По законам военного времени

Гарри управлял жизнью Северуса так же твердо и уверенно, как авроратом и совместным с Люциусом семейным предприятием. Он неусыпно следил, чтобы Северус не переутомлялся в многочисленных проектах, которые настоятельно требовали его участия. Самого Северуса Поттер ни в чем не ограничивал. Очевидно, он действовал более тонко — запугал «потребителей» Северусовых талантов, чтобы не очень-то разгонялись. Северусу неоднократно приходилось наблюдать, как Поттер субтильно играет мускулами — этими умениями он все сильнее напоминал Альбуса, еще одного удивительного гриффиндорско-слизеринского змеельва. Но если Альбус в молодости хотел власти, а в старости сражался за высшее благо, приоритеты Гарри были совсем иными. На первом плане стояла семья. А в семье на первом плане для него стояло благополучие самого Северуса. И в этом вопросе Гарри ничего не пускал на самотек. Кричеру был дан строжайший приказ следить за питанием и отдыхом Северуса в будние дни, когда самого Гарри не было дома. Наверняка Кричер в своем рвении еще и перевыполнял указания, но у Северуса и впрямь не было сил идти на конфронтацию со старым эльфом, и они заключили своего рода соглашение — Кричер не заставлял его есть слишком много, зато Северус регулярно делал перерыв на легкий ланч. Тема питания Северуса занимала Гарри, по всей видимости, очень сильно. Очевидно, его молодой муж был убежден, что именно в этом аспекте положиться на благоразумие Северуса было никак нельзя. Гарри был в чем-то прав. Северус с раннего детства привык обходиться самым необходимым и питался поэтому очень умеренно даже в Хогвартсе, где у него была приличная зарплата. Эта умеренность сослужила ему службу в год директорства, когда он тратил крупные суммы со своего личного счета на лечебные зелья, минуя счета школы, которые контролировались Попечительским советом. Хотя, конечно, в этот год его образ жизни уж никак нельзя было назвать здоровым. Неизбежным следствием была чрезмерная худоба Северуса, хотя под чутким руководством Кричера он слегка поправился. Гарри не мог понять, как это у Северуса не было любимых блюд, и это при тонкости обоняния и вкуса, присущей ему как зельевару. Поэтому Гарри постоянно предпринимал усилия, чтобы восполнить этот, по его мнению, вопиющий пробел. Он даже тайком консультировался с Нарциссой и Молли, чем кормить капризного едока. А Северус отнюдь не был капризным, он как раз ел все, просто немного. Довольно и того, что Кричер исподволь приучил его к пирожным и десертам. На Гриммо в стратегических местах всегда стояли вазы с фруктами, печеньем, конфетами. Попросить чаю или кофе и не получить в нагрузку какой-то сладкой или соленой выпечки было в этом доме немыслимо, и Северус понял, что его обложили со всех сторон. Проще тихо съедать то, что Гарри и Кричер считают необходимым минимумом. Этой войны ему не выиграть, да и зачем? Зачем ему нервировать Гарри, тот и так в постоянном поиске каких-то деликатесов или чего-то особенного для Северуса. А однажды, когда Северус никак не мог сказать, какой сорт мороженого предпочитает, Гарри устроил у Фортескью дегустацию. Был нанят маленький зал и приглашены все Малфои, Люпины, Уизли и Блэки. Новый хозяин, наследник погибшего Флориана Фортескью, рассадил их за круглым столом с вращающейся столешницей, на которой стояли бесчисленные вазочки с мороженым, пополнявшиеся сами собой. Северус попытался мошенничать, он не привык есть столько сладкого за один раз, и Поттер, наклонившись к нему, вполголоса предупредил, что будет кормить его с ложечки на потеху всей компании. В результате