Луна над Аризоной

Когда вытирающийся полотенцем Аска вышел из душа, Тосс все для себя решил. Подойти, нежно, чтобы не напугать, обхватить за затылок, склониться и прижаться губами к губам, а там — будь что будет. Но стоило взгляду совершенно черных глаз коснуться его, как решимость дала сбой, и он, подхватив с кровати заготовленные чистые брюки, бросил скороговоркой «Янапятьминут» и позорно скрылся в ванной комнате. Даже дверь на задвижку запер, словно Аска мог попытаться против воли вытащить его обратно. «Немного времени, — убеждал себя Тосс, стоя в налитой Аской луже, прижимаясь лопатками к запертой двери и стараясь выровнять сбившееся от волнения дыхание. — Мне просто нужно еще немного времени. А заодно и помыться. Ведь столько времени в дороге, ему неприятно будет». Причина для отсрочки получилась убедительная, и Тосс, быстро разоблачившись, собрался уже было встать под душ, но внимание его привлекло треснутое с краю настенное зеркало. В фургоне, который он делил с Каталибом, тоже одно имелось и даже вполне себе целое, но оно пряталось на внутренней стенке шкафа, а Тосс вовсе не рвался в него смотреться. Помимо того зеркала пытались отразить его внешность лишь водоемы, только справлялись они с этой задачей не особо. Он уже по большому счету и забыл, как выглядит, но тут присмотрелся, касаясь пальцами смуглого скуластого лица и гадая, каким он видится Аске. Все мужчины, которых Тосс встречал в Нижнем мире, обладали как минимум бровями и ресницами, большинство — роскошной шевелюрой, а многие еще и усами с бородой, у него же на всем теле не росло ни единого волоска. Ну а это огромное, бугрящееся мышцами тело?.. Марика как-то по секрету сказала, что девушки обожают больших и сильных мужчин, но самому Тоссу всегда было неловко от того, что он выше и крупнее любого, с кем оказывается рядом. Да к тому же Аска не девушка. Вдруг ему такие здоровяки не по нраву или, может, он устал запрокидывать голову, чтобы встретиться с ним взглядом? Тосс вертелся перед маленьким зеркалом и так и эдак, рассматривая себя по частям, пока не повернулся правым плечом с грубо выжженным на нем клеймом. Это сделал первый же его хозяин-галиб: когда Тоссу едва исполнилось шесть — поставил знак принадлежности своему роду и порядковый номер. Второй дополнил клеймо своим знаком. В храме Амираца вокруг всего этого нагромождения борозд выжгли круг. А распорядитель его последнего владельца, Тоина, витую букву Т поставил отдельно от прочих, и на нее, гордо стоящую в стороне, так и бросающуюся в глаза, смотреть было особенно больно. Спина Тосса тоже превратилась в своего рода летопись, только она, вся иссеченная шрамами, рассказывала не о владельцах, а о проступках. И эти следы не излечат ни лекарственные мази, ни годы. Они навсегда останутся горькой памятью о тех, кто в глубоком детстве забрал Тосса у родных, отнял возможность вырасти в кругу семьи и чувствовать себя своим среди своих. Много-много раз, и будучи в рабстве в Верхнем мире, и уже провалившись в Нижний и снова узнав сладкий вкус свободы, Тосс неосознанно прикасался к клейму пальцами и вздрагивал от всплеска негодования и беспомощности. Бывали даже мгновения постыдной слабости — и это всегда оказывалось самым страшным, будто замереть на краю пропасти, — когда он готов был обвинить во всем своего бога, ругать его, корить за несправедливость или же слепоту. Но сейчас, стоя посреди крохотной, залитой водой ванной в придорожном мотеле и не столько слыша, сколько чувствуя присутствие Аски там, в комнате за дверью, он понимал и признавал: все справедливо, все так, как и должно быть. — Спасибо тебе, Кеме-Эбе. — Тосс поднял взгляд к потолку и счастливо улыбнулся, ощущая своего бога как никогда близко. — Спасибо и прости за то, что сомневался в твоей милости. А затем, позабыв про отражение, полез под душ. Конечно, в реке плескаться было гораздо удобнее — не приходилось осторожничать и переживать о том, чтобы не залить пол окончательно. Но как