Луна над Аризоной

Поднырнув под полог шатра, Келлер полной грудью вдохнул свежий ночной воздух и замер на пару мгновений, ответив улыбкой на испытующий взгляд мелово-белой луны. Заключительное представление удалось на славу, а потому ни капли не стыдно было за то, что перед началом он с повышенным усердием накидывал флёр на богато одетых зрителей, чтобы те не скупились на дополнительные монеты для артистов. В конце концов, такого шоу они и правда нигде больше не увидят, Цирку же нужно запасти немного средств на случай, если южане не стали более щедрыми с последнего их путешествия в те края. А как прошел финальный номер! Загляденье. Наконец-то они доработали его, найдя золотую середину между отрепетированными элементами и импровизацией. Аска соглашался участвовать, только когда идея приходилась ему по душе, но уж если брался — выкладывался на все сто, заряжая зрителей так, что те едва ли не искрились. Осталось только убедить его, что в конце номера восторженная публика жаждет какого-либо знака внимания, благодарности за аплодисменты и не стоит им в этом отказывать. Но это уже мелочи. Ждать большего от существа, подобного Аске, только дурак станет. Он и так шел на контакт больше, чем можно было ожидать, да к тому же отлично сдружился с тигрицей, и на то, чтобы контролировать ее, Келлер теперь тратил совсем немного магии. Так, просто, чтобы не заигралась слишком. Размяв пальцами шею и покрутив головой — как ни старайся, а магических и физических сил на каждое представление все равно уходило много, — Келлер передернул плечами и быстрым широким шагом направился к своему фургону. Во время выступления он, как обычно, полностью сосредоточился на номерах, следя, чтобы все шло по плану и никто не пострадал, но стоило сбросить с себя груз ответственности, и все мысли устремились к Гефу. Даже требующее хотя бы краткого отдыха тело обрело новое дыхание. Легко вспрыгнув на ступеньку, Келлер открыл замок, снял магический заслон и нырнул в наполненную ароматами кофе и апельсина темноту. Зажег фитиль в лампе, накрыл его стеклянным колпаком и, пройдя к лежанке, вытащил из укрытого под ней ящика заранее купленный костюм. Настоящий строгий костюм-тройку. Келлер никогда таких не носил, да и не стремился, предпочитая им удобные и практичные джинсы с рубашкой или же напоминающие о родине сценические костюмы с плащом. Однако ради Гефа постарался выбрать одежду, в которой сможет выглядеть соответственно случаю. По большому счету, Келлера не волновало, как его примет клан вампиров. Становиться его частью он не собирался — слишком чужда оказалась свободному кочевнику строгая иерархия, в которой традиционными и обыденными считались грызня за власть, подобострастие перед сильными и унижение слабых. Для Гефа же эта стихия была родной, а мнение отца и родичей, как бы он ни старался показать обратное, имели большое значение. Келлер чувствовал это, ловил в интонациях, читал между строк и понимал: став причиной раздора, он причинит Гефу боль. ПрОклятый Лорд с ними, пусть будет костюм, лишь бы все прошло хорошо! — Помоги мне, Амаль, — на миг прикрыв глаза, прошептал он в деревянный потолок фургона, а затем положил костюм на лежанку и перебрался к сундуку с ценностями. Бесфену Келлер брал во все мало-мальски дальние поездки, хоть никогда лишний раз и не будил. Главное, чтобы она, пусть даже спящая вечным сном, находилась рядом, чтобы он мог быть уверен: никто ее не тронет, не украдет, не заберет у него. Привычно сняв защиту, Келлер добрался до завернутой в платок головы, бережно достал, собираясь переложить в рюкзак, который собрал еще днем, но поддавшись внезапному порыву, развернул ткань и опустился на пол, пристально вглядываясь в обтягивающую кости сухую кожу. — Сколько мы с тобой вместе