Северусу весьма понравилось сливочное мороженое с апельсиновым сиропом и цукатами, и Гарри счел мероприятие успешным. Контроль за физическим комфортом Северуса не ограничивался едой. Гарри пристально следил, чтобы Северусу ни в коем случае не было холодно. С этой целью в доме постоянно горели камины, в том числе и в спальне, где Северус и Гарри частенько, будучи без сил после любовных утех, так и засыпали на лежанке у тлеющего очага. Сначала Северус считал, что никогда не привыкнет спать в таком тепле, но уже на третье утро почувствовал, как расслабляются болезненные узелки в мышцах, и спина у него больше не болела даже после многочасового стояния за лабораторным столом. Гарри любил укладывать его перед камином, ласкать, нежно целовать ему пальцы рук и ног. Они могли заниматься этими чувственными ласками часами, и Гарри внимательно следил за реакциями Северуса, а тот плавился и таял под его умелыми руками и губами. Северус не мог не отметить, что они практиковали какой-то парадоксальный БДСМ наоборот — Гарри использовал контроль над ним исключительно с целью не пропустить ни одного желания своего мужа, тогда как подчинение заключалось единственно в том, что Северус милостиво позволял Гарри лелеять его и доставлять ему всяческое наслаждение. И в этом ощущалась проблема. Ибо Северус постоянно мучился мыслью о неправильности происходящего. Он считал, что из-за искалеченного детства и военной юности Гарри вырос неспособным полюбить молодую, красивую девушку — или юношу, если на то пошло — и вместо этого полюбил своего некрасивого учителя на двадцать лет старше его. Зацикленность Поттера на его физическом благополучии воспринималась Северусом как нечто болезненное, как будто молодой человек живет с инвалидом. Уже одно то, что травмированный войной мальчик выбрал его объектом своей глубочайшей привязанности, было весьма нездорово. Ведь для Гарри собственный душевный и физический комфорт напрямую зависел от благополучия Северуса. Это неестественно — раз Северус старше, именно он должен быть опорой Гарри, а не наоборот. Черпать его любовь и защиту можно бесконечно, ибо они бездонны, но ведь это неправильно. Так же неестественно, как нескольким тысячам взрослых волшебников Магической Британии укрываться за спиной семнадцатилетнего мальчика. И теперь этот мальчик в свои девятнадцать вынужден носить на плечах погоны Главного аврора и прилагающуюся к погонам ответственность. А ведь это Северус должен баловать Гарри. Северус, который все подчинил одной цели — сохранению драгоценной для него жизни. Неважно, почему именно эта жизнь была для него драгоценной. Важно, что она ею была. Он, который всегда защищал и опекал Гарри. Он должен его боготворить. Почитать его, как юного бога любви. Это ему следовало бы всячески нежить своего молодого мужа, которому пришлось перенести столько лишений за свою короткую жизнь. Это ему следовало бы ласкать сильные руки, мускулистый живот, целовать смуглые пальцы, ловить губами тихие вздохи. Это ему следовало бы смотреть в потемневшие от страсти глаза, улавливая тонкие нюансы настроения. Это ему следовало бы ласково прихватывать губами бархатистую кожу на животе, постепенно спускаясь вниз, дразнить порхающими движениями языка напряженный член, пока бы… Пока бы прекрасный юноша в его объятиях не стал молить его о том, о чем Северус до сих пор и мечтать не смел. Ведь все было так хорошо. Всех все устраивало. Но нет. Северусу непременно нужно все испортить! И как ему теперь быть? С этим низменным желанием к человеку, который настолько совершенен, что одна лишь мысль о таком — святотатство?

