Deep End

La La La — Naughty Boy, Sam Smith.

Пронизывающий до костей холод. Это было первым осознанным чувством Хосока. Сквозняк из приоткрытой двери неприятно покалывал кожу. На кровати напротив лежал свернувшись калачиком младший брат. Ребёнок постоянно ворочался, просыпаясь из-за громких звуков из коридора, из-за чего одеяло скомкалось у него в ногах. Хосок привстал, укрывая его. Затем босой, вышел с их крохотной комнаты. В животе неприятно бурчало ещё с вечера. Сегодня они опять остались без ужина. Их побыстрее отогнали спать, чтобы не мешали взрослым. Мальчик несмело подошёл к дверному проему, ведущему на кухню. Оттуда вместе с ярким светом лились незнакомые мужские голоса. Хосок осторожно заглянул внутрь, пытаясь найти глазами маму. Женщина сидела в окружении незнакомых ему дядь и тёть, держа в руках тлеющую сигарету. На столе помимо выпивки лежало пару тарелок с кусковой едой. Живот начал бурчать с новой силой. — Мама? Лица, желтые и выпуклые, точно восковые маски обернулись в его сторону. — Чего тебе? — Женщина потушила окурок о пепельницу, вопросительно глядя на сына. — Я… я хочу кушать. Хосок сделал пару шагов вглубь комнаты, не сводя глаз с еды на столе. Но тут же замер, когда после секундой тишины взрослые разошлись пьяным хохотом. — Тебе давно пора спать. — строго отчеканила женщина. — Еее, ну чё ты, дай ребёнку пожрать. — вклинился сидящий рядом мужчина — отчим. — Смотри, он весь аж трусится. Снова хмельной смех. Хосок схватил со стола тарелку с закуской, быстро убегая с кухни. — Хоть бы поблагодарил, засранец. — цыкнула мать. Хосок влетел в спальню, прикрыв за собой хлипкую дверь, сразу начав жадно пихать в себя еду. Утолив голод, он положил тарелку на подоконник. За окном укрытые мягкой синевой возвышались десятки скворечников их спального микрорайона. Обветшалые, с заплесневелыми подтёками под горящими окнами, они давили на него своими размерами, вытесняя с легких воздух. Мальчик передернул худыми плечами, ёжась от сквозняка. Хосок обернулся — дверь была закрыта. Брат все так же тревожно посапывал во сне. Ветер задувал с щёлок по углам окна. Хосок вернулся в свою постель, укрывшись одеялом с головой — попытался спрятаться от пробирающего до костей холода, но покрывало совсем не помогало согреться. Казалось, сквозняк успел пробраться под ткань, замораживая его от макушки до кончиков пальцев рук и ног. Сам холод теперь шёл у него изнутри. Такой была жизнь Хосока в Кванджу. С матерью, сводным братом и постоянно меняющимся «папой». Своего родного отца он не знал. Сколько Хосок себя помнил у матери были новые ухажёры, с которыми та коротала вечера, выпивая. С ним же в комнате оставался маленький мальчик, которого он долгое время по ошибке принимал за своего родного брата. Но, как оказалась, судьба была более благосклонна к Чонгуку — именно так звали мальчика, ведь когда тому было четыре года, объявился его отец. Мучаемый запоздалыми родительскими чувствами, он умолял мать дать ему ещё один шанс. Она на удивление быстро согласилась, поэтому очень скоро Хосок узнал новое для себя слово: «отчим». Это была лучшая пора его детства. Тогда дома хотя бы появлялась еда. На пару, мать с отчимом пытались нормально растить обоих детей. И хотя оба горе-родителя то и дело устраивали попойки, они пытались дать детям хотя бы минимум. Мать работала швачкой в какой-то производстве, отчим — заправщиком. С их скоромных зарплат едва ли хватало на оплату счетов, поэтому они часто брали бытовые кредиты на все, начиная от холодильника, до зимней куртки детям. Часть всегда пропивали, но все же им как-то удавалось сводить концы с концами. Вот только мать с каждым годом становилось все более отстраненной. Она никогда не была ласкова с ним, а вместо заботы щедро одаривала побоями. Мать не чуралась поднимать на Хосока руку, изливая на него все «помои» своей несостоявшейся жизни. — Да если бы не ты, уродец, я бы не была сейчас в этой чертовой дыре! Отчим был человеком очень чувствительной натуры — слишком близко к сердцу принимал тот факт, что остался на обочине этого мира, а потому быстро пристрастился к алкоголю. Он воспитывал Чонгука, стараясь вырастить из него достойного человека. К Хосоку же отношение было менее тёплым. Но, справедливости ради — Хосок не чувствовал никакой обделености, наоборот, иногда отчим даже защищал его от нападок обозлившиеся матери. Только папой называть себя не позволял. Но не то, чтобы мальчика это сильно расстраивало, у него в горле тут же ставал ком, стоило только подумать об этом слове. Ведь он знал правду об этом человеке. Однажды, случайно подслушал разговор матери с подругой. Его биологический отец бросил мать, как только узнал о беременности. Он был состоятельным человеком намного старше её. И любил, по всей видимости за красоту внешнюю, а не внутреннюю. Мать тогда заканчивала театральный, от всех знакомых только и слышала, что комплименты и пророчества успешного будущего. Хотела стать актрисой и уехать покорять Сеул, но никак не заиметь ребёнка в столь юном возрасте. Ещё и не от того человека. Пойти на аборт не осмелилась, под напором семьи родила, возненавидив лишившего её всего, сына. Красота её стала увядать на глазах — женщина набрала в весе и все чаще стала притрагиваться к выпивке. Спустя два года, она снова связалась с мужчиной, забеременев во второй раз. И скорее всего, история бы повторилась