пережили, сколько прошли. Переживем и это, да? — прошептал он, бережно проводя рукой по шелковистым волосам. И вдруг в сердце будто загнутый гвоздь воткнулся. Провернулся, обжигая болью, и из открывшейся раны, словно густая кровь, хлынули воспоминания о Латаре. Горячий песок под сухой, натертой поводом до мозолей ладонью, треплющий просторную одежду и опаляющий лицо ветер, бескрайний шатер розовато-золотого неба над головой... Барханы в ласкающем их таинственном зеленоватом свете Амаль, фырканье стреноженных на ночь кАми, потрескивание костра и протяжные, уносящие за пределы действительности песни отца и других кочевников под аккомпанемент нескольких вАбэ... Лица друзей, долгие-долгие разговоры, шутки и смех, веселые соревнования вроде скачек наперегонки... Наполовину засыпанные песком пути в старые храмы забытых богов, их прохладная тишина, вкус ледяной воды на языке и попытки услышать в безмолвии опустевших стен шепот давно ушедших голосов... Отец умел. Он слышал их голоса и потом пересказывал затаившему дыхание молодняку удивительные истории о древнем мире. Он вообще знал и видел гораздо больше других. Как же получилось, что проглядел свою смерть? И не только свою. Их всех вырезали той ночью... По ушам ударил крик Анэ. Он первым проснулся и, увидев, как собрано и быстро люди в ярко расписанных масках убивают спящих кочевников, пытался разбудить остальных. Проснулись от его крика семеро из двенадцати, а вытащить оружие успели и вовсе лишь пятеро. Пятеро сбитых с толку, жмущихся спинами друг к другу пустынных бродяг. Никто из них не умел убивать, но каждый сделал все возможное, чтобы продать свою жизнь подороже... Отец погиб предпоследним, перед тем заколов кинжалом одного из нападавших. Затем упал бездыханным Анэ. Хоть он и был младше отца, но продержался на удивление долго. Келлер остался один. Окровавленный, обезумевший от горя, шатающийся от потери крови и усталости среди тел погибших товарищей. «Зачем? — выкрикнул он, стараясь поймать скрытые под масками взгляды. — Что мы вам сделали?!» Мало кому доводится напоследок узнать ответ, но он стал исключением. Один из убийц поднял маску, бесстыже и вызывающе подставив свое лицо под лучи Амаль, и сердце Келлера едва не разорвалось... — Акано! Акано, открой! — Неумолимо и неизбежно мчащееся к развязке воспоминание, которое сам Келлер не мог остановить, оборвалось быстрым, тревожным стуком в дверь. Судорожно вдохнув переставший пахнуть кровью воздух, он с силой зажмурил глаза и тряхнул головой. Возвращаться оказалось нелегко. Келлера словно затянуло в другой мир — мир, где существовала только ночь его смерти. Но в дверь продолжали настойчиво барабанить, и волнение за свою нынешнюю семью вытеснило давно пережитый ужас и боль за тех, кого уже не вернуть. — Сейчас... — Голос прозвучал глухо, хрипло и едва слышно. Пришлось откашляться и повторить громче. — Сейчас! Секунду! Поднявшись на неожиданно тяжелые, непослушные ноги, Келлер быстро, но аккуратно убрал голову Бесфены в рюкзак, подскочил к двери и распахнул ее, едва не сбив оказавшегося прямо за ней Ллироя. Позади него, изумленные и растерянные, толпились близнецы, Каталиб и Ка-Ккари. Марика чуть поодаль прятала глаза и теребила вьющийся локон. Почти вся компания в сборе. Сердце сжалось от недоброго предчувствия, но не успел Келлер и слова вымолвить, как Ллирой вспрыгнул обратно на ступеньку, упер руки в бока, будто собирался ругаться с кем-то, и затараторил: — Акано, у нас тут такое! Я даже не знаю, как и сказать! Тосс сбежал, представляешь? Я услышал — да мы все услышали — мотор завелся. Ну, завелся и завелся. Мало ли. Может, поудобнее машину переставить. А потом смотрю — пикап уезжает. Все дальше и дальше. А тут близнецы ко мне. Говорят, ты в курсе, куда Тосс рванул? И