Луна над Аризоной

— Как думаешь, на что во-он то облако похоже? — Тосс поднял руку и вытянул указательный палец так, чтобы было понятно, о чем речь. Выехали в путь они, по цирковой привычке, довольно рано, еще на рассвете. Через пару часов остановились у придорожной закусочной, и Тосс, оставив непредсказуемого Аску в салоне, на свой выбор купил завтрак на вынос, а после трапезы заправил бак и повел машину в пустошь. День разгорался яркий, ветреный, многообещающий, но его охватила непривычная лень. Хотелось валяться в обнимку или хотя бы просто рядом, смотреть на Аску, говорить с ним, слушать его дыхание, так что Тосс предложил позагорать немного, а Аска оказался совершенно не против, и, выбравшись из салона, они устроились прямо в кузове, на пледе. Ночь пролетела безжалостно быстро, но незабываемо ярко. Доведя их обоих до пика, Аска сполз на сбившееся покрывало и тут же уснул, но, пока Тосс, выключив свет, лежал и любовался им в полутьме, проснулся полный сил и желания, и они повторили. А затем и еще раз. И вот уже после него оба остались одинаково удовлетворенными, обессиленными и отключились до утра. По крайней мере, когда Тосс открыл глаза с твердым намерением вернуть долг, до изнеможения заласкав Аску руками и ртом, тот был совсем сонный и вареный. Еле удалось уговорить перебраться в машину, где он свернулся клубком и продолжал спать до самого завтрака. Да и сейчас, лежа в кузове, снова подремывал, прикрыв лицо сгибом локтя. Тосс прекрасно понимал его усталость, но этим утром он проснулся будто бы обновленным. И этот новый Тосс, он был лучше предыдущего, сильнее, решительнее, он был счастливее, а мир вокруг него — чище и прекраснее. Ощущение счастья переполняло, перехлестывало через край, и так хотелось разделить его на двоих, что Тосс то и дело обращался к Аске, вырывая его из дремы. На вопрос про облака Аска открыл глаза и даже глянул в указанном направлении, но без особого интереса, а затем широко зевнул, стащил футболку через голову и, скомкав, ткнул к стенке кузова. Познакомившись ближе с его привычками, Тосс тут же заозирался по сторонам, опасаясь, что кого-нибудь может потревожить вид обнаженного тела. Но тревога оказалась ложной: Аска перевернулся на живот, оперся на локти и, глядя на Тосса, принялся плавно покачивать в воздухе скрещенными ногами. И такой этот взгляд был… Теплый, заинтересованный, немного уставший, но тоже совершенно счастливый. Эмоции сменяли и дополняли друг друга, и Тосс, завороженно глядя в ответ, больше всего на свете желал узнать, что Аска после этой безумной бурной ночи чувствует. — Я, это, порой отлично тебя понимаю, а порой... Так жаль, что ты не говоришь, — не сдержавшись, поделился он. — А ты совсем не можешь разговаривать? Аска в ответ лишь брови приподнял. — Беда, — качнул головой Тосс и нежно провел пальцами по ложбинке его позвоночника. — Я столько разного о себе рассказывал, а о тебе ведь ничего не знаю. Откуда ты, что делал раньше, там, в Верхнем? Даже имя это, Аска, это ведь Хозяин предложил. А настоящее? Как тебя мама назвала? Аска слушал его расслабленно и умиротворенно, но на последних словах отчего-то вздрогнул. Нахмурился, будто силился что-то вспомнить, а затем сжал зубы так, что кожа обтянула острые скулы, а на шее вздулись вены. Завозился, собираясь подняться. Что-то Тосс сказал не то, спросил запретное, больное, незажившее, но, когда он протянул руку, пытаясь обнять, позвоночник Аски громко щелкнул, будто сломался, а сам он дернулся и упал обратно на дно кузова. — Аска, что? — в испуге подскочил Тосс. — Что, малыш? Больно? Где болит? Не зная, что делать, он попытался прикоснуться к вздрагивающему плечу, но из пальцев Аски, словно выкидные ножи, метнулись десять черных когтей-лезвий, а среди волос заблестели матово небольшие черные рога. — Ты не покалечился, малыш? Ты, это, сам так делаешь? — от переживаний голос у Тосса сел и стал совсем глухим. — Если это из-за того, что я сказал, так и ну его! Мне самому о Верхнем вспоминать не хочется! Забудь! Давай просто… Хочешь шоколада? Твоего любимого. Хочешь? Бесполезно. Аска продолжал стремительно меняться. От глаз, от ногтей потянулась по белой коже чернота. Спина с очередным жутким щелчком резко выгнулась, выпустив над позвонками ряд острых