и с Чонгуком, не окажись отчим нормальным человеком. Тогда и мать начала относится к младшему сыну более… терпимо. У Хосока же защитников не было. Она лупила его даже при самой мелкой оплошности, и кричала — постоянно, громко причитала за любую провинность чем только доводила мальчика до слез. — Ты никчёмный! Никчёмный, бесполезный мальчишка! Она замахнулась для удара, дав сыну оплеуху. Хосок отшатнулся. Щека с опозданием начала сильно печь. Мальчик зашёлся в рыданиях пуще прежнего. Хосок не понимал, за что. Он только что пришел со школы и тут же нарвался на монстра в лице собственной мамы. — Да лучше бы я сдала тебя тогда в детдом! Хосок сжался, теснясь к стенке. Ещё удар. В этот раз она попала по брови, задев острым ногтем. По виску потекла алая струйка. — Ублюдок неблагодарный! — Она внезапно округлила глаза, посмотрев более осознанно, — Да ты точная копия своего отца! Яд проникает внутрь, отравляя его навсегда. В ушах противный писк. Хосок закрывает их руками, умоляя себя не слушать. «Когда твои слова ничего не значат, я пою Ла-Ла-Ла.» «Я выключаю громкость, когда ты говоришь.» «Ведь если моё сердце не может остановить это, я найду способ игнорировать это.» Чонгук быстро рос, и Хосок научился вымещать злость на нем. — Ты слабак! Никчёмный мальчишка! Чонгук зажмурился, принимая удар от брата. Он тогда сразу начинал надрывно плакать, но никогда не давал сдачи — знал, что слабее и за попытку дать отпор получит с лихвой. Именно эта слабость и провоцировала Хосока ещё больше. В школе Хосока открыто дразнили за убогий вид. Ведь все на нем, начиная от неаккуратно заштопанной одежды, и до потертых кроссовок так и кричало о бедности. Там Хосок вел себя тише травы, никого не трогал (злость ведь всегда можно было выместить на младшем брате) но детям особого повода не нужно было. Здесь слабого уже видели в нем — этого было достаточно. Издевки сменились тумаками. Тогда Хосок быстро понял, что одними словами от обидчиков не отделаться — приходилось отвечать кулаками. Как часто к ним домой звонили учителя с жалобами, пару раз даже заявлялись соцслужбы, но все заканчивалось предупреждениями. — Его бы на борьбу отдать, чтоб силы с умом тратил, — предлагал отчим. — Заткнись, блять! — Замахнулась рукой мать, она сгорбилась над столом, мучаясь от похмелья, — Сама разберусь с ним. Так, уже в следующие выходные она силком потащила Хосока в их местный бассейн — на плаванье. Ему как ребенку из малоимущей семьи там полагался бесплатный абонемент. Поначалу Хосок ходил нехотя. Его бесил крик тренера, мужчины средних лет, что то и дело бил его длинной палкой по спине — чтобы выполнял технику правильно. Бесил запах хлорки, что, казалось въелся под кожу. Бесило то, что после тренировки есть хотелось сильнее, а мать будет кричать, если он съест много дома. Но когда Хосок научился плавать, когда почувствовал силу в руках, то понял — плавание это его. Именно в бассейне Хосок познакомился со своими первыми друзьями (по плавкам невозможно было определить из какой он семьи), другими подопечными своего тренера. С теми мальчишками они дразнили «злобного дядьку с палкой», показывая ему рожицы за спиной, плавали на перегонки, а после гуляли по заброшкам их микрорайона, делясь, разделенной на троих сухой булкой. Тогда Хосок впервые почувствовал, как может согревать дружба. Ему нравилось смешить своих друзей и смеяться с их шуток самому. Тогда и побои матери воспринимались как временное неудобство перед походом в бассейн, что стал для него теперь домом. Эта идиллия не продлилась долго. Когда Хосоку было одиннадцать, из-за сердечного приступа внезапно умер отчим. Мать обезумела, но не от утраты, на неё в одночасье свалилось двое детей и куча невыплаченных кредитов. Пришлось продать квартиру. Из Кваджо они переехали к бабушке в Тэгу. В ночь перед отъездом, в их доме было странно тихо. Хосок уже засыпал, когда в комнату зашла мама и присела на край его кровати. Мальчик вздрогнул от неожиданности, когда её рука начала гладить его по голове. Он приподнялся, посмотрев на её темный силуэт. Кисти больно стянуло. Накануне Хосок стер в кровь костяшки, в бессильной ярости, лупя по стенке — из-за поспешности отъезда у него даже не было возможности попрощаться со своими друзьями с плаванья. — Все будет хорошо, сынок, — женщина потянула к нему руки, чтобы обнять. В нос тут же ударил сильнейший запах перегара. Хосок напрягся всем телом, задержав дыхание. Эти объятия совсем его не грели, настолько безжизненными и пустыми казались касания собственной матери. — Все у нас будет хорошо. — шептала женщина ему в макушку. Наглая ложь. Но Хосок поверил. Он думал, что со сменой города, все наладится к лучшему. Вот только начиналось худшее. По телефонам разговором матери, он не сразу понял, что у бабки начался старческий маразм. Внешне она выглядела обычной старушкой 70-лет, но временами становилась неадекватной. Хосок всегда будет помнить как та с пеной у рта несла какой-то бред вперемешку с бранью, лупя пьяную вусмерть мать на полу. Когда у бабки заканчивались приступы, она готовила им еду и помогала с уроками, и также как отчим защищала от побоев нерадивой дочери. — Вы не виноваты в том, что она ваша мать, — однажды покряхтела старуха, — Это проблядь не умела выбирать мужиков, зато ноги раздвигала перед каждым! — Хосок опустил взгляд, ему стало ужасно неловко слушать такое