* * *

— Люци, хватит ходить вокруг да около! Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! Просто хочешь выманить побольше красочных деталей. — Северус, ты так взволнован, друг мой! Право, я тебя не узнаю. Конечно, семейная жизнь с тремя гриффиндорцами накладывает свой отпечаток… — Если ты беспокоишься, не передается ли гриффиндорство половым путем, спроси у своего сына, может ли он в минуту опасности призвать меч Гриффиндора. — Туше, друг мой. Еще виски? — Да, пожалуй. Только не огневиски, я хочу его с сигарой. — Порт-Эллен? Тридцатилетний. — Никогда не пробовал, но звучит очень дорого. — Тебе понравится. — Люци — вот просто поставь себя на мое место. Или представь себе меня — с твоим сыном? Ведь они ровесники! Как это можно назвать? — Я скажу банальность, Северус… — Что ты не можешь себе этого представить. — Да не эту банальность, Мерлин. Другую банальность. — О? У тебя их даже две? — Не кусайся, как дикая пчела. Не хочешь — не буду говорить. Будем обсуждать производственные вопросы, там начать и кончить. — Говори. Пожалуйста. — Итак, банальность — он гораздо, несравнимо взрослее Драко. Более зрелый. Менее ребячливый. Менее капризный. О том, в каких условиях он рос, говорить незачем, не так ли? Ты можешь представить себе Драко на его месте? Да и, положа руку на сердце, я никак не могу допустить мысли, чтобы ты увлекся Драко. — А что я увлекся Гарри? Эту мысль ты можешь допустить? — Разреши напомнить тебе, с чего все началось? Он сделал тебе предложение, не ты ему. Он выставил тебе условия, не ты ему. Когда тебя выхаживали на Гриммо и он представил нам этот его план… Сначала я был поражен, но очень быстро увидел все его достоинства. И вот именно потому, что у меня есть сравнение с Драко, я видел, в какой степени этот молодой человек уверен в том, что делает. А вот у Молли этого понимания не было. Она относилась к Гарри так же, как к Рональду. Большая ошибка. Она попыталась его отговорить и получила отповедь в ответ. — До тех пор, пока я в рамках нашего с ним соглашения — мне морально комфортно. — Но не физически. — Знал, что не упустишь вложить персты в рану. Кстати, не совсем так — комфортно и физически, даже очень. — Тогда я все же не понимаю. — Иногда возникают желания, которые я считаю… аморальными. — Зная тебя, могу предположить, что секс в позе, отличной от миссионерской — это аморально. — Ну, ты несколько преувеличиваешь. — О желаниях говорят с партнером. Вы в законном браке. — Ты ведь не стал бы просить о таком Нарциссу... — Северус... Tu n'as aucune idée, mon ami! — Кха-а! Ты специально подождал, пока я сделаю глоток виски, мой скользкий друг? — Мелочь, а приятно! — Я даже помыслить не могу, а он наверняка согласится. Ведь это кощунство… — О, как все запущено. Потому что он ее сын? — Нет... не совсем... Не только. Вообще наши с ним роли. Я учитель, он ученик. — Бывший ученик. Напомнить, какую он сейчас занимает должность? — Двадцать лет разницы в возрасте никуда не делись. — А ты не думал, что это именно то, что ему нужно? Чего он хочет? — Я не могу переступить через себя. Когда я вижу нас с ним рядом… — Тут я тебе не помощник, Северус. Я всегда готов выступить в защиту твоих интересов. Но сражаться за тебя с тобой же? Мерлин упаси, я еще не сошел с ума!