же приятно ласкала тело горячая вода. А мыло оказалось таким пенистым и ароматным, что Тосс смылил едва ли не полкуска. Наслаждаться и наслаждаться бы, но сегодня было совсем не до того. Быстро смыв пену, Тосс вытерся, выбрался из ванны, надел чистые брюки, а чтобы устранить учиненный ими обоими потоп, после недолгих раздумий протер пол своим же полотенцем. Ничего, завтра утром им с Аской и одного на двоих хватит. Рука легла на ручку, Тосс щелкнул замком, открыл дверь, словно во сне, и, зацепив плечом дверной косяк, выбрался в комнату. Аска стоял в центре и смотрел прямо на него. Сердито смотрел, так что Тосс сразу растерялся. — Чего, малыш?.. Я, это, что-то сделал не так? Аска в ответ лишь закатил глаза да шумно выдохнул, а затем в несколько решительных шагов преодолел разделяющее их расстояние и ловко вспрыгнул на изумленного Тосса, обхватив его руками за шею, а ногами за талию. Плотно прижался обнаженным телом к обнаженному торсу и порывисто, жадно — губами к губам. Тосс даже едва слышно вскрикнул от того, какой болезненно-сильной волной возбуждения его окатило, а все нерастраченное, насильно забитое глубоко-глубоко всколыхнулось навстречу так рьяно, что не удержать и не скрыть. Да и не было больше нужды таиться. Аска в ответ на его вскрик застонал от удовольствия и толкнулся ловким горячим языком Тоссу в рот, одновременно принимаясь тереться о него всем телом. А Тосс, ничего не смысля в тонком искусстве любовных ласк, решил положиться на удачу, одной ладонью подхватил Аску под обнаженные ягодицы, другой обнял за спину и крепко прижал к себе, ответно врываясь языком в горячий рот. Так они и сплетались, будто пустынные змеи, но внутри все горело, а сердце стучало: «Мало, мало, мало!», и Тосс, не прерывая поцелуя, на ощупь двинулся к кровати. Шаг, второй. Деревянное основание ткнулось в ноги, и он бережно уложил Аску на мягкое покрывало, завис над ним, держась на локтях, чтобы ненароком не придавить. Это казалось таким правильным: быть сверху, ощущая желанное тело грудью и животом, а спиной укрывая его от всего остального мира. Но Аска, уйдя от очередного поцелуя, ловко вывернулся, выбрался из-под Тосса и повелительно толкнул его, понукая лечь на спину. А стоило подчиниться, по-хозяйски оседлал бедра, в мгновение ока расправился с пуговицей и молнией джинсов и запустил сухую теплую ладонь под ткань. Взвизг хлыста. Он раздался внезапно, рассек ткань времени и пространства, заставляя дернуться. Тосс не смел перехватить касающуюся его руку, не смел отодвинуться, но зажмурил глаза, а мышцы напряглись в ожидании удара, челюсти сжались, чтобы не выпустить крик боли, все внутренности свернулись тугим узлом. На несколько мгновений не осталось ничего, кроме напряженного, как до предела натянутая струна, ожидания, а потом вдруг — легкое постукивание по лбу. Тосс вздрогнул, и открыл глаза, но не увидел ни колодок, ни надсмотрщика с кнутом. Склонив голову, на него исподлобья смотрел сидящий сверху Аска, а вокруг была все та же маленькая, пахнущая стиральным порошком комната отеля. Вместе с напряжением Тосса покинула и львиная доля сил. Выдохнув облегченно, он откинулся на подушку и снова зажмурился, вытирая тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот. Нежданно настигшее его прошлое даже возбуждение сумело пригасить, но Аска не собирался сдаваться. Вновь постучал пальцем Тоссу по лбу, потянул за ткань джинсов, спуская их еще ниже, и уверенно принялся за начавший опадать ствол. Обхватил, пару раз прошелся ладонью от основания к головке и обратно и легко сумел повторно высечь искру, из которой уже через несколько мгновений взвилось настоящее пламя. Захлебываясь в ощущениях, как в быстрой нагретой солнцем воде, Тосс поначалу еще пытался сдерживать себя, кусая кулак да то и дело запрокидывая голову, но ритмичные плотные движения не оставляли ему ни шанса, и вскоре он, забывшись, уже стонал в голос и толкался в ласкающую его руку. Что-то подобное произошло с ним много