Каталиб не знал. И Ка-Ккари... — Может, его Тали за чем-нибудь срочным отправил? — не в силах дождаться паузы, перебил Келлер. — Так вот нет, акано! — Ллирой округлил глаза и подбоченился еще сильнее. — Ты послушай, что нам Марика рассказала. Мар, иди сюда! Иди, скажи акано, что нам говорила. Артисты расступились, пропуская клоунессу вперед, и та пошла. Медленно, будто бы нерешительно. Келлер спрыгнул с подножки фургона навстречу, приподнял ее голову за подбородок, заглянул в большие, густо подведенные глаза. — Мара, что? Говори же, пожалуйста. — Уехал он, — отозвалась та, собравшись с духом. — Насовсем. Устал от кочевой жизни-то. Хочет дом-семью. Осесть где-то, где сердце велит-запросит. А прощаться не стал, не стал прощаться-то, потому что больно это. Ты же понимаешь, акано? Он всех нас любит очень, в этом дело. Не смог, глядя в глаза, сказать «пока-прощай». И машину-то он не украл вовсе. Сказал, в трейлере денег за нее из своих, заработанных, оставит. — Ну-ка, я проверю пойду, — сразу же собрался соседствующий с Тоссом Каталиб, но Келлеру плевать было на деньги. Все, что он услышал сейчас от Марики, не укладывалось в голове, словно речь шла не о Тоссе. О ком угодно, только не о Тоссе. Отдаляющийся звук машины он вроде и правда слышал краем уха, пока барахтался в потоке кошмарных воспоминаний, да и ребята не стали бы ни врать, ни разыгрывать, но чтобы Тосс сбежал... — Лежат деньги-то! — оповестил с подножки своего фургона Каталиб. — Даже многовато. Не стоила столько старая развалина. И в тот же момент, заглушая его последние слова, от другого фургона раздался крик Тали: — Аски нет! Аска сбежал! Ящик пустой! На инстинктах тело Келлера сорвалось на бег еще до того, как он в полной мере осознал произошедшее. За несколько мгновений оказавшись в тускло освещенном маленькой керосиновой лампой фургоне, он упал на колени перед распахнутым металлическим ящиком, заглянул внутрь, словно надеялся, что Тали просто не заметил Аску. Пусто. В ладонь врезалось что-то, лежавшее на покрытом ковром полу, и Келлер автоматически поднял этот предмет. Ошейник. Разорванный ошейник с ониксом, одним из немногих камней, которые по какой-то причуде природы водились и в Верхнем мире, и в Нижнем, обладая одинаковыми свойствами. И вот тут Келлеру стало действительно страшно. — Куда он делся? — севшим голосом спросил он у замершего позади Тали. — Ты давно его видел? Как так получилось? — Даже не представляю, акано! — Аристократически-бледное лицо Распорядителя пошло красными пятнами. — Я его закрыл, клянусь! Запер, как всегда! Не мог он изнутри!.. — Изнутри не мог… — эхом отозвался Келлер и в мгновение ока вновь оказался на ногах. — Это Тосс. Я за ним. Ты — за старшего. Не дожидаясь ответа, он мимо продолжающих толочься артистов, к которым теперь присоединилась и Камарра, пробежал обратно в свой фургон, схватил с пола рюкзак и кинулся к машине. Однако там Келлера ждало очередное потрясение: машина ни в какую не желала заводиться, а когда он, отчаявшись, полез под капот, то обнаружил там вырванные провода. Келлер не верил глазам. Тосс путешествовал с Цирком уже три года — достаточный срок для того, чтобы узнать этого простоватого доброжелательного здоровяка вдоль и поперек, и вдруг такой поворот. — Вот же дрянь! — выругался Тали, разглядывая повреждения через плечо Келлера. — Шкуру бы спустить с мерзавца за такие дела! А ключ от пикапа он у меня с оброненной связки украл! Я ее уронил, когда к машине шел, а он… — Твоя машина, — судорожно соображая, как быть, обернулся к нему Келлер. — Твоя машина, она на ходу? Проверь. Тали замешкался. — Акано, ты хочешь на ней… Слушай, а стоит оно того? Может, пусть себе катится?.. — Что ты такое говоришь? К тому же с ним Аска, — в недоумении напомнил Келлер. — Он