из уст собственной бабушки. Эту хлипкую душную квартиру едва ли можно было назвать домом. Вскоре возобновились пьянки матери, к коим добавились ещё и истерики бабушки. Поэтому Хосок часто отсиживался на ступеньках в подъезде, где воняло сигаретным дымом и мочой. В теплую пору можно было долго бродить по городу, сидеть на скамейках, остановках и за стойками в круглосуточных магазинах, откуда его всегда прогоняли продавцы. Бывало, тыняясь так улицами недружелюбного Тэгу, Хосок смотрел в лица прохожих с немым криком о помощи, но те лишь отводили взгляд, проходя мимо жалкого подростка. Компанию ему составляли теперь только дворовые коты. Мяукая, будто бы приветствуя при встрече, они терлись об его ноги, а когда понимали что еды им не видать, то просто садились рядом, поджав под себя хвосты. Со временем, Хосок сам стал, как уличный кот. Как щуплый, сутулый котенок с колючим взглядом, которого никто и никогда не заберет домой. Своего дома у него больше не было: не было тренировок в бассейне и друзей. Холод пустых улиц стал его неотъемлемой частью, а синий цвет вечеров — цветом его мира. Какую-то надежду в него вселяли мысли о плавании, и по счастливой случайности неподалеку оказался хороший бассейн. Вот только цена на абонемент кусалась, тогда Хосок взялся искать способы подзаработать. В силу возраста и отсутствия опыта ему поручали расклеивать листовки (за что платили всегда меньше обещанного), разносить почту или ещё что. Так ему удалось скопить на первый абонемент. С этого момента жить стало чуть-чуть проще. Его тренером стала улыбчивая миссис Кван, к которой Хосок поначалу относился настороженно (боялся, что у нее тоже где-то припрятана палка для битья учеников), но вскоре привык и даже привязался к этой доброй аджуме. Он также быстро сдружился и стал зависать с другими пловцами, но самое главное: в воде Хосок всегда находил покой. Ведь только там он мог полностью контролировать себя и свое тело, от кончиков пальцев, сцепленных над головой и до пальцев ног, становясь одной плавной линией, разрезающей воду, как подтаявшее масло. Гребок рукой, толчок ногами, и сотни пузырьков, выходящих с медленным выдохом из носа. Это была его стихия — голубая невесомость. В остальное же время Хосок ощущал себя тонущем в огромном океане жизни в который его закинули, не научив плавать. И как бы он не барахтался, его всегда засасывало на глубину, опуская горазде ниже дна.

******

Совон спрятала выручку за день в ящик под столом, и закрыв дверь в служебное помещение уже собиралась выключить свет в холле. Как тут девушка заметила движение с боку. Кто-то пробежал в сторону стендов с наградами. Охранник как назло куда-то отлучился, а закрыть здание должна была она. Зажав в руке ключ, Совон двинулась в сторону больших фикусов в горшках. — Какого чёрта ты тут делаешь?! В тени на полу сидел перепуганный подросток. Немного приглядевшись она узнала в парне одного из учеников Миссис Кван. — Чон Хосок, да? — девушка нахмурилась, вспоминая имя с абонемента. — Мы закрываемся, тебе придётся уйти. — она попыталась придать голосу строгости, хотя сама была не намного старше. В прошлом году Ли Совон завалила выпускные экзамены — разбила в дребезги все надежды родителей. Отец, по своим связям, устроил её в это захудалое место, приказав более не появляться в их с матерью жизни. Подросток лишь замотал головой, обнимая руками худые колени. — Я позову охранника, если ты не уйдешь. — Пригрозила девушка. — Не надо, пожалуйста. — поднял на нее глаза Хосок, — Я просто останусь здесь на ночь, а утром уйду. — Совон попыталась поднять его за руку, на что парень начал кричать, — Я ничего не украду, обещаю! Просто посплю здесь! Девушка отряпнула, пытаясь сдерживать нарастающее раздражение. Подумав с минуту, она спросила: — Тебе вообще не к кому пойти? Снова отрицательный жест. — Ну может знакомые есть какие? — вздохнув предположила Совон. Ей больше всего сейчас хотелось вернуться в свою комнатушку в вонючем кошивоне, принять душ и уснуть. Но никак не тратить свое нерабочее время на беседы со всякими трудными подростками. — Ладно, жди здесь. Хосок подумал, что она пошла звать охранника, поэтому сидел как на иголках. Сегодня он в который раз поссорился с мамой, за что та выгнала его из дому. На дворе середина февраля — на улице ветер и слякоть, а вот в здании бассейна есть старые кресла в фое, на которых он мог бы отоспаться. Спустя пол часа, когда Хосок уже начал клевать носом от усталости, послышались шаги. — Боже мой, Хосок-и, что случилось? — это была Миссис Кван. — Сказал, что ему спать негде, хотел тут остаться, но вы же знаете, с меня шкуру сдерут, если узнают… — торопливо объясняла Совон. — Ей, малёк — Миссис Кван опустилась перед ним на корточки, положив руку на плечо. — Пойдем домой, отоспишься сегодня у меня. Оказавшись в старенькой квартире, тренерша тут же отправила Хосока в душ, дав чистую одежду. Затем Миссис Кван разогрела ему скромный ужин, на десерт угостив какао с зефиром. Хосок не мог поверить своему счастью. Ещё час назад он думал, что проведет эту ночь голодным, прячась по темным углам, а теперь сидел в тепле, зная что на сегодня ему есть где спать. Наевшись до сыта, Хосок разглядывал тесную кухню. В воздухе стоял запах разогретой еды и ещё чего-то мягкого — домашнего. Десятки шкафчиков и полочек были забиты лекарствами и разной кухонной утварью. На