шипов. Ими же ощетинились плечи и локти. Ноги заскребли по дну кузова, изломились дополнительными суставами повыше щиколоток. Из шорт, выбравшись через штанину, показался гладкий черный хвост. Все преображение заняло не больше минуты, в течение которой Тосс лишь беспомощно тянул руки, а затем снова отдергивал их, боясь сделать хуже. А когда Аска, взмахнув рукой, с лязгом вогнал когти в металл кузова, Тосс с коротким вскриком выпрыгнул-таки из машины и, пятясь, отбежал на несколько шагов. Аска вскочил на четвереньки, замер и смотрел на него так, как даже Айре никогда в самом плохом настроении не смотрела. Так, будто сейчас бросится и разорвет на части. Хвост метался из стороны в сторону, из горла с каждым выдохом вырывались облачко пара и хриплый рык. — Аска... Асочка... Малыш... — Тосс приподнял и развел руки, пытаясь показать, что безоружен и безопасен. — Ты прости, я, это, не то что-то сказал, дурак. Не сердись, прошу тебя. Расчерченное причудливым узором лицо дрогнуло в оскале, ладонь легла на край кузова, пальцы принялись сжиматься, и показалось, что добротный металл под облупившейся местами краской стал сминаться под их нажимом. Это было страшно, так страшно — Тосс едва держался, чтобы не броситься бежать. Но Аска вдруг запрокинул голову и испустил такой горестный вой, что все мысли о побеге будто порывом ветра сдуло. — Больно тебе? Плохо, малыш? — Тосс облизнул пересохшие губы и сделал один маленький шаг вперед, на сближение. — Я вижу. Я это, чувствую... Обидел тебя кто-то... Я понимаю. Только сейчас все по-другому... — Аска будто бы слушал, и он сделал еще шаг. — Сейчас все хорошо. И я рядом. Я ведь рядом, Аска. — Еще шаг. — И я, пока, это, живой, никому не дам тебя обидеть. Слышишь? Никто тебя не тронет, пока я рядом. Аска не просто слушал. Понимал. Теперь это видно было по его лицу, отпечаток звериной ярости на котором постепенно уступал место душераздирающей смеси горечи и надежды. Да и в позе уже не чувствовалось прежнего напряжения, готовности прыгнуть. — Люблю тебя, — выдохнул Тосс и в один широкий шаг оказался у бортика, обхватил Аску за плечи, аккуратно вытащил из кузова и прижал к груди. Тот не сопротивлялся, висел в руках со всеми своими рогами-шипами, будто плохо набитая тряпичная кукла, и прерывисто сопел, обжигая шею горячим дыханием. — Люблю тебя, — повторил Тосс, а затем зашептал сбивчиво: — Никого у меня дороже нет, веришь? Никому тебя не отдам. Никогда не брошу. Ты самый лучший на всем белом свете. Особенный. Самый замечательный. Аска в ответ всхлипнул пару раз, завозился, а потом все же сгруппировался, подтянулся, обхватив Тосса руками и ногами. Ткнулся лбом в его лоб. И вновь, как тогда, ночью, Тосс ощутил, что падает в бездонную безвоздушную бездну. Он даже судорожно схватился за край кузова, но наваждение мгновенно прошло, оставив вместо себя ощущение странного покалывания в спине. Только Тосс уже был не Тосс… В начале он знал лишь страх и одиночество. Серую мутную тьму, нависающие каменные клыки, холод, от которого не могли избавить набитые среди свитых прутьев пух и перья. А еще тишину, разбавляемую завываниями ветра да отдаленной гулкой капелью. И ожидание. Бесконечное чуткое ожидание того мига, когда сильные неласковые руки поднимут из гнезда, прижмут к полной молока груди, дав хоть отчасти насытить грызущий изнутри голод, подарив тепло и вспышку восторга. Но следом он вновь оказывался брошенным на перьевую подстилку и позабытым. Позже, когда он окреп и стал лучше все понимать, страх и одиночество въелись под его кожу и больше не оставляли. «Не смей говорить с другими ашьядами. Не смей попадаться им на пути. Не смей встречаться с ними взглядом. Ты не имеешь имени, не родился второй раз, и боги не видят тебя. Ты — тень, нечистая тень». «Почему я не могу родиться второй раз? Ты ведь жрица, ты проводишь все ритуалы и обряды племени. Почему не даешь мне имя?» Мать смотрит холодно, будто сквозь него. «Иди прочь и делай, как я велела». Он ушел и, боясь ее гнева, в точности исполнял указания. Нашел себе маленькую пустую пещеру и обустроил ее как умел, сторонился других, и лишь когда никто не смотрел, завистливо и горько наблюдал со стороны. Маленьких яшьядов учили лазить по острым скалам и охотиться, подстраховывали, чтобы те