* * *

Северус, а ведь ты трус. Ты не боишься никого и ничего. Ты считаешь себя смелым человеком, и все вокруг причисляют тебя к героям. Но ты трус. Ты боишься самого себя. Своих желаний. Легко быть смелым, если нечего терять. Легко в течение многих лет ежеминутно рисковать жизнью, когда дошел до крайней степени отчаяния. Но ты не можешь посмотреть на себя в зеркало. Не лги себе, не отговаривайся тем, что хорошо знаешь, как выглядишь. Дело же не в этом, верно? Про себя ты убежден, что недостоин любви такого человека, как Гарри. Ищешь объяснений, чем его привлек. Не находишь их. Вот что сказал тебе Малфой в своей непревзойденной слизеринской манере. А вот Гарри — не трус. Вот почему он гриффиндорец, Северус, а ты нет. Он не боится себя и своих желаний. Он их признает, а ты — нет. Легко ли ему было, тогда еще восемнадцатилетнему, принять всю глубину чувств к своему ненавистному профессору? Признаться в них перед всем миром? Ведь проще всего ему было бы пойти по пути наименьшего сопротивления. Найти себе кого-то гораздо более приемлемого в глазах общественности, которая следит за каждым его шагом. Видит Мерлин, вся Магическая Британия была у его ног, и вполне заслуженно. А он не побоялся. Не побоялся показать, кто ему на самом деле дорог. Его лучшие друзья. И Северус. Потому что Гарри убежден в истинности своих чувств. Не в их нормальности по ограниченной шкале среднестатистического обывателя. Он этой ошибки не делает. Зачем же ты снова и снова примеряешь к вам каких-то гипотетических мужчин, бывших учителя и ученика, один из которых был влюблен в покойную мать другого? Вот как все просто, Северус. Ты — трус. Чего ты боишься на самом деле, прикрываясь ханжескими рассуждениями об аморальности? Что тебя оттолкнут? Что ты наскучишь ему? Что его перестанет привлекать твое пока еще молодое, здоровое и приемлемое тело? Твой острый ум? Твой отточенный сарказм — теперь, когда он направлен в мирное русло? Что он скривится от отвращения от одной мысли о том, чего ты желаешь? Но разве иметь, но потерять — не лучше, чем не иметь вообще? Лишать и его, и себя того, о чем, возможно, мечтают оба? Пиршества чувств, которое, Северус уверен, доступно немногим счастливым парам? И прав он был тогда, в ночь гибели Альбуса, когда бросил тебе в лицо, что ты трус. Он сделал ошибку в доказательстве, но все равно нашел правильный ответ к задаче. Северус тяжело поднялся с кресла и опрокинул в себя пузырек протрезвляющего. Копаться в себе, будучи не совсем трезвым, последнее дело. Такое отыщешь! Сегодня годовщина смерти Дамблдора. У него есть привилегия приходить в Хогвартс в любое время дня и ночи без приглашения. Вот он сегодня ею и воспользуется. Он сейчас пойдет на Астрономическую башню. Постоит там, подумает. Вспомнит. Помянет. Возможно, там, где он совершил самый храбрый поступок в своей жизни, за который его несправедливо назвали трусом, он попытается найти в себе храбрость перестать прятаться от себя самого.

* * *

— Хозяин Гарри, хозяин Северус просил передать, что он ушел. — Мерлин, на ночь глядя! Куда его понесло? Он не сказал? — Он сначала был у господина Люциуса… — Начинается... — Потом вернулся хмурый, сидел у камина. Потом выпил протрезвляющее зелье и ушел. — Мерлин, мне это не нравится. Не в его привычках уходить так поздно, с чего бы это. Что уже наболтал ему Люциус? Мордред, если я узнаю, что он что-то ему сказал или сделал… Стоп. Сегодня… темпус. Тридцатое… Мерлин! Он на Астрономической башне, Кричер! — Хозяин Гарри, вы же не думаете, что он бы стал… — У нас никто ничего не думает, кроме меня. У нас никто не замечает этой тихой депрессии, в которой он иногда пребывает, кроме меня. А сегодня день смерти Дамблдора! Кричер, я пошел за ним! — Хозяин Гарри, я могу перенести вас на место! — Не надо, я как Главный могу аппарировать прямо в Хогвартс.