гудящем холодильнике в углу висело фото улыбающегося мальчика. — Это ваш сын? Миссис Кван до этого довольная рассматривающая парня, кивнула. — А он умеет плавать? Спросил первое что пришло в голову. — Нет, не умеет. — Хотите я научу его? — просиял Хосок. Тренерша всегда была добра к нему, и он был бы только рад отплатить ей тем же. Миссис Кван покачала головой. — Мой сыночек давно стал ангелом. Хосок мгновенно понял свою ошибку, стыдливо ссутулившись. — Вы с ним во многом похожи. — помолчав, грустно улыбнулась женщина, а затем резко вздрогнула, — Нет-нет, Хосок-и, это слишком жестоко… Он был намного младше когда это случилось. Мой Минхо был на школьной экскурсии в горах, — Хосок поднял голову, показывая, что он внимательно слушает, — Он сбежал туда, ничего не сказав мне. Надоело что я его никуда не пускала. А там сердечко не выдержало. — Миссис Кван смахнула ладонью мгновенно выступившие слезы. — Его не успели спасти. Хосок посмотрел на нее взглядом полным сожаления. Он не знал как ещё показать, что ему жаль. — Плавать я его так и не научила, —всхлипнула женщина, — Врожденный порок сердца. После смерти сына её оставил муж. Их брак не смог пережить это горе. Единственным смыслом её жизни теперь было плаванье и ученики. Так, год за годом душевные раны все реже напоминали о себе. Кван Су научилась прятать свою боль за широкой улыбкой, заботясь и наставляя чужих детей. Все проходит, но никто не говорит, что бесследно. — Поэтому, Хосок-и, не делай глупостей, — в уголках её покрасневших глаз собрались морщинки, — Не расстраивай свою маму. Хосок не нашелся что ответить.

******

Phantogram — Black Out Days.

Позже Хосок рассказал ей о своих проблемах в семье. Он ещё несколько раз оставался у Миссис Кван на ночь, но шел туда только в крайнем случае, ведь не хотел злоупотреблять добротой тренерши, что итак часто выручала его, давая деньги или еду. Хосок в ответ старался изо всех сил не разочаровать миссис Кван. Он с упорством осваивал все новые виды плаванья, учился надолго задерживать дыхание, так что уже через пол года он начал учавствовать в олимпиадах. Благодаря высокому росту и сильным рукам Хосок отлично справлялся с заплывами на скорость. Вода совершенно точно была его стихией. Первые награды не заставали себя долго ждать, другие тренера сулили ему золото на олимпийских играх в Сеуле, и Хосок усердно оттачивал технику, всегда задерживаясь в бассейне до закрытия. В старшей школе Хосок всерьез взялся за учёбу. Перед ним наконец-то появилась возможность вырваться в новую, лучшую жизнь — поступить в университет. Тогда Хосок окружил себя невидимой оболочкой, через которую не пропускал ни чьих голосов и криков. Он научился делать домашку, игнорируя шум за стенкой. Не замечал злобных выпадов матери или раздражающего его одним видом Чонгука. Отныне, у него была цель, и она оправдывала все тяжелые дни и ночи, когда хотелось кричать в подушку от отчаяния и страха никогда не выбраться из этой нищеты. И он смог. Хосок хорошо сдал выпускные и поступил на архитектурный факультет со стипендией, вот только с общежитием ему не повезло. Варианта остаться жить в старой квартире Хосок даже в мыслях не допускал. Нужно было срочно искать что-то. Он пошел подрабатывать на склад грузчиком, где познакомился с одним парнем, тоже студентом, что искал с кем бы снимать жилье вместе. Ким Тэхен оказался щедрым малым, всегда готов был разделить на двоих пачку лапши быстрого приготовления, вот только мешал спать своими полуночными хождениями и храпел, как трактор. Тем временем, Хосоку исполнилось восемнадцать. В какой-то момент вместо худощавого запуганно мальчика из зеркала на него посмотрел довольно симпатичный молодой человек. Благодаря плаванью Хосок вытянулся, раздался в плечах и к несчастью для девушек — осознал свою адски-чарующую привлекательность. Ему нравилось ловить их томные взгляды на себе, нравилось как девушки смущались глядя на него снизу вверх, называя нараспев «оппой». Хосок не чувствовал к ним ничего, кроме призрения и вполне естественного желания. Помимо красоты у него на вооружение было ещё и хорошее чувство юмора, вот здесь шансов уже не было ни у одной из них. Хосок научился пользоваться девичьей влюбчивостью и чуть что, сразу же лезть под юбку. Сначала это были интрижки с одноклассницами, затем с девушками из синхронного плавания. Особенно легко было с новенькими, ведь 16-летние пигалицы просто мечтали обзавестись симпатичным парнем по старше. С которым можно было бы и по углам пообжиматься и перед подружками хвастануть. Хосоку ничего не оставалась, кроме как подыгрывать, ну и конечно же — наслаждаться прелестями таких недоотношений, трахая очередную малолетку в душевой или, за редким исключением в своей квартирке. Пока одна из них не оказалась достаточно бойкой, чтобы настоять на «официальных отношениях». Бон Ра была из тех, кого называют «не из робкого десятка». Она с детства тренировалась в женской сборной по синхронному плаванию и благодаря своему пробивному характеру всегда добивалась, чего хотела. Место лидера сборной, многочисленные награды, и в конце концов местный бабник, изменившейся ради нее. Дни закрутились в недели. Хосок подумывал уже заканчивать затянувшуюся интрижку, но все-таки Бон Ра была интересней всех, с кем он спал. Она не обижалась на его шутки и могла дерзнуть в ответ, да и поговорить с ней можно было