не упали, лечили и кормили, если во время охоты им не улыбнулась удача. Он же учился всему сам, часто голодал, кое-как зализывал собственные раны. Но больнее всего было смотреть на то, как каждый вечер маленьких ашьядов собирали подле себя мудрецы. Все они клали руки друг другу на плечи, замыкаясь в единый круг, и мудрецы делились знаниями племени. Он не представлял какими, но уверен был: ашьядов учили познавать мир вокруг и мир внутри, а еще им-то точно объясняли, как вести себя во время обращения. Он видел, как перед набегами на подгорные земли оборачиваются воины. Наблюдал из укрытия за тем, как легко и быстро их тела становятся смертоносным оружием, и желал обладать такой же силой. Но когда в одну из ночей властвования полной Аймаль ее серебристо-молочный свет вдруг принялся жалить его, жечь, впитываться в саму кровь и воспламенять ее, он испугался. Презрев запрет матери, в поисках помощи он полез вверх, к ее пещере, но в панике позабыл, что каждую полную Аймаль жрица с племенем собираются на самом высоком пике и празднуют, совершая таинства. Туда добраться он не сумел и бился в судорогах на пороге пещеры, где был рожден, а обратившись наконец, оказался не в силах двигаться. «Стал мужчиной, — кивает мать, обнаружив его под утро, измученного, едва держащегося на ногах, постепенно меняющегося обратно. — Но это не дает тебе права нарушать мои запреты и приходить в мою пещеру. Убирайся, иначе прокляну». Шатаясь и спотыкаясь, он ушел прочь, уговаривая себя, что в следующий раз будет легче, что он сильный и сможет научиться обращаться так же быстро, как это делают воины. А потом беззвучно плакал в своей пещере. Когда он вновь решился нарушить запрет матери, с их последней встречи минуло две зимы. Ашьяды, что родились в один с ним год, уже начали спускаться с южной, пологой стороны горы в сопровождении взрослых воинов, совершая набеги на подгорные народы и добывая необходимое для племени. Он же к тому времени перебрался жить на северный, самый отвесный, склон. Другие ашьяды туда не совались, и можно было не бояться попасться кому-то на глаза. Сам он тоже встреч не искал и вроде бы привык жить в полном одиночестве, но чем дальше, тем чаще тишина стала разговаривать с ним, играть, обманывая ложными звуками. А как-то заманила на самый край уступа и чуть не уговорила прыгнуть с него. Тогда он и решился на новую встречу с жрицей. Выбрал день великого осеннего праздника ветра, дождался, пока она вернется после ритуала, и снова задал вопросы, которые терзали его с детства: «Почему не даешь мне имя? Почему не хочешь представить богам? Почему заставляешь быть одному?» «Хочешь знать правду? — Мать в хорошем настроении и, к его удивлению, не велит сразу же убираться прочь. — Что ж, подарю ее тебе на этот праздник. Как-то раз двое воинов оскорбили меня. Не пожелали ждать своей очереди на ритуальное соитие, напали, когда я была одна. Они мнили себя лучше прочих. Они пошли против моей воли, против воли богов! В ту же ночь я сбросила эти ничтожества со скалы и прокляла, чтобы им никогда не оказаться во Внемирье, чтобы вечно страдать в щели между мирами. Но семя одного из них проросло во мне. Родился ты. Насмешка, прощальный дар мерзавца — сын. Если бы родилась дочь, я обучила бы ее прислуживать во время ритуалов, но сын... Сын отнимает силы жрицы. Пока живешь — ты пьешь мою жизнь, жалкое никчемное отродье с лицом своего отца. И ты хочешь, чтобы я дала тебе имя, чтобы представила тебя богам? Само твое существование оскорбляет их и меня! Благодари, что не убила до сих пор, что позволяю видеть этот мир! А теперь пошел прочь и не смей больше приходить ко мне». В тот раз он спускался не выбирая пути, не считая времени и не отмечая ориентиров. Упорно лез вниз по скале, оставив далеко вверху и пещеры ашьядов, и собственную пещеру. Дрожа от напряжения, обдирал кожу и оскальзывался на мокром камне. От переданных матерью мыслей внутри горело сильнее, чем во время первого обращения, и сколько бы он ни бежал, боль лишь усиливалась. А когда усталость взяла свое и жар сменился гулкой холодной пустотой, он осознал, что спустился практически к самому подножию северного склона. Обратный путь было не осилить — он и так уже едва заставлял себя цепляться за камни. А внизу раскинулось