* * *

Стоя на самом краю козырька с закрытыми глазами, Северус глубоко вдыхал свежий ночной воздух, а теплый июньский ветер шевелил пряди его волос и взметал подол мантии. Так тихо. Так мирно. Здесь он три года назад убил директора Дамблдора. Ему все говорили, что это не убийство. Говорил сам Дамблдор. Говорили Гарри и Гермиона, когда защищали его в суде. Говорили в Визенгамоте, когда выносили оправдательный приговор. Говорили в газетах. Но он не верил. У него свое мнение, ведь ему лучше знать. Кому, как не ему. Не верил. Терзал себя. Боролся с приступами отчаяния. Иногда побеждал. Иногда проигрывал. А почему, собственно? Ведь это было желание Дамблдора. О да, обоснованное стратегически и тактически, но это было его желанием. Дамблдор желал, чтобы Северус избавил его от мучений. А стратегически были выбраны только время и место, дабы послужить делу Света. Разве Дамблдор не имел на это права? Признай, что он имел на это право. Признай, что и ты имеешь право желать… Разве человек виновен в своих желаниях? Разве человек виновен в том, что он чувствует? Разве Северус виноват, что хочет стискивать в сокрушительных объятиях юное прекрасное тело, смотреть в искаженное страстью лицо? Разве Северус виноват, что ему мало стало принадлежать? И что он захотел, чтобы принадлежали ему? За его спиной послышался голос. Гарри. Почему он?.. — Северус. — Гарри приближался, разговаривая с ним мягким, увещевающим, нейтральным тоном. — Пожалуйста, стой спокойно, хорошо? Не делай резких движений. Просто постой на месте, я сейчас к тебе подойду, и мы обо всем поговорим, ладно? Мордред и Моргана. Гарри решил, что он сейчас бросится с башни, и уговаривает его, как учат на аврорских тренировках при угрозе самоубийства. Северус медленно, осторожно повернулся, чтобы не испугать резким движением Гарри. — Гарри, что ты, дорогой. Что ты себе придумал? Я ничего такого не хотел. Я просто хотел… вспомнить, подумать. — Северус медленно шел от парапета навстречу Гарри. Тот следил за ним, как коршун — неподвижно и немигающим взором. Видимо, Северус отошел на достаточно безопасное, по мнению Гарри, расстояние, потому что тот молниеносно сорвался с места и больно сжал его в объятиях. Они заговорили одновременно: — Так испугался за тебя… Сердце прямо чуть не выскочило из груди… — Прости, Гарри, прости! Не хотел тебя пугать, не подумал, что ты… Гарри покрывал его лицо горячечными поцелуями. — Вспомнил, какой сегодня день… Так вдруг испугался. Не смогу без тебя, Северус! Не бросай меня! — Гарри! Гарри, родной! Послушай меня! Послушай. Мне только надо было подумать в одиночестве. О моем… О моих… Мне, понимаешь, мне... Теперь уже Северус стискивал Гарри дрожащими руками, целовал его куда попало, лихорадочно шептал ему в самые губы: — Не могу... больше терпеть… Ты такой... такой юный, красивый!.. Прекрасный, как бог. Ты бог войны, Гарри. Ты Марс. А я рядом с тобой… Как я смею даже представлять себе, как это будет? Как мне оправдаться перед… О, не перед тобой! Я знаю, ты мне позволишь все. Ты щедр, ты отдашь мне всего себя. Но как мне оправдаться перед собой? Как мне смотреть потом на себя в зеркало? Смотреть людям в глаза? Будто Квазимодо, который одним своим грязным желанием бросает отвратительную тень на Эсмеральду… Ведь восстают все чувства... Гарри слегка отстранил Северуса, глядя ему прямо в глаза и сжимая его руку. Чуть колеблющимся голосом он сказал: — Я очень надеюсь, что восстают не только чувства, Северус. Жаль, я не знал, что ты так терзаешься, ты хорошо умеешь прятаться. Слишком хорошо. Пойми — любовью оскорбить нельзя. Я тоже не могу больше терпеть. Я тоже не могу не представлять, как это будет — почувствовать тебя в себе. Знать, что я твой первый и единственный мужчина, что у тебя никого еще не было. Мечтать, что никого ты так не хотел, как меня. Знать, что я полностью принадлежу тебе. Северус, сделай меня своим. И двое мужчин слились в поцелуе, от которого у них подгибались ноги, так что они вынуждены были уцепиться друг за друга, чтобы не упасть. — Гарри, только не здесь… Мордред, что ж ты... — Отведи меня домой, Северус… Я не смогу сейчас аппарировать. — Мы не будем отсюда аппарировать. Ты мне доверяешь? — Мерлин. Как ты можешь даже спрашивать. — Держись за мою руку. Они подошли к парапету. Постояли, держась за руки и глядя на темные башни. Затем вместе перешагнули через низкую стенку и стали медленно скользить в воздушных потоках вниз, а их мантии — алая и черная — парусами раздувались у них за спиной.