о многом. Не о личном, конечно же — эта тема была у Хосока под строгим запретом, о чем-то отвлеченном, касательно плавания или планирования их совместного будущего, на что Хосок лишь молча кивал головой, думая как бы незаметно присунуть её подруге. Подработки на складах и стройках, тренировки в бассейне, пары в универе, ночи проведённые за чертежами для одногруппников (ещё одна его «подработка»), частый секс с Бон Ра, каждый раз, когда Тэхена не было дома, много банок из-под спрайта под его кроватью и безмятежное состояние полета в невесомости под водой — такой была его самостоятельная жизнь. Хосок усердно трудился, отдавая себя полностью работе, учёбе или плаванию. Мысленно он уже выигрывал очередное золото на соревнованиях, готовясь к олимпийским играм в Сеуле, пока не сломал руку. В тот день, после обеда, Хосок пошел в квартиру, где теперь жили мама, бабушка и Чонгук, чтобы забрать свои вещи, и к несчастью наткнулся на очередную попойку. Ему открыла ворчащая бабушка, что тут же ушла смотреть телевизор, Хосок влетел в некогда свою комнату и быстро собрал все необходимое, игнорируя сгорбившегося над телефоном Чонгука рядом. Лишь бы быстрее вырваться из этой душной коробки воспоминаний. Даже воздух в этой квартире был пропитан тяжёлым смрадом алкоголя. Хосок старался не прислушиваться к смеху матери среди пьяных мужских голосов, лившихся из кухни. Он не звонил и почти не вспоминал о ней. Хосоку потребовалось много времени, чтобы признаться себе: он ненавидит свою мать. И в то же время, что-то заставило его подойти к дверному проему кухни и начать вглядываться в лица пьяниц. Мама сидела к нему боком, вливая в себя очередную рюмку. Какой-то хмырь положил ей руку на талию, по хозяйски лапая. Хосоку резко захотелось блевать. Дыхание сперло от того, насколько накуренно было в помещении. Хосок почувствовал жжение в предплечье, и обернувшись увидел как какой-то угашенный собутыльник матери тушит об него сигарету. Хосок, не думая врезал ему со всей силы. Мужчина отшатнулся, тряпичной куклой упав на пол. Голоса стихли, все удивлённо посмотрели в его сторону, мать — отстраненно-безразлично. — Малый, а ты не ахуел? Внезапно хмырь до этого сидящий рядом с мамой, накинулся на него с кулаками. Тогда вместо того чтоб защитить сына от озверевшего собутыльника, мать лишь принялась лупить Хосока тряпкой, оттодвигая к выходу. — Уходи, уходи, поганец! Мерзкое отродье! Хосок отбивался изо всех сил, но в слепой ярости лупил необдуманно и лишь раз сильно ударил в ответ. Они оказались на лестничной клетке, когда мужчина с ревом толкнул Хосока с лестницы. Мать тогда стояла позади, наблюдая за ними. На её губах растянулась некое подобие хмельной улыбки. — Мама… Только и успел прохрипеть Хосок, прежде чем больно удариться об бетон. Пролетев несколько ступенек Хосок смог ухватиться за перила, но прежде, он неудачно навалился всем телом на руку. Послышался противный хруст. — Мамааа! — Хосок осознал что рыдает от боли, глядя на нее снизу вверх, словно побитый пес. Она заторможенно закачала головой, пялясь мимо него, куда-то в выбеленную стену подъезда. — Я никогда не хотела тебя рожать. — просипела мама. Собутыльник уже скрылся в квартире, бормочя брань. Она взялась за ручку двери, бросив напоследок равнодушное: — Не приходи сюда больше. Дверь закрылась, оставив Хосока в холодном полумраке. Ему понадобилось несколько минут, чтобы сцепив зубы подняться на ноги. Все вокруг кружилось перед глазами, к горлу подкатила тошнота. Хосок взял себя в руки, и хватаясь за поручни спустился к выходу на улицу. У подъезда он осел на скамейку, чтобы прийти в себя. Начинался такой ненавистный ему дождь (в эту погоду он не мог долго шататься по улицам и спать на лавках). Хосок беззвучно рыдал, судорожно вдыхая через раз. Рука неестественно изогнулась и припухла. Слишком больно. Задул сильный ветер, поднимая ворох опавших листьев с пылью. Слишком холодно. Слезы полились с удвоенной силой от мысли что ему придется идти в больницу, а значит платить за лечение, значит снова жить впроголодь. Но больнее всего изнутри разрывала обида. Хосок ненавидел свою мать, и в то же время мечтал, чтобы все было по другому. В детстве его любимым занятием перед сном было прокручивать в голове выдуманные сценки с мамой и папой. Там они втроем взявшись за руки гуляли по парку аттракционов или играли в маджонг. У них была уютная светлая квартира, где мама ждала его после школы и накормив обедом расспрашивала как прошел его день, а папа бы трепал по голове, хваля за хорошие оценки. В его мечтах это был добродушный, красивый мужчина с низким голосом. Хосок посмотрел в темно-серое небо, тяжело дыша. Он не будет думать об этом сейчас. «Вдох-выдох — дыхание залог всего.» — повторял он про себя фразу вычитанную из старой методички по плаванию, что дала ему когда-то Миссис Кван. Капли затарабанили по его лицу, смывая слезы. Он уже давно смирился, что эти мечты так и останутся мечтами. Мама никогда не спросит как прошел его день, а отец не погладит по голове. Он никогда не почувствует тёпла от мысли, что дома тебя ждёт ужин в кругу семьи, что его вообще кто-то ждёт… Хосок давно смирился, что он ошибка, ублюдок, мерзкое отродье, никчемный мальчишка, но никак не слабак. Надеяться не на кого. Он один, и если проявит слабость, то тут же пойдет ко дну. Хосок осторожно поднялся, зашагав прочь по пустой