селение. Приземистые жилища из бревен в окружении частокола. Наверное, на такие и нападали воины, значит, стоит жителям заметить чужака с гор, как они возьмутся за оружие. Он понимал — это западня, из которой ему вряд ли удастся выбраться, но вместо страха испытал лишь слабую вспышку интереса. Спустился чуть ниже, на маленькое плато, лег на живот, подполз к краю и принялся наблюдать. При виде оставленных подгорными людьми ран, он всегда представлял себе страшных, свирепых и безжалостных созданий, но жители селения оказались невысокими, забавно закутанными в шкуры и мирно вели хозяйство. Мужчины строили и чинили, женщины готовили еду и пасли скот. А еще там были дети. Странные дети. Они бегали друг за другом, но догоняя, не били, как делали это, тренируясь, маленькие ашьяды. Вместо этого они издавали повторяющиеся громкие звуки и снова бросались в погоню. Люди вообще издавали много звуков, и когда спустя некоторое время эти звуки стали складываться в наполненные смыслом слова, его охватило ликование. Люди говорили о простых вещах, но это были ценнейшие знания, нити связи с действительностью, и он лежал еще долгое время, стараясь напитаться ими. Однако холод, голод и усталость все же взяли свое. Пора было спускаться. Сделать это как можно дальше от селения и попытаться найти пищу да теплое безопасное место. Но на пути вниз силы иссякли окончательно, и он сорвался. Камень вывернулся из-под пальцев, второй раскрошился под его ногой, пока он старался перенести вес и зацепиться за что-то еще. Короткое мгновение полета — и темнота. А когда он пришел в себя, вокруг было тепло, пахло едой и никто не пытался на него напасть. Ушедший искать заблудившуюся овцу мужчина — Надар — нашел его на камнях и принес домой, а жена — Ива — принялась выхаживать. А еще у них было трое детей, и они совершенно его не боялись. Поправлялся он быстро, но чем дольше оставался в семье Надара, тем меньше хотел уходить. Вкусная еда и крыша над головой успокоили его, а знания, что он получал от Надара, его жены и детей, открыли мир, которого он раньше совершено не знал. Игры во дворе, прогулки по холмам, помощь по хозяйству, ярмарки, сказки на ночь, починка крыши и забора, праздники, сбор урожая — столько ярких моментов запомнилось за годы, что он провел в селении. Но когда старший из детей заболел и умер, он, скорбя, вновь стал думать о доме, о том, что боги до сих пор не видят его, и если он умрет, то попадет в щель между мирами, где будет вечно мучиться, как и его проклятый отец. Путь наверх по нагретому летним солнцем склону дался невероятно тяжело. Не раз и не два он оступался, теряя опору. Не раз и не два камни крошились под его пальцами и сыпались вниз с головокружительной высоты. Но, сбежав от своей новой семьи утром, к вечеру он все же сумел добраться до пещеры матери. «Ты вернулся». Мать не выглядит удивленной. Возможно, она даже не заметила, что его не было на скале несколько лет. «Я хочу уйти. — Его рука на ее плече не дрожит как прежде, а мысли льются хоть и тревожно, но уверенно. — Навсегда. Дай мне второе имя и отпусти. Я спущусь вниз. А как только встречу свою смерть, ты будешь свободна». Мать долго молчит. Мысли ее закрыты, а по скуластому обветренному лицу ничего невозможно прочесть. Но он полон решимости. Готов вернуться к своим, даже если не получит второго рождения. И может быть, она чувствует в нем эту решимость, а может, просто рада избавиться, но, как бы то ни было, мать соглашается. Утро его второго рождения было укрыто тучами и напитано туманом. А еще страхом напополам с надеждой. Ашьяды собрались в круг на самом высоком пике, где творились самые главные таинства. Все племя, от мала до велика, но на него не смотрели. Ведь он все еще был тенью, проклятой тенью, и так будет, пока мать не наречет его именем, а боги не примут. Никогда он не чувствовал себя таким одиноким, как в то утро, среди всех своих сородичей. Но мать положила одну руку на его плечо, а вторую на плечо старейшины. Тот положил руку на плечо лучшего воина племени, а тот в свою очередь на плечо другого воина. И так далее, по цепочке, пока он впервые в жизни не оказался соединен со всеми. А затем мать назвала имя. Льешь-ири. Отравленный источник. И каждый ашьяд племени повторил его, призывая