лет назад. Заброшенный амбар, запах прелого сена, страх, торопливая неумелая возня, сопровождающаяся лишь сбивчивым дыханием. Короткая вспышка удовольствия, перепачканные семенем руки — и снова страх. Кто-то донес, и их, конечно же, наказали. И Тосс тогда, мучаясь в бессонную ночь от боли в истерзанной спине, думал еще: разве оно того стоило? Сейчас он не попросил бы Аску остановиться, даже если бы расплатой стала смерть. То, что он ощущал, пронизывало насквозь, затягивало, будто петлей. Туже, туже и туже, с каждым движением по разогревшейся от трения ладони, до самого пика, когда не осталось ничего, кроме всепоглощающей вспышки. Последние силы Тосс бросил на то, чтобы не закричать в голос. Горло сдавило спазмом, шея напряглась и окаменела от усилий, а тело бесконтрольно и безудержно билось на могучих волнах удовольствия. А когда волны отхлынули и он вновь обрел способность думать, видеть и слышать, оказалось, что Аска продолжает сидеть на его бедрах и внимательно смотрит. — М-малыш, я... — начал было Тосс пристыженно, приподнимаясь на локтях, но тот расплылся в довольной улыбке и принялся облизывать перепачканные семенем пальцы. Это выглядело так, что у Тосса дар речи пропал, а только что получившая долгожданную разрядку плоть вновь дрогнула, наливаясь силой. Аска меж тем обстоятельно вылизал ладонь и каждый палец, клацнул зубами, будто после хорошего обеда, и, склонившись, потянулся языком к приподнимающемуся достоинству Тосса. Обвел языком головку, а затем и по стволу со всех сторон прошелся. — Малы-ыш... — на выдохе протянул Тосс, отводя длинную челку с бледного лица. Он хотел сказать, что теперь его очередь. Он горел желанием сделать все, чтобы доставить такое же удовольствие, как только что испытал сам, но со своей медлительностью никак не поспевал за пылким стремительным Аской. Пока он подбирал слова, тот уже распрямился, толкнул Тосса в грудь, заставляя улечься обратно на матрас, и подвинулся бедрами выше. Привстал, изогнулся, завел руку за спину, обхватив ствол Тосса и чуть отогнув его. А затем приставил к себе и, прежде чем Тосс успел что-либо сделать, опустился, насаживаясь на головку. — Что ж ты?.. — испуганно воскликнул Тосс, резко приподнимаясь на руках. Наслушавшись в свое время рассказов от юношей-рабов, которых храмовники брали к себе в постель, он знал, что принимать больно, а с его размером это должно быть и вовсе невыносимо. Но Аска так красноречиво сверкнул глазами, что Тосс замер, а затем медленно, внутренне обмирая от страха, опустился обратно на матрас. Аска не двигался. Такой тонкий, беззащитно-обнаженный, с чернеющими пятнышками родинок под грудью и на ребрах. Он еле заметно дрожал, а на шее, хорошо видимая в свете лампы, отчаянно билась венка. Но лицо казалось на удивление расслабленным: веки полуопущены, рот приоткрыт. Аска словно прислушивался к своим ощущениям, а затем глубоко вдохнул и плавно опустился до основания. Тосс охнул и беспомощно обхватил руками его бедра, задышал часто и рвано, ощущая, как тесно сжимают его стенки горячей плоти. Аска же, дав себе лишь несколько мгновений передышки, приподнялся и опустился. А затем снова и снова, постепенно наращивая темп. Он стонал коротко и рвано, он смотрел сверху-вниз торжествующе и даже будто бы повелительно, и Тосс не смел сделать больше, чем просто поддерживать ладонями его бедра, по возможности облегчая движение. Казалось, в этот раз всепоглощающая вспышка накроет еще быстрее и теперь уже их обоих, но Аска вдруг будто сломался. Остановился, опустившись, качнулся вперед, уперся ладонями во взмокшую грудь Тосса и уронил голову. Ногти его необъяснимым образом отрасли, покалывая кожу длинными остриями, но Тосс отметил это лишь краем сознания. Все, что его сейчас волновало, это не повредил ли себе Аска что-нибудь. — Малыш, эй... Ты чего?.. Плохо тебе? — Уперевшись одной рукой в матрас, Тосс сел, нежно отвел пряди с его лица и попытался заглянуть в глаза. Аска же вдруг простонал