выпустил Аску без ошейника. Тали все еще сомневался. Молчал, глядя в ответ хмуро и напряженно, а время неумолимо бежало, текло сквозь пальцы, снижая шансы догнать, а значит, и шансы спасти. — Я сказал: проверь машину! — прикрикнул Келлер, и на сей раз Тали послушался, бросился к своему новенькому авто и повернул ключ. Ночную тишину растерзал мощный рев мотора, свет фар прочертил две линии по волнующейся на ветру траве. — Отлично! Вылезай! — подскочив к нему, велел Келлер, но Тали вскинул на него изумленный взгляд и отчаянно замотал головой. — Нет, акано! Она совсем новая! Я… Мне… Я не дам ее гробить! Келлера жгло и трясло, словно внутри начал извергаться вулкан, но он не позволил себе ни одного лишнего слова. Метнулся обратно к своей машине, подхватил с земли рюкзак, затем кинулся к Камарре, которая настороженно следила за всеми его передвижениями, и, взяв ее за плечи, поймал взгляд близко посаженных алых глаз. — Ты за старшую. Знаю, что не любишь, но Тосс в беде, и Проклятый Лорд знает, кто еще им попадется на пути. — За нас не волнуйся, — кивнула та. — Торопись, Кел. Времени совсем мало. Он кивнул в ответ, махнул рукой остальным, до сих пор ничего не понимающим, артистам, бегом вернулся к машине Тали и с размаху плюхнулся на пассажирское сидение. — Не хочешь отдавать — поведешь сам. Гони, Тали! Гони изо всех сил!

***

Трясясь и подпрыгивая на выбоинах, старенький пикап с рыком и хрипом летел сквозь ночь по направлению на север. Руль скользил во вспотевших ладонях, врывающийся через приоткрытое окно ветер трепал растянутый ворот футболки, дорога расплывалась перед взглядом, и лишь разделительный пунктир, сливаясь на скорости в непрерывную белую линию, позволял Тоссу ориентироваться в темноте и держать направление. Он знал: будет больно, но не думал, что настолько. А страх и вовсе разрастался, надувался, словно огромный черный шар, и, казалось, готов был вот-вот разорвать изнутри на части. Но к боку жался маленький, подобравший под себя голые ноги Аска, цеплялся горячими пальцами за предплечье, дышал шумно и заполошно, и Тосс изо всех сил держался, чтобы не показать ему свой страх, не выдать неуверенность, не обжечь горечью. — Ты, это, — он глянул на всклокоченную макушку и сглотнул, чтобы промочить пересохшее горло, — не бойся, малыш. Ты же теперь свободен, а я рядом. Мы с тобой поедем путешествовать. Посмотрим мир. Я сильный, выносливый. Такие везде нужны. Деревья валить, мешки на складах грузить, рельсы класть... Да мало ли где. Не пропадем. А надоест, так это, как Мара говорила, денег скопим побольше, домик купим. Осядем. Я и огород могу. Люди добрые есть, они научат что к чему. Скотину заведем. А ты что хочешь делать? Будешь мне с землей помогать? Или, может, тебе вода нравится? Видел большую воду, так, чтобы другого берега не разглядеть? Если захочешь, на корабль наймемся. Он вновь глянул на Аску. Тот, конечно же, молчал, но смотрел в ответ, приоткрыв рот, и уже не так судорожно сжимал его руку. Зрачки в полутьме салона отсвечивали серебристо-белым. — А пока у нас с тобой деньги есть, просто покатаемся, — стараясь развить успех, продолжил Тосс. — Ты, поди, в этом мире ничего и не видел. Знаешь, сколько тут красоты всякой? А музыка, музыку ты ведь любишь? Я заметил, ты на ребят смотрел каждый раз, как они петь и танцевать брались. А тут, в машине, вот что можно. Он аккуратно высвободил локоть и под заинтересованным взглядом повернул колесико на приборной панели. Линейка радиоканалов подсветилась желтым, в салон волной плеснула негромкая протяжная мелодия. Аска от неожиданности вздрогнул и с размаху вжался спиной в спинку сидения, но уже через несколько мгновений с любопытством потянулся обратно. Склонил голову набок, вслушиваясь. Тосс улыбнулся и покрутил