богов засвидетельствовать. И все они замерли в ожидании. Ни единого звука, ни единого движения на протяжении нескольких часов. Он думал, сердце выскочит из груди. Боялся, что боги так и не дадут ответа. Но ответ пришел, заставив всю гору-прародительницу вздрогнуть от основания до пиков. Сильно ее трясло, страшно. Круг ашьядов разорвался, все припали к камню, боясь, что разъярившаяся гора скинет их с себя в пропасть. Он тоже упал ничком и в испуге озирался по сторонам, ожидая, когда гнев богов уляжется. И только его мать, жрица племени, осталась стоять на ногах. Она слышала не стон камня, а волю богов и исполнила ее без колебаний… — Кеме-Эбе! — выкрикнул Тосс и, безотчетно продолжая прижимать к себе Аску, плюхнулся на задницу, подняв вокруг них столб рыжей пыли. Еще некоторое время ему казалось, что он неумолимо падает, сброшенный своей матерью с самого высокого пика горы-прародительницы, а затем видение отступило, осев ярким, очень похожим на собственное, воспоминанием. Настоящими же вновь стали пустыня, солнце над ней, горячий ветер, твердая ссохшаяся земля и часто дышащий Аска на руках. — Это что же? — забормотал Тосс потрясенно. — Это ты мне свою жизнь?.. Свою жизнь показывал сейчас, да? Аска закивал и ткнулся носом ему в шею, обнял крепко. А Тосс принялся успокаивающе гладить его по спине, шипы с которой уже пропали, но сам все никак не мог отойти от того, что увидел, от того, что пережил. — Так это из-за того, что земля задрожала, мать тебя… Твоя собственная мама?.. Но это же… Это… Он осекся и сглотнул, смачивая пересохшее горло. Говорить об этом — только рану бередить. Совсем еще новую, даже корочкой не схватившуюся. Ведь меньше двух месяцев прошло с тех пор, как Аска оказался в Нижнем, попал к Келлеру и стал частью Цирка. И вот надо же: улыбается, веселится, тянется узнавать новое… — Ах ты малыш, — выдохнул Тосс и пересадил Аску поудобнее, продолжая бережно прижимать его к себе. — Я еще думал, мне здорово досталось. Но ты-то… тебе… Эх, да ну его всё! Теперь у нас с тобой новая жизнь. Все дороги впереди, и никто нас не остановит. А давай мы с тобой, знаешь что, найдем место, где повеселиться можно. Потанцевать, музыку послушать. Забудем все это, а? У Аски уже и рога втянулись обратно, и когти, и хвост. Только чернота вокруг глаз еще напоминала о том, что совсем недавно он от боли готов был крушить все вокруг. Подняв на Тосса взгляд, он приоткрыл рот и смотрел заторможено, будто очень глубоко задумался, но Тосс не ждал ответа. Поднялся, отнес Аску в кабину, вернулся за пледом и сам сел на сидение, полный решимости доказать свои слова, дать Аске возможность поверить, что теперь все иначе.

***

— Ну что, поворачиваем назад? — А? — поглощенный своими мыслями, Келлер не сразу понял, о чем спрашивает его Тали. А когда услышанное наполнилось смыслом, вскинул брови и приподнял голову с подголовника. — Почему? — Да ладно, акано. Я же вижу, что ты сдался. То все дергался, бегал от телефона в пустыню и обратно. Шоссе щупал вдоль и поперек, а теперь валяешься, не глядя на дорогу. Да и самое время уже признать очевидное: скрылись они, теперь не догонишь. И зачем? Даже если начнут где-то болтать о Цирке, никто не побежит арестовывать нас за пособничество. Ты не их отец, а они не твои малолетние дети. Тали говорил, распаляясь все больше. То и дело отворачивался от дороги и кидал на Келлера полные праведного гнева взгляды, а тот, стараясь унять озноб, поселившийся в теле после разрыва с Гефом, ближе прижал к животу рюкзак со спрятанной в нем головой Бесфены, повернулся боком и наблюдал за ним. Слушал с удивлением, словно впервые. Их роднило происхождение, только у Келлера знатного рода была мать, а у Тали — отец. Мелкопоместный лорд польстился на служанку, а сын получился — копия отец. Лишь цвет волос, по его собственным словам, взял от матери. Амбициозность текла в его венах вместе с кровью, да и умения с талантами располагали к управлению, но нынешний день стал для Келлера днем открытий, ведь не замечал очевидного он, оказывается, не только в Гефе. — Скажи, ты много общаешься с ребятами? — дождавшись, когда Тали закончит сыпать аргументами, задумчиво спросил он. — Я не... Что? — Тали растерялся, но тут же нахмурился. — Вполне достаточно. А что? — Вполне