длинно, почти жалобно, обнял за шею, прижался крепко-крепко, и на миг Тоссу почудилось, будто он падает в темную бездну, где нет ни глотка воздуха. Но не успел он всерьез испугаться, как тьма рассеялась и на смену ей пришло щекотное покалывание в спине и странные ощущения заполненности, натяжения, удовольствия на грани с болью. И еще — будто он готовая вот-вот расправиться пружина, сгусток силы, скованный телесной оболочкой. Тряхнув головой, чтобы избавиться от наваждения, Тосс приподнял лицо Аски за подбородок и нежно поцеловал его в пересохшие губы. Уложить бы его сейчас на кровать, укрыть, обнять и гладить по волосам, пока Аске на станет легче. Но Тосс боялся сделать хуже и потому лишь смотрел, видя свое отражение в огромных черных глазах. Так они и замерли — одни в тускло освещенной комнате отеля, взмокшие, тяжело дышащие, ощущающие сердцебиение друг друга. А затем Аска, не размыкая рук, вновь принялся двигаться. И стонал он теперь на разные лады, а не коротко и отрывисто, как заведенный. И изгибался. И взгляд у него из хозяйского стал затуманенным, поплывшим. Он словно выпустил пар, вновь сделавшись самим собой. И Тосс больше не боялся бездумно водить ладонями по всему его гибкому телу, ловить губами отзывчивые губы, касаться висков, лба и шеи, задыхаясь от удовольствия. Аска отзывался на все, вздрагивал, вскрикивал, ответно тыкался губами куда придется. И вновь стал ускоряться, двигаться резче. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Изо всех сил сжимая щиколотками бедра Тосса, царапая его спину когтями. У него еще и рожки появились — Тосс укололся об один из них, когда в очередной раз запустил пальцы в волосы, но даже не удивился. Не до того сейчас, ведь Аске так хорошо, ведь он гортанно стонет и запрокидывает голову. И сам Тосс с каждым новым его движением ощущал, как быстро и неотвратимо приближается пик. Только бы дотянуть, только бы не сорваться раньше... Он держался изо всех сил, а когда Аска забился в совсем уж безумном ритме и на живот Тосса плеснула тягучая струйка, он наконец отпустил себя. И рычал, зарывшись лицом в растрепавшиеся черные волосы, и жмурился, и сжимал тонкое тело в своих руках, ощущая, как сам выплескивается в плотное и горячее и как пропадает, окончательно растворяется весь мир вокруг, оставляя только их двоих.

***

— Ат... Атто... Ты!.. Я не понимаю, Атто! Зачем? За что все это?! — Для тебя, бродяга, акано Атто-Аркаран! — жестко одернул один из продолжающих скрываться под масками убийц, пока Келлер в ужасе и отчаянии смотрел на омываемое лучами Амаль лицо брата. — Он не бродяга, Таль, — поправил Атто, продолжая пожирать Келлера холодным черным взглядом. — Перед тобой акано Келлер-Аркаран, мой старший брат. Глава рода Аркаран и наследник всех его земель и доходов. — Я... Я от всего отказался... — напомнил Келлер потерянно. Атто все знал, он самолично присутствовал на церемонии сложения обязанностей, пил с ним сладкое вино и шутил о том, ради чего же его старший брат добровольно лишился статуса и всех привилегий. «Ради тебя и ради себя, — отвечал тогда Келлер с улыбкой. — Ты любишь власть, а она любит тебя. Не хочу вставать на пути у истинных чувств. А мне по душе дороги и потрескивание костра. Кровь отца во мне сильнее крови матери. Какой я Аркаран? Мне бы только чтобы небо без края и не было конца пути». Атто тогда поднял свой бокал, принимая его слова, а теперь стоял напротив с клинком, окрашенным кровью друзей и родственников Келлера. — Отказался, — кинул он. — Но беда в том, что времена изменились. Слова нынче ничего не стоят, брат. Я устал слушать шуточные и не очень шуточные намеки на то, что мои решения — лишь временный мостик, тонкий и деревянный, но однажды вернется настоящий правитель, старший наследник крови, и решит, как именно род Аркаран будет вести свои дела. Сила моего слова тает с каждым месяцем, Келлер. Я словно распорядитель, ожидающий возвращения господина. А вместе с силой моего слова тает и наше