* * *

Как они попали в спальню на Гриммо, никто из них не смог бы сказать. Северус прижал Гарри к двери и целовал умопомрачительно медленно, глубоко, нежно. С трудом оторвавшись от его губ, он смотрел, как раскрасневшийся Гарри, с затуманенными желанием глазами, облизывает припухшие красные губы. — Нам бы нужно было в душ… — Не могу, Северус, сегодня обойдемся очищающими… — Хорошо, мой родной. Ложись вот сюда. Ты дрожишь, тебе холодно?.. — Я дрожу, потому что я этого так долго ждал. Как я хотел… Как же я этого хотел... — Гарри… Гарри, мой дорогой… Ох… Какой же ты… Какой ты красивый! Смуглый, сильный! Ты пахнешь солнцем и ветром, и немного ванилью, ты это знаешь, Гарри? — Северус… Я сейчас долго не продержусь… — Продержишься сколько надо. Я все сделаю не торопясь. Сегодня никакой боли не будет. — Я хочу тебя видеть! — А помнишь, что ты мне говорил в нашу первую ночь? В какой позе лучше всего? — Северус, это у меня не первый раз — в отличие от тебя. Мне плевать на все правильные рекомендации, я должен видеть твое лицо! Ах-х-х! — Тебе больно? Мазь холодная? — Нет, нет. Только не останавливайся, умоляю, Северус. Вот так, да, о да. Ох. — Я уже и сам еле сдерживаюсь, только я ни за что не сделаю тебе больно. — Северус! Что ж ты делаешь, мама, спасите, помогите! Я же сейчас кончу, а-а-а! — Гарри, не надо упоминать родителей в постели, умоляю! — Прости! Фу-ух, меня попустило. — Меня тоже. Продолжим. — Ты садист, а-а-а! Что ж ты делаешь, вставь уже, засади, ну, давай! — Гарри, не спеши, погоди… Не… не смей! Я тоже… тоже не железный! — Давай чуть так полежим, да? О, если бы ты себя видел сейчас, Северус… Твой безумный, безумный взгляд, волосы прилипли ко лбу, ты весь мокрый от пота… — Не сжимайся так, Гарри, не смей, о Мерлин и все Основатели, меч Гриффиндора Годрику в жопу и каждому свой артефакт в штаны! — Как же… Как же я могу не сжиматься, когда от каждого моего движения у тебя становятся такие пьяные глупые глаза… Как будто ты выпил много сладкого ликера… М-м-м, попробую твои губы… Так и есть, сладкие, как вино… — Поттер, ты меня убиваешь… Как же у тебя там тесно… О, сжалься же надо мной, умоляю! — Не-ет, о нет, Северус, никакой пощады. Когда ты со мной закончишь и мы с тобой слегка отдохнем, я возьму тебя сам, буду смотреть, как мой твердый член медленно проталкивается в твою крошечную розовую дырочку… — А-а-а, Мерлин, за что! В чем я провинился перед тобой, а-ах! Ну кроме очевидных преступлений, но я ведь раскаялся! Оправдан! Долорес, Аргус, помогите! Умоляю! Фу-ух. Отлегло. — А ты знаешь — ох-х, — что я тебе скажу, Северус? — Молчи, Поттер-р-р… Смерти моей хочешь? — Наклонись… Ох-х… Поближе… Скажу на ушко! — М-м? — Северус, ох… Ох-х, сильнее… Северус… — М-м? — Северус… спорим! Ты! Кончишь! Первым, а-ах-х! — Гарри! О, Гарри! Не могу больше, не-могу-не-могу-не-могу, Гарри-и-и... Это было непередаваемо. Знать, что самый главный человек в твоей жизни в твоих объятиях, что он принадлежит тебе так полно, как никогда раньше, смотреть ему в глаза, чувствовать телом каждое его движение, знать, что и он чувствует тебя глубоко внутри себя… Поистине пиршество чувств.