достаточно для чего? — стараясь, чтобы его лицо оставалось нечитаемым, уточнил Келлер и склонил голову набок, всматриваясь в точеные аристократические черты. Внешность Тали была чистой воды произведением искусства. Даже едва живой, измученный действием яда, с синими губами, запавшими глазами и спутавшимися в мочалку волосами он произвел на Келлера неизгладимое впечатление. Что уж говорить теперь, когда каждая его черта, каждый взгляд, движение бровей, изгиб губ говорили, кричали о его великолепии и чувственности. — Вполне достаточно для того, чтобы управлять Цирком. — В голосе Тали добавилось меди. — Разве я делаю что-то не так? Ты мной недоволен? — Нет, — улыбнулся Келлер. — Нет, что ты. Если кто и виноват, то только я. Назначил тебя на должность и практически бросил. Прости меня, Тали. Я был слишком занят собой, чтобы замечать хоть что-то вокруг. А тебе было тяжело. — Да нет, не было, — недоуменно качнул головой Тали, плавно и бережно вписывая мчащий по трассе спорткар в поворот. — Было, я вижу. Бороться всегда тяжело. Но я хочу, чтобы ты поверил мне — в нашем Цирке нет никого, с кем бы тебе нужно было бороться. Веришь? — Ну, я... Акано... — Говори, — подбодрил Келлер и развернулся, переводя взгляд на дорогу, чтобы не смущать Тали. — Говори, что думаешь, не бойся. Ответом ему было молчание, но Келлер не торопил. Смотрел на постепенно приближающуюся округлую известняковую гору и реющих над ней птиц. Он хорошо знал Тали и теперь, вынырнув из мира своих чувств обратно в действительность, видел — у того что-то наболело. А чтобы он постарался это скрыть и промолчал — характер не тот. — Ты и правда немного выпал из жизни Цирка. Или видишь ее в розовом цвете, — побарабанив пальцами по рулю, решился наконец Тали. — У нас куча проблем, акано. Каталиб вечно пьян. Ка-Ккари волочится за каждой юбкой, постоянно подвергая риску весь Цирк. Местные, знаешь ли, не особо любят, когда приезжие босяки пытаются соблазнить их дочек и уж тем более жен. Тройняшкам вообще ни до чего нет дела. Им лишь бы плясать да веселиться. А про Ллироя я хотел с тобой отдельно поговорить. Ты в курсе, что он приворовывает? И при этом имеет наглость постоянно лезть ко мне с советами. Я собирался устроить ему выволочку при всех, да не успел. Улыбка окончательно спала с лица Келлера. Все действительно оказалось гораздо хуже, чем он думал, и если бы не случилась эта поездка, если бы он не узнал сейчас… — Это очень хорошо, что не успел, — справившись с эмоциями, кивнул он, глянув на вытянувшегося, словно гончая перед охотой, Тали. — Разве ты не знаешь, как Ллирой погиб? — Замерз. Замерз насмерть в каком-то старом форте. — В монастыре. Точнее, по дороге от него. Это был древний, построенный в горах монастырь, где настоятель воспитывал одиннадцать сирот. Они и так очень скромно жили, а одна зима выдалась такой лютой и снежной, что единственную дорогу завалило и обозы с едой перестали ходить. Самим им тоже было не выбраться: парнишки-сироты мал мала меньше, Ллирой — самый старший, так ему тогда только двенадцать исполнилось. Тянули они запасы как могли, голодали, болеть стали. Двое ребят умерли, и тогда настоятель решил отправить Ллироя, чтобы тот прошел занесенный снегом перевал и позвал на помощь. Не сам отправился, взрослый мужик, а послал обессилевшего больного ребенка. Тот в конечном итоге сорвался с обледеневших камней, ноги переломал, да так и замерз. — Ну а воровать зачем? — поджал губы Тали. — Разве он мало ест? За троих уплетает, акано! Куда только умещается! — Это боль пережитого говорит в нем, а еще страх. Ему необходим запас, чтобы быть уверенным: снова голодать не придется. Он берет-то всего по горстке круп из мешков да хлеб. И нет нужды ему пенять на это. Если и правда случится какая-то беда, он этими запасами со всеми поделится, будь уверен. Считай просто, что это НЗ на самый черный день. — Келлер сделал паузу и нахмурился. — А что с Ка-Ккари? Он опять по женщинам пошел? — В последнее время — нет. — Тали закатил глаза и многозначительно скривил губы. — Но ты же сам знаешь, сколько проблем с ним было. Проблем и правда хватало. Порой после очередного фееричного похождения вся труппа смеялась и долго еще вспоминала, а порой совсем не до смеха оказывалось, как, например, в тот