рычажок, выискивая что-нибудь знакомое. Выбираясь за покупками, он всегда слушал радио и успел выучить много нижнемирных песен. Даже любимые появились. От воспоминания о поездках по делам Цирка едва унявшаяся боль вновь резанула по сердцу. Бросил ребят, не купив ничего из того, что ему заказывали, да еще и накануне отъезда, когда его силы особенно нужны. Как они теперь справятся? Кого поставят новым Закупщиком, и станет ли он обходить по несколько магазинов, чтобы найти лучшие цены и качество, или будет хватать первое попавшееся? Тосса правильно делать покупки учил Хозяин. Его любимый Хозяин, который был к нему так добр, так ласков и внимателен. Он же вместо благодарности сломал его кабриолет... Вырывая провода из-под начищенного капота, Тосс ничего не видел от слез. Хозяин любил свою машину, заботился о ней и не раз под настроение развлекал всех историями о том, какие удивительные места объездил и в какие приключения попадал. В воображении Тосса этот автомобиль уже давно стал кем-то вроде верной подруги Келлера, и сломать его оказалось — все равно, что покалечить живое существо. А при мысли о том, как Хозяин сейчас стоит над своей любимицей, убитый горем, взгляд опять начали застилать слезы. «Что же ты наделал, Тосс?» — будто бы спрашивал у него Хозяин. «Злись на меня, ругай на все лады, — мысленно с жаром и отчаянием ответил Тосс, — только не думай, что я предатель, не гони из сердца! Я не мог иначе, прости меня, прости!» Смех Аски вырвал его из стремительно закручивающегося водоворота, в котором тоска смешивалась с чувством вины. Оказалось, это песня Долли Партон так его развеселила. Впервые Тосс ее услышал еще в конце того года, но в последнее время она особенно часто стала звучать по радио. «С девяти до пяти»* называлась. В ней было про изнуряющую работу и про мечты, про желание достичь чего-то большего, но главной в ней была сама музыка — бодрая, живая, стремительная. Под нее всегда и машину вести, и работать становилось веселее. И на Аску она такое же впечатление произвела. Счастливо взглянув на Тосса, он принялся ритмично раскачиваться из стороны в сторону и прихлопывать в ладоши. Напряжение и опаску с него как рукой сняло, на губах играла улыбка, и Тосс тоже ощутил, как расслабляется внутри плотно сжатый ком и дышать вдруг становится легче, словно прохладным ветром пахнуло после долгого знойного дня. Стараясь подогревать этот общий на двоих настрой, Тосс и после Аббы выискивал на радиоволнах самые бодрые и удалые песни, то и дело поглядывая на веселящегося Аску и продолжая гнать машину на север с крепнущим ощущением, что опасность миновала. А когда они достигли первой, отмеченной заправкой и маленьким магазинчиком, развилки и Тосс, следуя заранее выбранному маршруту, направил пикап правее, ощущение стало перерастать в уверенность. Поди теперь угадай, какое направление они выбрали! На случай же, если за ними все-таки отрядили погоню и преследователю повезет угадать нужный поворот, Тосс приготовил еще один сюрприз. Не зря он ночи напролет, продумывая план побега, изучал автомобильную карту, врученную ему еще при назначении на должность Закупщика. Немного снизив скорость, Тосс проехал до конца большой гряды холмов и свернул прямо в пустошь. Тут можно было срезать путь до трассы, соединяющей два штата, и таким образом окончательно сбить погоню со следа. Одна миля, две, три, пять... Скорость пришлось сбросить до минимума, чтобы не наехать впотьмах на какой-нибудь камень или выбоину, но зато с дороги их теперь точно уже не разглядеть и не услышать. — Вот и все, малыш. Оторвались. Можешь больше не волноваться, не вернут нас. Никакого ошейника, никакого ящика. Я все заготовил. У меня пледы есть и подушки. Пока ночи теплые, будем ночевать в кузове, прям под