улице. В сгущающихся перед грозой сумерках все люди попрятались по домах, Хосок был даже рад — он меньше всего хотел сейчас выглядеть жалким в чьих-то глазах. На секунду Хосок застыл на месте, почувствовав, что за ним наблюдают. У подъезда была припаркована чёрная машина представительского класса, так явно контрастирующую с убогостью местных многоэтажек. Он уставился в тонирование стекло, и так никого и не разглядев, пошел дальше, прижимая руку к груди. Позже, в больнице подтвердят, что у него перелом. Позже Хосок будет остервенело бить уцелевшей рукой стену в ванной и выть в голос от того, что жизнь снова окунает его лицом в дерьмо. На лечение ушла вся его стипендия. С работы пришлось уволиться, а о плавании и вовсе забыть. Несколько недель у него не было сил даже на то, чтобы встать с постели. Хосок снова оказался ниже дна. И если бы не Тэхен, согласившийся заплатить в этом месяце его часть арендной платы, и миссис Кван, что приносила ему еду в контейнерах, то Хосок не представляет, как бы ему снова удалось подняться на поверхность. День за днем, кость постепенно срасталась, неудобства доставлял только гипс. По самым оптимистичным прогнозам он сможет приступить к занятиям спортом уже через несколько месяцев. Миссис Кван уговорила его приходить в бассейн, чтобы видеться там с приятелями и чувствовать себя вовлеченным в процесс тренировки. Возле воды ему действительно становилось легче. Хосок был благодарен этой женщине за все, поэтому не смог не откликнуться на её просьбу поработать тренером какому-то парню. Тогда ему позарез нужны были деньги, так что он был готов терпеть редкие тренировки с этим Юнги, что бесил его одним своим видом. Неказистый, субтильный, невзрачный, мямлящий что-то в ответ, вообщем, типичный маменькин сынок — слабак. Хосока вымораживали подобные типы. Его забавляли попытки своего подопечного пойти с ним на контакт, на все вопросы он отвечал односложно и всеми силами показывал, что в общении не заинтересован. А Юнги все не сдавался, допытывал его о руке, пытался разговорить в перерывах между заплывами и даже неловко шутил. Спустя пару месяцев он все же бросил затею подружиться с ним, но теперь интерес к чужой персоне испытывал Хосок. Когда реальность давила на него сильнее обычного, Хосок с головой уходил в интернет. Он любил читать истории, и вот, в один день наткнулся на сайт my blog.com где люди, чаще всего анонимно, делились записями о своей жизни. Спустя пару дней в его ленте мелькнула запись из блога какого-то зазнавшегося старшеклассника.  Suga’s Interlude было чем-то вроде личного дневника, оформленного в стиле эпизодического недо-романа. В жизни автора – некоего Шуги происходило так много интересного, что хватило бы на десяток сценариев для сериалов про подростков. Тут и побег от полиции, тусовки и беспорядочные половые связи. А главное: драма, в центре которой всегда оказывается главный герой. И все это – без малого жизнь семнадцати-летки, родившейся с серебряной ложкой во рту. Этот тип взбесил Хосока с первых строк. Он тогда закрыл вкладку, выключив телефон, но что-то внутри нещадно хотело знать что же случится у Шуги в следующих главах. Так, постепенно, глотая эпизод за эпизодом Хосок узнавал о проблемах с матерью в семье, о страхе перед экзаменами, о любви к песням Lorde и космосе. И казалось он мог прочесть автора между строк. Даже больше, он мог заглянуть за пределы текста – увидеть человека по ту сторону экрана. Одинокого, закомплексованного подростка, ищущего признания в сети. В нем расцветал целый спектр эмоций: от зависти и раздражения и до абсолютного понимания автора. Но вместе с тем, Хосок ненавидел возомнившего из себя невесть что сосунка. Ненавидел тот факт, что чужая жизнь интересней. Ненавидел, и одновременно хотел себе того же. В чем-то они даже были похожи: Шуга так же осознавал свою привлекательность и также безжалостно играл с чувствами девушек и… на этом все. У Шуги были деньги на гулянки с друзьями, внешность, статус, пусть и не любящие, но богатые родаки, свободное время, приключения и беспорядочные половые связи. У Хосока никогда не было столько партнерш, сколько у этого сопляка за месяц. Шуга жил припеваючи, не обремененной мыслями о таких банальных вещах, как еда и крыша для ночлега. Хосок жгуче хотел увидеть, как выглядит Шуга, возможно его внешность была ключом, ответом на вопрос, чем он заслужил хорошую жизнь. Со временем, к нему все же начали прокрадываться сомнения, что все написаное в блоге — ложь. Красивая, хорошо оформленная и продуманная выдумка. В одной из глав, как бы оправдывая свое желание поиграть с чувствами очередной девушки, Шуга сформулировал очень интересную мысль:  «Лгать – вот что отвратительно, а врать без особого вреда бывает очень даже забавно.» Эта фраза надолго въелась в сознание Хосока, став своеобразным девизом. Ну не ведут себя так те самые «крутые парни» – они не говорят о красоте космоса. Не признаются, что боятся экзаменов или разочаровать родителей.  Эти догадки все больше подогревали интерес к персоне автора. Но тот, смекалистый малый, как назло не давал ни намека на свою реальную личность. Никаких соцсетей, названий мест или даже своего города Шуга не раскрывал. Имена всех действующих лиц были либо выдуманы, либо изменены из-за чего выйти на этого призрачного Шугу было невозможно. Хосок бы так и терялся в догадках, если бы, в новой главе Шуга не упомянул о том, что собирается пойти на плавание.  