раз, когда разгневанный муж прострелил Ка-Ккари ногу или когда трое братьев и отец одной девчушки искали его, чтобы линчевать. А был раз, давно уже, когда добрая половина жителей городка против Цирка ополчилась. Брат «пострадавшей» оказался пастором и за одну проповедь настроил прихожан на нужную волну. Вот тогда им всем несладко пришлось: еле ноги унесли и лишились одной карусели. — Не переживай. — Келлер тряхнул головой и пальцами зачесал отросшие волосы назад, убирая их с лица. — Мы с Ка-Ккари договорились. Помнишь, я говорил, что у него раз в месяц мини отпуск? Запретить ему не получится, он взрослый парень, но зато теперь гуляет подальше от Цирка. На свой страх и риск, так сказать. Как считаешь, много уже родилось черноволосых кареглазых малышей с острыми ушами? Келлеру думалось, вполне прилично. При желании, Ка-Ккари-младшие, наверное, уже могли бы организовать небольшую общину, и представив, как это поселение выглядело бы, а главное, как вело бы себя, с учетом доставшегося от отца кипучего и неуемного характера, Келлер не смог сдержать улыбку. Но Тали его веселья не разделял, и сведенные на переносице брови да трепещущие тонкие ноздри были тому подтверждением. — Ну хорошо, а Каталиб? — мрачно поинтересовался он. — Я уже измучился, пытаясь отучить его от бутылки. — Ты не сможешь, — уверенно качнул головой Келлер и вновь устроил ноющий затылок на подголовнике. — Он из народа сиу. Они кочевники, как и я, только не пустынники, а степняки. Сиу испокон веков пили горькие настойки, чтобы не цеплять заразу. Это в него с молоком матери впиталось. — Он усмехнулся. — Возможно, даже в прямом смысле слова. — И что, предлагаешь потакать? — Чутко отзывающаяся на движения руля машина резко вильнула на очередном повороте. — А чем нам его любовь к вину мешает? Он не запойный, употребляет понемногу. При том выступает отлично, да и собирать-разбирать шатры и аттракционы помогает, как все. Так же, как и тройняшки, кстати. Ну не любят они голосовать по хозяйственным вопросам, не хотят в них вникать. И что? Для организационных дел есть я, есть ты, есть Камарра. Ллирой опять же всегда готов прийти на помощь. Этого вполне достаточно, чтобы решить, что покупать и где ставить палатки. Закончив петлять, шоссе теперь стремилось вдаль стрелой, в салон через открытые окна волнами врывался прогретый ветер, по бокам мелькали круглые кустарники и мясистые кактусы. И Келлер вдруг поймал себя на мысли, что, несмотря на все проблемы и страхи, испытывает настоящее удовольствие от быстрой езды, от вида уходящей за горизонт дороги и влетающего вместе с ветром дыхания неизвестности. Оказывается, ему очень этого не хватало. — Тебя послушать, так все просто замечательные, — язвительно подытожил Тали. — Да оно на самом деле так и есть, — охотно согласился Келлер. — Тебе просто нужно получше их узнать, понять, кто в чем силен и с кого что можно спрашивать. Люди бывают разные, есть и те, кто не ценит хорошее отношение, да еще и на шею стремится сесть, но нам повезло. Так уж сложилось, что в Цирке собрались отличные, талантливые, понимающие ребята. Они стараются для себя и друг для друга. Ими не надо управлять, Тали, им лишь нужно помогать. Координировать. Брать на себя ту часть дел, в которых они не сведущи. Тали молчал. Что-то в его настроении изменилось, и на смену задиристому недовольству пришла какая-то странная, внезапная усталость. Будто он разом растерял все силы и желание спорить дальше. — Не справился я? — тихо спросил он спустя некоторое время, и голос его прозвучал глухо. — Хочешь снять меня с должности? Пшеничные брови горько надломились, уголки ярких губ подрагивали, будто Тали не мог решить, улыбнуться он хочет или расплакаться, а костяшки сжимающих руль пальцев побелели от напряжения. Опять они не поняли друг друга. — И в мыслях не было! — торопливо заверил Келлер, подавшись вбок и положив руку Тали на плечо. — Я не ошибся в тебе. Ты любишь Цирк, он — твоя семья, а ты — его неотъемлемая часть. И ты хочешь сделать как лучше. В том, что были сложности, повторюсь, вина моя. Назначил тебя Распорядителем, а что делать — не научил. Но теперь мы снова вместе, Тали. Я подскажу, я научу. Поверь, скоро настанет день, когда ты снова будешь чувствовать себя счастливым. Ты мне веришь? — Он