открытым небом. Только сегодня не станем останавливаться, ладно? А если захочешь, завтра снимем этот, номер в отеле и поспим, как знатные господа — в кроватях. Как тебе идея, а? Аска будто и не слышал его. Вертел головой, рассматривая поросшие кактусами и низенькими кустами холмы, то и дело возникающие из темноты то с одной стороны от машины, то с другой. Хоть взволнованным он не выглядел, Тосс все равно продолжал говорить. Так ему самому было проще и спокойнее. — Ты спал когда-нибудь на настоящей большой кровати? Там даже ноги подгибать не нужно, представляешь? А еще в номерах есть радио. Можем и там слушать музыку. Здорово, да? Аска вывернул шею, ткнулся головой в край дверцы, стараясь рассмотреть небо, и Тосс, притормозив, потянулся через него, покрутил скрипучую ручку и опустил стекло. — Полюбуйся вот. И подыши заодно. Воздух-то ночью какой, — усмехнулся он и уже тронулся было снова, но Аска, вместо того чтобы высунуть в окно голову, выскользнул через него весь и в мгновение ока оказался снаружи. — Куда?.. — испуганно воскликнул Тосс, заглушил мотор и поспешно выскочил со своей стороны. Аска замер в нескольких шагах от машины с запрокинутой головой. Руки его безвольно повисли, рот приоткрылся, и казалось даже, будто дыхание не колышет грудь. Но в теле чувствовалось напряжение, стремление туда, вверх, словно между ним и небом натянулись невидимые нити. Шея, спина, ноги. Кажется, он даже на цыпочки привстал. — Малыш, — неуверенно позвал Тосс, подходя ближе, — ты, это... Ты чего?.. Аска не шелохнулся. Ворот футболки у него перекосился и сполз, обнажив одно плечо, и у Тосса тут же мелькнула мысль, что надо бы достать из машины плед и укрыть его, однако он не решился, почему-то испугавшись потревожить своим прикосновением. — С тобой все хорошо? — еще тише спросил он, но Аска снова не отреагировал, а собственный голос показался Тоссу таким грубым и неуместным, что он сконфуженно умолк и, не зная, что делать, тоже поднял голову. Ночь раскинула над ними огромный темно-синий цирковой шатер. Украсила его купол несчетным количеством звезд. Часть из них были совсем маленькими и пугливо жались друг к другу, собираясь в длинный молочный ковер, другие же, больше и смелее, держались порознь, благосклонно позволяя любоваться собой по отдельности. Но все они, сияющие и мерцающие, большие и малые, уступали в красоте и величии настоящей правительнице неба — огромной холодно-белой луне. Тоссу нравилось порой, выбрав теплую погожую ночь, улечься спать на пледе под открытым небом. А прежде чем сомкнуть глаза, он подолгу смотрел на россыпь звезд, вспоминая, что Хозяин рассказывал о нижнемирных созвездиях, и пытаясь найти их самостоятельно. Это занятие дарило ему ощущение умиротворения, а потом и приятные сны, но сейчас, стоя рядом с Аской под аккомпанемент шепота ветра и стрекота кузнечиков, он словно увидел ночное небо впервые. Не далекую чудную картинку, а могучее и прекрасное живое существо. — Великий Кеме-Эбе, — беззвучно зашептал Тосс, переплетя пальцы на затылке, и принялся медленно поворачиваться по кругу, стараясь охватить взглядом весь небосклон, — благодарю тебя за то, что подарил нам эту ночь... эту красоту... За всю красоту мира благодарю тебя... Аска рядом с ним выдохнул, и Тосс, опустив голову, увидел, как он воздел руки, как пальцы его, показавшиеся отчего-то очень длинными, задвигались, затанцевали, лаская нечто невидимое глазу. — Этот Тали со своим проклятым ящиком совсем тебя… — начал было Тосс, но изумленно умолк, когда Аска одним ловким движением избавился от футболки и небрежно бросил ее в сторону, оставшись полностью обнаженным. Кожа его, и без того белая, будто бы впитывала лунный свет, наполняясь мягким молочным свечением, и на сей раз невозможно было отвести