благосостояние. Со мной не желают вести дела, меня не желают воспринимать всерьез. Сколько бы усилий я на это ни отдавал, как бы жестко ни вел себя, у них всегда есть удобная отговорка — призрак твоего возвращения. Я устал от презрения, Келлер. Устал от того, какими глазами смотрит на меня мать. Какая ирония: тебя она нагуляла от пустынного бродяги, а меня родила в браке с настоящим высокородным акано, но стоило моему отцу отойти во Внемирье, как все взгляды устремились на тебя. Все, и даже ее взгляд. Она тоже ждет. Тоже верит, что именно ты возглавишь род. Разве это справедливо, ответь мне? Оглушенный этими откровениями, не в силах больше держаться на ногах, Келлер опустился на колени. Провел окровавленными ладонями по холодному ночному песку, зачерпнул в горсти и сжал бездумно, будто искал у пустыни силы. — Раз в тебе… говорит ненависть, ты мог бы... убить меня... меня одного, Атто... — Голос не слушался, голос дрожал и хрипел. А сердце рвалось на все более крохотные полоски, не в состоянии принять, что перед Келлером его брат, маленький братишка, которого он катал на плечах, которому читал сказки и брал с собой в поездки. Которого так сильно любил. — Разорвать на части, запытать до смерти, душу вынуть... Ты мог бы убить меня одного, а их оставить в живых... — Так вы, Проклятого Лорда дети, никогда по одному не ходите, — подал насмешливый голос еще один из сокрытых масками. — Что прикажешь, таскаться за вами неделями, ожидая, когда ты решишь съездить куда-нибудь в одиночку? Подручные брата уже не воспринимали Келлера живым. Для них дело было сделано, и они принялись от скуки рыться в вещах кочевников, хладнокровно потроша нехитрый скарб тех, чьи тела еще не остыли. — Мне жаль, — пожал плечами Атто. — Жаль твоих близких, Келлер. Но есть в такой смерти и своя радость — все вы одним днем окажетесь во Внемирье. Не придется никого ждать... — О-хо-хо! — перебил его изумленный возглас того, кого Атто назвал Таль. — Нет, ну мы точно не зря перерезали этих выродков! Гляньте только, какую мерзость я нашел! За волосы взметнув свою находку в воздух, убийца продемонстрировал товарищам замумифицированную голову. Бесфена. — Не смей! — с внезапно возникшими силами Келлер рванулся к нему. Эту голову давно почившего предка его рода отец берег пуще любого сокровища, хоть почти никогда и не доставал из заплечного мешка. И в эти мгновения кромешного отчаяния и полного краха Келлер зацепился за напоминание о ней, словно это живое существо, словно у него еще остался кто-то, кого нужно было попытаться защитить. Добежать он не смог — ловкий удар копьем по ногам сбил его наземь, но глумливый Таль и не собирался брать реликвию с собой. — Подавись! — швырнул он ее скорчившемуся на песке Келлеру, и тот обнял иссушенную голову, словно ребенка, прижал к располосованному животу. Таль шагнул к нему, навис, занеся длинный кривой нож, но холодный голос Атто остановил его. — Оставь! Я сам. Мне жаль тебя, Келлер, и я не горжусь тем, что тут произошло. Я хотел бы, чтобы все сложилось иначе. Но раз иного не дано, то вот тебе мой последний дар, а мне метка на всю жизнь — ты умрешь от моей руки, брат... Келлер дрогнул, дернулся всем телом вперед, словно пытался вырваться из хватки прошлого, распахнул глаза, и из них тут же пролились накопившиеся слезы. Потребовалось несколько бесконечно долгих мгновений, чтобы осознать — где, а главное, в каком времени он находится. А потом еще пара минут, чтобы спешно отвернуться от недавно сменившего его за рулем Тали, утереть рукавом горечь былого и вернуть контроль над взбунтовавшимся, опутанным паникой телом. Как же давно это произошло... Даже кошмары уже перестали его тревожить и вот надо же — вернулись снова. Может, потому, что сейчас, как и тогда, он чувствовал себя беспомощным? В ту страшную ночь из Внемирья его вытащила Бесфена. Возможно, без ее помощи он не получил бы второй шанс в Нижнем, и Келлер был безмерно ей благодарен, но сейчас она то ли не могла, то