легонько встряхнул Тали. — Веришь? — Да, — отозвался тот словно нехотя, но затем глянул на Келлера, и взгляд его потеплел. — Да, верю. Мне… Мне нужно обдумать, акано. — Вот так-то лучше, — улыбнулся Келлер и вновь прижался спиной к теплому кожаному сидению, подравняв рюкзак на коленях. — Обдумай обязательно. Я не заставляю тебя смотреть на Цирк моими глазами, просто подсказываю, на что обращать внимание. А теперь объясни мне, пожалуйста, за что ты так взъелся на Тосса? — За что? Ты серьезно? — Вот только что Тали выглядел печальным, задумчивым и уставшим, а вот уже синие глаза сверкают, а в уголках губ появились жесткие складки. — Я все сказал по этому поводу. Это ты объясни, зачем мы продолжаем за ними гнаться. Про Аску речи нет, он зверюга-оборотень, и я изначально был против того, чтобы его брать. Но Тосс, Тосс — предатель. Ты его подобрал, акано, ты его выходил, научил всему. Деньги с машиной ему доверил. А он просто сбежал! Угнал пикап и свалил! Дом-семью захотел! Осесть где-нибудь! Если только мы его догоним, я ему такое устрою… — Тали, — перебил Келлер и недоуменно развел руками. — Тали, погоди. Какой дом-семья? Уверен, Марика это сама додумала, есть за ней такой грех. В отношении Тосса это же полная ерунда. Он один из самых ответственных в нашей компании и уж точно самый преданный. Тали даже не посчитал нужным отвечать, лишь вскинул брови и возмущенно покачал головой. — Хорошо. Давай и тут попробуем разобраться, — терпеливо предложил Келлер. — Про его смерть ты что знаешь? — Хозяин его прибил, насколько я слышал. А что, мы теперь верхнемирным прошлым каждый отвратительный поступок объяснять будем? Тали смотрел только на дорогу, но по нарастающей скорости и тому, как резко он объехал плетущийся впереди доджик, очевидно становилось, как сильно придется постараться, чтобы донести до него свою мысль, достучаться. — Это очень показательная история, — не позволив себе и намека на раздражение, отозвался Келлер. — В ней — весь Тосс. С последним хозяином они оказались примерно одного возраста, и у них завязалось нечто вроде дружеских отношений. Ну, насколько это вообще возможно между представителем чванливых галибов и его рабом. По крайней мере, Тосс уважал этого... Тоин его, кажется, звали… Или как-то похоже. Не важно. Суть в том, что он практически везде таскал Тосса с собой и, в частности, на всякие прогулки и приемы. Так вот, на одном из таких приемов галиб этот, будучи пьяным, повздорил с тем, кто их пригласил. Слово за слово, завязался настоящий спор, а там дело чуть не до драки дошло. Тоин накинулся на хозяина вечера. А у них очень серьезное расслоение на касты, и устроитель занимал более высокое положение, чем Тоссов хозяин. Случилось это, кстати, в отдалении от гостей, без свидетелей. Вот ты бы, будь рабом, что сделал? Тали так и вспыхнул. Видно, предложение представить себя рабом показалось ему оскорбительным, но затем все же ответил, хоть голос его и прозвучал холодно и неохотно. — Подождал бы, пока они перебьют друг друга. — Вот-вот. А Тосс знаешь что? Кинулся оттаскивать своего хозяина, — печально усмехнулся Келлер. — Испугался, что того жестоко накажут за нападение на представителя более высокой касты. — Ну и дурак, — буркнул Тали. — Может, дурак, а может, и нет. Все зависит от того, с какой стороны посмотреть. Но как бы то ни было, галиб, разъяренный, пьяный, униженный тем, что раб посмел ему помешать, в качестве благодарности там же забил его до смерти. — Келлер прикусил губу и помолчал, бережно прижимая к себе скрытую в рюкзаке голову. — Вот как обошлась Тоссу его преданность, его привязанность. Так как ты думаешь, Тали, смог бы он вдруг «захотеть осесть» и без единого слова бросить тех, кто подобрал его, выходил, кто стал ему новой семьей? Тали не отвечал, но то и дело хмурил брови и покусывал нижнюю губу — верный признак того, что задумался. Хорошо. Уже хорошо. — Похоже, дело в Аске, — сам себе кивнул Келлер. — И это тоже моя ошибка. Много я их наделал за последнее время, и судьба решила меня в каждую носом ткнуть, чтобы поскорее исправил. Ну да ничего. Догоним ребят — на сей раз я в этом уверен — поговорим, вернем, если захотят. По крайней мере, Тосс должен знать, с кем отправился в дорогу и как обезопасить себя и других.