ноутбуку, размытые абзацы незаконченного эссе дразнят его из открытого документа. — Я не могу, — жалобно говорит он хриплым от слез голосом. — Н-надо закончить- — Куки. — выражение лица Джина спокойное, но серьезное, его мрачный взгляд приковывает. И хотя его глаза выцвели из ярко-малинового в пылающий янтарь, Чонгук все еще чувствует, как слова застревают у него в горле. — Мы едем домой, в гнездо, малыш. Тебе нездоровится. Тебе нужен Намджун. Давление в его груди снова становится горячим, и Чонгук чувствует, что дрожит еще сильнее. — Я не могу, — отчаянно повторяет он, вцепившись в рукав Сокджина, желая, чтобы он понял. — Я еще не закончил, я…я должен закончить это, хен, это должно быть сегодня вечером, и я…так много еще нужно сделать- Его слова выходят заикаясь и бессвязно между задыхающимися вздохами, и он, кажется, не может вдохнуть достаточно воздуха, чтобы поддержать себя, в комнате становится жарко, когда его пальцы начинают покалывать. Он не может дышать. Он не может дышать. Чонгук слышит, как вампир ругается себе под нос, а затем его подхватывает пара сильных рук, одеяло и все остальное. Руки Чонгука инстинктивно обвиваются вокруг шеи Джина, хотя он снова качает головой и пытается отдышаться, чтобы возразить. — Хен, пожалуйста, — умоляет он, его голос хриплый от слез. — Я не могу, мне нужно… Я должен закончить это, я должен, не- Вампир поворачивает голову и нежно прижимается губами к виску Чонгука. — Я вернусь за твоим компьютером, дорогой, — бормочет Джин, уткнувшись в волосы юноши. — Обещаю. Его слепая паника отступает на долю секунды, хотя кажется, что уже слишком поздно, потому что Чонгук просто не может отдышаться. И он полностью отказался от попыток перестать плакать, педаль тормоза в его слезных потоках давным-давно отказала. — Закрой глаза, дорогуша, — предостерегает Джин, прижимая голову Чонгука к своей шее, и юноша беспрекословно повинуется, все еще цепляясь за вампира, как будто от этого зависит его жизнь. Вполне вероятно, что это так; он уверен, что чувствует, что умирает прямо сейчас. Этот шелестящий, шепчущий ветер снова поднимается, и на этот раз Чонгук чувствует его, холодный и трепещущий, когда он бьется о него, дергая за волосы и одежду. Наступает момент полной дезориентации, когда его уши закладывает, а желудок сжимается, когда мир вокруг него становится совершенно тихим, прежде чем снова взорваться звуком, когда ветер во второй раз треплет его волосы. Затем Сокджин быстро продвигается вперед, шаги звучат приглушенно в звенящих ушах Чонгука, и юноша поднимает голову с плеча вампира, чтобы посмотреть на окружающее, глаза расширяются при виде маячащего перед ними особняка, когда Джин быстро несет его по темной мощеной дорожке к входной двери. Как, черт возьми? Деревянная дверь распахивается через долю секунды, заливая дорожку золотистым светом, и Чонгук едва успевает моргнуть, прежде чем Намджун спешит вниз по ступенькам к ним. Целитель все еще одет в ту же простую футболку, которую Чонгук видел в своем селфи ранее этим вечером, и либо недосып действует на него, либо татуировки на бицепсах Намджуна слабо светятся в лунном свете. Целитель немедленно тянется к нему, и хотя его улыбка спокойна и ободряюща, как всегда, его взгляд напряжен, а пальцы трепещут, ощупывая лоб Чонгука, его пульс, его заикающуюся грудь. — С ним все в порядке? — Юнги выскакивает из открытой входной двери за спиной Намджуна, вид у него слегка испуганный. — Мне нужно вывести кофеин из его организма, — серьезно отвечает целитель, свободной рукой рисуя неровный узор на груди Чонгука, прежде чем дважды постучать по его грудине. — Ну вот, дорогой. Дыши для меня. Напряжение в груди Чонгука сразу ослабевает, но он настолько легкомыслен, все что он может сделать, это упасть на Джина и втянуть в себя глубокие, дрожащие, неровные вдохи. — Иди найди Хоби, нам нужно успокоить его, — инструктирует Намджун, хотя Чонгук не уверен, с кем из соседей по гнезду он сейчас разговаривает, потому что держать глаза открытыми заставляет его чувствовать себя чертовски головокружительно. — Я возьму в саду то, что мне нужно, и встретимся наверху. — Губы прижимаются к щеке Чонгука, задерживаясь там на короткое мгновение. — Не бойся, милый. С тобой все будет в полном порядке. Бурление в животе Чонгука внезапно достигает предела, и он напрягается с придушенным звуком тревоги, пытаясь оттолкнуться от Джина. Он открывает глаза, чтобы найти чистое место для прицеливания, но это только усиливает тошноту, и, о боже, она приближается- — Его сейчас стошнит, — предупреждает Юнги, его голос звучит очень далеко, хотя Чонгук уверен, что он стоит позади Намджуна. — Следи за своими ботинками, Джун. Как и многие предсказания провидца, это сбывается с поразительной точностью… Все оказывается на модных мокасинах Намджуна.