С тех пор Хосок начал замечать чересчур много совпадений. Он ловил и запоминал каждую деталь, упомянутую Шугой вскользь: от слов о бассейне и до описаний его тренера. Красавчика-тренера, как любил писать Шуга. Становилось все меньше записей о его любовных похождениях с девушками, а в тексте мелькали намеки на заинтересованность Шуги и в парнях тоже. Параллельно с этим Хосок стал замечать за собой странные мысли. Его тянуло к Юнги. Страшно было признать, что его раздражение граничит с иррациональным желанием постоянно искать Юнги взглядом, рассматривать его тело, смаковать каждое выражение на бледном лице. Это было похоже глубоководное течение, не видимое, но сильное, способное унести на глубину даже самого опытного пловца. Его пугали свои же мысли и желания. Прикоснуться, прильнуть губами, почувствовать запах мальчишеского тела. Он прятал все это под маской напускной любезности – думал, что за постоянной болтовней о технике плаванья сможет спрятать рвущийся наружу зуд ощутить под пальцами гладкость бледной кожи. Сжать худые плечи ладонями, ворваться языком в чужой рот, до онемения держать Юнги в руках, видеть его под собой, владеть им. Пока это влечение было только в голове, то, он мог держать все под контролем. Хосок позволял себе только взгляды — к ним не придерешься. Чаще всего они ведь ничего не значат.  Первая трещина в так тщательно отстраиваемой им ледяной стене появилась, когда Хосок впервые дал волю своим желаниям. В тот вечер – последнюю их тренировку перед новогодними праздниками. Он больше не мог противиться.  Хосок поручил Юнги проплыть тридцать бассейнов, а сам в это время читал блог Шуги. Последние главы были какими-то скомканными, то ли написанными на скорую руку, в них не было ни мыслей автора, которые так жадно ловил Хосок, ни каких-либо новостей об успехах Шуги в плавании. Хосок поднял глаза поверх телефона, столкнувшись взглядом с Юнги, внимательно за ним наблюдавшим. Паренёк тут же нырнул под воду, поплыв к нему. Дистанция между ними сокращалось с каждым гребком, а потому Хосок решил: сейчас или никогда. — Ты плаваешь брассом неправильно, — Хосок постарался придать тону максимальной небрежности, — Ногами слишком сильно отталкиваешься, оттого и устаёшь сильнее. Поднимись, покажу, как правильно. Юнги посмотрел на него своими вдумчивыми глазами с тенью сомнения, но послушался, опустившись на живот. Хосок прикоснулся к холодной коже и делая вид, что щупает мышцы начал болтать что-то о правильной технике. Все, ради того чтобы унять волнение, бушующее внутри. Его прошибло невидимым зарядом от кончиков пальцев к позвоночнику, и до члена, резко дернувшегося в штанах. Хосок смутился, внутреннее закипая. И все от простого прикосновения к чужой спине?! Юнги под ним тоже странно притих. — Мышцы перенапряжены, делай зарядку усерднее. Хосок вернулся на тренерское кресло, начав бесцельно листать меню в смартфоне. В штанах горячо пульсировал член, грозясь проявится стояком. Юнги поднялся, казалось смутившись сильнее Хосока, уходя в раздевалку. Хорошо, что на этом купальный сезон закончился. За зиму его интерес успел подостыть. Вскоре Хосок начал встречаться с Бон Ра, подрабатывать, где прийдется, зависать с парнями с плаванья, а вечерами выпивать с Тэхеном по банке пива, глядя на огни ночного города. Ещё Хосок начал курить — запах сигарет напоминал ему мать, и странным образом успокаивал нервы. К этому быстро привыкаешь. Чтобы не сильно навредить легким Хосок установил себе норму — не более одной сигареты в день. Все постепенно «выравнивалось». Черная полоса сменилась на серую. С началом весны возобновились тренировки. Рука больше не тревожила, Хосок постепенно увеличивал нагрузку, чтобы прийти в форму перед летними соревнованиями. Тогда же к плаванию вернулся и Юнги. И в этот раз Хосок решил сменить тактику. Шаг за шагом, он подходил все ближе, прощупывая границы дозволенного: от невинных «случайных» касаний и взглядов до обжиманий в душевой. Уверенность, напор и пара-тройка чарующих улыбок растопили даже такого ледяного принца как Юнги. Здесь все было как с девушками. Единственное отличие — Юнги не стал ломаться. Да и то, с каким рвением он отвечал на поцелуи, выдавало его с потрохами. Он тоже чувствовал невидимое течение, тянувшее его к другому парню, но опасался и упрямо ждал первых шагов с чужой стороны. Одно его имя вызывало у Хосока нездоровый зудеж в груди, который рвался наружу широкой улыбкой, пока он шел домой тем вечером. Хосок одергивал себя, сжимая челюсти — напоминал себе, что не должен чувствовать столько все от простого поцелуя. Он вообще не должен придавать случившемуся какое-либо значение. «Я не смогу больше тебя тренировать. Приходи теперь когда захочешь.» Палец решительно нажимает «отправить», а Хосок выдыхает с облегчением. Короткое: «Почему?» приходит в ответ почти что моментально, но висит непрочитанным неделями. Хосок бы тоже хотел это знать. Юнги сделал вид что ничего не было, продолжив ходить в бассейн на их тренировки. Он приходил задолго до начала и настырно мозолил глаза своим присутствием. И даже получая львиную долю игнора, не сдавался. С каждым разом начинал новый раунд в гляделки во время тренировок, а после поджидал его в душевой. Хосок охотно поддавался. Чужая готовность вести непонятные игры лишь подстегивала