ли не хотела ему помочь. Задержки, сомнения, долгое молчание. И вот уже утро вторых суток погони, а они все еще блуждают на ощупь, не в силах схватить беглецов за хвост. Пора посмотреть правде в глаза. А еще позвонить Гефу и эту самую правду ему озвучить. — Притормози тут, Тали, — тихо попросил Келлер, приметив около очередной заправки очередную телефонную будку, а пока машина замедляла ход и плавно съезжала на обочину, устремил взгляд на серые с оранжевыми подпалинами полоски облаков там, впереди, где неспешно и величественно вставало солнце. Красивое утро. Свежее, бодряще-прохладное, сулящее яркий теплый день, но Келлер тосковал по сдавшей свой пост Луне. Младшая сестра Амаль была бы для него сейчас поддержкой и опорой, а лимонно-желтому, спешащему праздновать свое царствование на небе Солнцу никакого дела не было до того, что творится в душе у одного уставшего, сбитого с толку пустынника. Эти двое суток он словно ходил по кругу: стрела дороги под бубнеж Тали или же его неодобрительное молчание, выпрашивание помощи у Бесфены, оправдания перед Гефом, ожидание, новый ориентир и снова дорога. Отец не раз говорил: если чувствуешь, что ходишь по кругу из несчастий, — остановись и хорошенько подумай, что ты делаешь не так. И Келлер думал, стоя в телефонной будке и глядя на пузатый красный аппарат, мучительно анализировал события прошлых дней и даже недель, искал свою ошибку. Но поиски эти то и дело прерывались попытками придумать, что сказать Гефу, как сделать так, чтобы он понял. Келлера лихорадило, бросало от отчаяния к горячей надежде и обратно, пока он не оборвал эти бессмысленные метания, взяв трубку, опустив монеты и набрав номер. — Шериф Рид, — донеслось из трубки короткое и деловитое. — Слушаю. Келлер замер в изумлении, на мгновение вновь потерявшись во времени и пространстве, а затем быстро нажал на рычаг, сбрасывая звонок. Что, во имя Проклятого Лорда, происходит? Отчего прошлое так настойчиво стучится в дверь? Что судьба хочет сказать этим? Возможно, тот круг, с которого в последние дни никак не удается сойти, на самом деле гораздо больше, чем кажется? Возможно, он ошибся давно и сейчас жизнь вновь предлагает ему сделать выбор, пойти наконец в правильном направлении? Но в каком? Проведя ладонями по волосам, Келлер сжал их на затылке, на несколько мгновений задержав дыхание, а затем медленно выдохнул и поднял голову. Как бы то ни было, сейчас ему нужно позвонить, нужно поговорить с Гефом, и будь что будет. А уж потом, в очередной раз ожидая ответа от Бесфены, можно будет обдумать все это и попытаться понять. — Доброе утро, Келли. — В голосе Гефа звучало столько надежды, что Келлер совсем упал духом. — Привет, — отозвался он, стараясь, чтобы голос прозвучал непринужденно, не выдал сразу, но даже одного произнесенного слова хватило, чтобы Гефест все понял. — Ты все еще едешь за своими циркачами? — говорил он спокойно, но под этим обманчивым спокойствием потрескивало едва сдерживаемое пламя ярости. Ответить «да» было все равно, что отдать команду стрелять на поражение, и Келлер попытался зайти с другой стороны. — Геф, я понимаю, что очень тебя подвел, что поставил в неловкое, неудобное положение перед твоим отцом и родичами. Поверь, я знаю, насколько этот вечер важен для них и насколько важен для тебя. Но что, если попытаться объяснить твоему отцу? Как он отвечает за свой клан, так я отвечаю за своих артистов. — Каждое мгновение чувствуя желание Гефа перебить, выплеснуть то, что кипит у него внутри, Келлер старался говорить быстро, но внятно, делая необходимые паузы и расставляя акценты. — Если бы с кем-то из вас что-то случилось, он, я уверен, точно так же… — С кем-то из нас?! — окончательно теряя терпение, взорвался Геф. — Ты всерьез сравниваешь наш Клан и свой Цирк? Келлер, я поверить не могу! Нет никакого оправдания тому, что ты не приехал, ты это понимаешь? Два сбежавших уродца — не повод пропустить такой вечер, если тот, кто тебя позвал на него, действительно