взгляд. Только вместо возбуждения Тосса охватило благоговение, как если бы он стал случайным свидетелем какого-то таинства. А впрочем, так оно и было. Его соплеменники обращались к Кеме-Эбе в тихих, полных благодарности молитвах, культ галибов, напротив, отличался любовью к шуму: надеясь привлечь внимание своего бога, они дули в трубы, били в барабаны и громко пели, Аска же говорил с самой ночью без единого слова, но — Тосс не сомневался в этом — она слышала его, понимала и отвечала. Зрелище это очаровывало и притягивало, однако такой разговор — не для чужих ушей и глаз. Тосс понимал это и знал, что сейчас он тут лишний. Торопиться не было нужды — шанс, что их обнаружат в пустыне с заглушенным мотором, казался призрачным, так что он беззвучно вздохнул и хотел уже отойти к машине, но Аска обернулся, впервые с того момента, как они съехали с дороги, обратив на него взгляд, и расплылся в широкой счастливой улыбке. Тосс не представлял даже, о чем тот сейчас думает, но улыбнулся в ответ и беспомощно развел руками. — Хочешь тут побыть? — спросил он тихо, чтобы не нарушать царившее вокруг ощущение волшебства. Аска же вместо ответа вдруг подскочил к нему, мазнул ладонью по подбородку, словно осалил, и отпрянул. Рассмеялся, запрокинув голову, сделал сальто назад. А затем еще одно и еще. Прокатился колесом, встал на руки, вытянувшись стрелой, мягко приземлился на ноги и бросил тело вперед в затяжном прыжке, в последний момент сгруппировавшись и перекувырнувшись по земле через голову. Луна одарила его новым цирковым трико из света и тени, скрывая интимное и подчеркивая красоту мышц. Каждое движение было исполнено силы и грации, каждое движение было выверено и точно. Тосс никогда не видел ничего подобного и готов был любоваться на этот странный завораживающий танец хоть всю ночь напролет. Но Аска вновь подбежал, схватил его за запястье, дернул. Призывно взмахнул рукой, развеивая последние сомнения в том, что это приглашение. «Иди ко мне! Давай же! Это так весело!» — говорили его тело, взгляд, улыбка. Тосс всегда страдал от собственной неуклюжести, а раздеваться догола не стеснялся лишь наедине с собой, но ведь сегодня началась новая жизнь, будто он снова умер и снова воскрес. Изменившийся, обновленный и, хотелось бы верить, осмелевший. В конце концов, что ему терять, кого бояться? Ощущение единения с Аской и бескрайним небом над ними пьянило, и Тосс решился: торопливо стащил обувь, сбросил одежду и, топоча босыми ногами по нагретой за день плотной ссохшейся земле, побежал за Аской. Они будто снова оказались в Цирке, но Тосс уже был не самим собой, а дальним родственником Айре. Да — неповоротливым, да — медлительным, но какое же это оказалось удовольствие: гнаться за Аской, во все глаза глядя, как легко он скачет и прыгает, как делает всевозможные сальто и крутит колеса, как резко меняет направление, уходя от протянутых к нему рук. А ночь вокруг них звенела натянутой струной, ночь полнилась их шумным дыханием и шорохом шагов, ночь дробилась на осколки света и тени, овевая их разгоряченные тела прохладным ветром. Тосс потерял счет времени, растворился в этих ощущениях, позабыл, кто он и зачем, но неутомимость Аски не знала границ, а он, выносливый во всем, что связано с тяжестями, устал от бега и запыхался. Пришлось сдаться, сесть, привалившись спиной к дверце машины, и вновь довольствоваться ролью зрителя. И пока он смотрел, в сердце его наконец воцарился мир. Все он сделал правильно. Может быть, напутал в планах, не нашел самого легкого и самого верного пути, заставил дорогих ему существ волноваться или даже злиться. Но счастливый, так искренне и безудержно наслаждающийся свободой Аска стоил любых усилий и оправдывал ошибки. *Песня Dolly Parton «9 to 5», вышедшая в ноябре 1980г.