продолжать. Ему нравилось дразниться и видеть плохо скрываемое раздражение в светло-карих глазах парня, оставляя после каждой их встречи больше вопросов, нежели ответов. Целовать глубже, прижимать сильнее, а затем уходить, хлопнув дверью. Хосок жаждал ввязаться в эту игру не меньше. Параллельно с этим, Suga’s Interlude начал обновляться все чаще. Шуга кардинально сменил ветвь повествования, детально описывая свои недо-отношения с неким тренером, который позже заимел кодовое имя «Х». Сюр какой-то. Хосок до последнего списывал все на совпадение, игнорируя навязчивое дежавю. Очередная глава поставила все на свои места. Шуга описал буквально все, что они делали с Юнги. Хосок не мог перестать неверяще пялится на парня. В голове не укладывалось, что тот мифический Шуга, которого он жаждал раскрыть все это время был перед ним — в лице забитого школьника, некогда стыдящегося лишний раз посмотреть в глаза. Как же ему хотелось рассмеяться Юнги в лицо, сказать что он все знает. Знает все о его лжи, о выдуманной жизни Шуги, на фоне которой реальный Юнги казался до смешного жалким. Чередой совпадений его так, или иначе притягивало к Юнги. Ведь оказалось, что он учился в одном классе, и даже дружил с Чонгуком. Хосок узнал об этом случайно, когда пришел прямо под школу, потому что не мог дозвониться нерадивому брату. Дело в том, что тогда Хосок узнал, что мама незаконно сдала бабушку в дом престарелых, забирая приходящую пенсию себе на выпивку. Ему позарез нужно было попасть в квартиру, чтобы ещё раз поговорить с ней… Спросить хотя бы, где он может проведать бабушку. — Тебе лучше не идти туда. — повторял Чонгук, когда они шли на квартиру к матери. Хосок огрызнулся. — Сам разберусь. В итоге, его даже на порог не пустили. Проход переградил все тот же ухажёр матери. — Вали отсюда, пацан, не порти жизнь своей мамаше. — Да пошли вы все нахуй! — крикнул Хосок, зная что в глубине квартиры их разговор наверняка подслушивала мать. Он показал средний палец мужчине, быстро спускаясь по ступенькам. Позже Хосок узнал, что бабушка умерла, переписав на него эту горе-квартиру. Заканчивался май. Все зашло слишком далеко. Не так, как Хосок расчитывал. Он всего лишь хотел развлечься, влюбить, привязать к себе, использовать, а потом бросить. Но как бы Хосок не оправдывал все временной забавой, внутренний голос твердил совершенное иное. Внутри вскипало слишком много чувств от одной мысли, что скоро он увидится с Юнги. Слишком сильно Хосок действительно хотел быть с кем-то рядом, не только из одного сексуального влечения. Слишком сложно было признаться самому себе, что все это он чувствует к другому парню. Течением его занесло в водоворот, грозящий унести на дно Марианской впадины — туда, откуда ему уже ни в жизнь, не выплыть. Он очень рисковал, когда шел на поводу у своих желаний. Парни с плаванья тут же бы отвернулись от него, узнай они о его связи с Юнги, (прослыть педерастом в их кругах означало загубить свою спортивную карьеру навсегда), не говоря уже о Бон Ре. Она все чаще названивала ему вечерами, выясняя отношения. Не удивительно, ведь они почти перестали видеться, Хосок больше не приглашал её к себе на фильм (секс), в остальное время, избегая, ссылаясь на занятость. Воронка росла, вода вокруг сгущалась, и Хосок понимал, что долго это не сможет продлится. Слишком много стало вокруг него лжи, секретов и подводных камней, томящихся на глубине. Через неделю-другую он вернётся к своей старой жизни, разорвав любую связь с Юнги. Он не может так крупно рисковать всем: социальными связями, девушкой, карьерой. Да, так и сделает. Давно пора было это прекратить. Внезапно Бон Ра перестала его донимать, взамен начав странно косится на Юнги. Хосок продолжал её избегать, выбирая те часы, когда синхронисток не было в бассейне. Но, в один день ей все-таки удалось выловить Хосока перед тренировкой, припечатав к стенке раздевалки заезженным «Что между нами?». Наверное все читалось у него в глазах, потому что Бон Ра не верила ни единому его слову. — Вот и вешай лапшу ему на уши. Я не настолько тупая. Раз уж тебе так нравится долбится в зад, то валяй. Мы растаёмся. Она ушла быстрее, чем Хосок успел что-то предпринять. На секунду он даже почувствовал внутренне облегчение, что так быстро выпутался из этих изначально проигрышных отношений. До тех пор, пока не заметил Юнги стоящего на пороге. Как в самой дешевой драме. Все раскрылось: Бон Ра, вранье про блог, Хосок не хотел говорить столько обидных вещей. Изо рта лился непрерывный поток желчи. Он с ужасом осознал, что становится похожим на свою мать. Юнги смотрел на него своими доверчивыми глазами, в которых постепенно угасали те самые искорки. Что-то с противным треском разбивалось между ними. — Подонок. Юнги окинул его полным до краев презрения взглядом. Он з горечью выплюнул свои последние слова: — Да пошел ты. Громко хлопнула дверь. Хосок не сдвинулся с места. Он мог побежать следом, мог остановить его, попросить минуту, чтобы все объяснить. Объяснить, что он слишком растерян и напуган собственными чувствами, что не хочет, чтобы все прекращалось, что все сказанное минутой ранее — бред, сказанный лишь бы оттолкнуть, задеть за живое первым, чтобы не обидели его. Сказать, что он не хочет, чтобы Юнги уходил. Но вместо этого Хосок устало осел на скамью у ряда шкафчиков, спустя пару минут поднявшись, чтобы найти Бон Ру.