* * *

— Не ожидал, что буду столько болтать в постели. С кем поведешься... — Так легче, правда, Северус? — Мерлин мне в помощь, когда мой муж доминирует и в принимающей позиции. Думал, умру. А ведь я уже не мальчик, мне такие потрясения противопоказаны. — А, так ты теперь понял, каково это, когда твой боттом руководит процессом, а ты можешь только стонать да глаза закатывать. Добро пожаловать в клуб. Для меня наш каждый раз как ядерный взрыв, если, конечно, удается продержаться какое-то время, пока супруг не прекратит тебя терзать и соизволит-таки кончить. — Я понял, да. Осознал, раскаялся. — Ну, так просто не будет. Придется нести наказание. — Само собой. — Лет, думаю, этак сто пятьдесят? — Да уж не меньше! — Раз уж я работаю в исполнительных органах. — Очень исполнительный орган, весьма. Но иногда и карательный. — А полезные у нас с тобой профессии. Ведь если муж — мастер зелий, так на зельях можно ого-го сколько продер... А-а-а… Продержаться… — Ты уже сонный? — Нет… Нет еще, а ты? — Не очень. — Я тебя заболтал? — Не-а. — Ты сделал меня очень, очень счастливым, Северус. Я полностью твой, по-настоящему теперь. — Тебе было так важно? Почему не поговорил? — Дурак потому что. Боялся самого родного человека. А ты — почему? — Да тоже. Дурак. — А ты знаешь, я с пятого курса, если не раньше, всякое плохое о тебе фантазировал, как тебя мучаю, издеваюсь над тобой. Ну, за то, как ты со мной в школе… — Я б тебя еще и не так в школе. Убил бы. Если бы не Дамблдор. Ты куда только не влазил, я вообще не спал, мне так теперь кажется. А уж после возвращения Волдеморта… Ты после круцио, весь трясясь, сидишь на завтраке в Большом Зале, а на тебя Минерва дуется, сняли пятнадцать баллов с драгоценного Гарри Поттера ее! Или на уроке! После допроса у Лорда и ночного собрания в Ордене Феникса сидишь, а на тебя с ненавистью смотрят наглючие кошачьи глаза! Тогда как им, глазам, следовало бы с не меньшим рвением за ингредиентами и котлом следить! Не знаю, как еще удержался и не прибил тебя тогда. — Я знаю, Северус. — Подготовку к карьере Главного аврора ты начал с первого курса. Но впихнуть тебе в голову материал для обычных школьников не представлялось возможным. Мерлин! Как это бесило! — Я знаю же, знаю теперь это, Северус. Но я тебе еще не все рассказал. Мне, понимаешь... Мне после убийства Дамблдора стало необходимо, чтобы заснуть, представлять себе, что я тебя… Что я беру тебя силой, тебя наказываю так… — Мы с тобой оба не могли справиться с тем, кем были друг для друга. Я бесился от невозможности заставить тебя учиться и боялся, что однажды не успею вовремя защитить, а ты считал меня своим злейшим врагом, хотя подсознательно чувствовал обратное. — Так Альбус расставил фигуры на доске. — Именно. Я тоже хочу тебе что-то рассказать. Помнишь тот мой плохой сон? Я тогда не захотел рассказывать. Мне приснилось, что я хочу забрать тебя после убийства твоих родителей, но не могу подойти к твоей кроватке. А ты стоишь, плачешь, тянешься ко мне, а я бьюсь в стеклянную стену, она рушится и ранит меня самого. Бился в стеклянную стену, которую выстроил между тобой и собой… — Как бы ты иначе пережил все эти годы в той позиции, куда твою фигурку поставил Альбус. — Это правда, Гарри, но кто, кроме тебя, смог бы это понять? — А зачем нужно, чтобы кто-то еще понимал?