тебе дорог и важен! Я уже говорил: ты мог бы отправить кого угодно вместо себя! Хоть весь чертов Цирк кинул бы в погоню, а сам отправился ко мне! Я вообще уже не уверен, что ты действительно за кем-то там гонишься! Скажи, я прав, а? Ведь все это ложь? Лишь прикрытие, чтобы оправдать свое нежелание знакомиться с моим отцом? — Зачем ты так, Геф? — Келлер одной рукой до побелевших пальцев вцепился в трубку, а другой уперся в стену кабинки, будто она накренилась и собирается упасть. А она и падала. И весь мир вместе с ней. Переворачивался, выскальзывал из-под ног, норовя опрокинуться и ударить по затылку. — Ведь главное, что мы... то, что между нами, разве нет? Разве этого недостаточно, чтобы вместе перешагнуть через все препятствия? — Перешагнуть, Келли! — уже во всю мощь легких закричал на него Геф. — Именно это ты сейчас и делаешь со мной и моей семьей! Ты просто перешагиваешь через нас! Из страха или ради своих интересов — я не знаю, но ты перешагиваешь! Ты оскорбил меня и моего отца! Ты оскорбил весь мой род своим отказом... — Я не отказывался! — в ужасе от того, куда неумолимо несет их течение ссоры, воскликнул Келлер, но Геф не слушал. — Ты сам выбрал, Келлер. Сделал этот выбор осознанно, и не нужно трусливо валить все на какие-то там обстоятельства! Я понял тебя. Ты мог бы и помягче сформулировать свой отказ от наших отношений, но решил не мелочиться и подставить меня перед всей семьей. Что ж, дело твое. Только запомни, я этого так не оставлю! Я сделаю все, чтобы достать тебя, и ты будешь ползать у моих ног, вымаливая прощение, ясно тебе?! Это было словно удар молнии. Такой же болезненный и ослепляющий. На несколько мгновений показалось даже, что он не может больше дышать, что сердце не бьется и взгляд застила тьма. Но все это прошло так быстро, будто водой смыло. И стало просто, стало ясно. Терять любовь — невыносимо, а вот терять иллюзию — больно, но полезно. Геф не любил его. Никогда не любил. Желал заполучить как статусную вещицу, блеснуть перед своим окружением, приручить, как экзотическое животное, а потом, пожалуй, дрессировать, пока не начнет делать то, что ему велено. Не любовь ждала Келлера, а клетка, и сейчас, когда это вдруг стало совершенно очевидно, он медленно выдохнул и почувствовал, как сведенное едва не до судороги тело постепенно расслабляется. — Что, испугался? — по-своему понял его молчание Геф. - Так вот, чтобы ты знал, даже если ты хочешь загладить свою... — Спасибо, — тихо, но уверенно произнес Келлер и криво улыбнулся. — Что?.. За что это? — За то, что помог уйти с легким сердцем. Трубка легла на рычаг. Не потребовалось даже кидать дополнительные монеты. Короткий и на сей раз совершенно точно последний разговор завершился. Пройдя к спорткару, Келлер перегнулся через дверцу, достал мешок и побрел прочь. Все тело болело так, будто его сбила машина, а еще сильнее болела душа. Но он не торопился больше и не рвался душой, осознав вдруг со всей ясностью, что эта поездка — знак судьбы. Судьба составила план, судьба ведет его по этапам, и Келлер, как бы ни старался прыгнуть выше головы, окажется лишь там и тогда, где и когда ей будет угодно. Почему? Что он должен увидеть и как все решится? Ответы на вопросы обязательно будут, но только в конце пути, а пока можно просто усесться на землю, бережно вынуть голову Бесфены из рюкзака и ткнуться лбом в ее лоб. Так он и сделал. Да еще и глаза прикрыл, спиной ощущая, как пригревает солнце; слушая как в траве копошатся и стрекочут насекомые, а где-то вдали заливисто лает собака. — Какой же я дурак, да? — тихо спросил он, не ожидая ответа. — Дурак и слепец. Было бы даже стыдно, но ошибки сердца простительны, ведь у него нет глаз. — Беглецы твои только что выехали из номера мотеля. — Голос Бесфены прозвучал так неожиданно, что Келлер вздрогнул и распахнул глаза. — Они близко. Двигайтесь по дороге на юго-восток. На развилке — направо. И да, ты дурак. Но это отличительная особенность вашего рода.