Awake

Я всегда хотел сделать тебя счастливым. Но, если честно, я не знаю, сколько ещё протяну.

      Хёнбин пообещал срочно заняться повесткой в суд для Пака и уверил, что всё пройдёт хорошо, попутно красноречиво наставив Чонгука быть аккуратнее и не делать глупостей. О каких глупостях шла речь, Чимин не совсем понимал, он старался вообще стать незаметным, когда эти двое разговаривали. Между ними была какая-то особенная аура. Чимин знал: Хёнбин — совсем неблизкий родственник для Чона, и было бы не грешно…совсем нет. Ведь так? Если бы вдруг Чонгук что-то чувствовал именно к этому омеге? И разница у них в возрасте не сказать, чтобы уж слишком большая, и всё же значимая, но и это не помеха. Чимин тому пример: у самого муженьку за сорок.       А как ещё объяснить непостоянство Чонгука? Вдруг он тайно влюблён и, чтобы не нагнетать своими чувствами после неудачного опыта с отцом, решил уйти во все тяжкие. В одних мы тонем, а в других мы растворяемся. Не сказать, что Чимина это как-то беспокоит или волнует, но лёгкий интерес не покидает его. Он уже с трудом их поцелуй на пристани помнит, кажется, это было целую вечность назад, но всё же странное ощущение недосказанности сидит в нём.       Как только Хёнбин покидает дом, Чимин возвращается на своё обустроенное место на диване, залезая в ворох одеяла и подушек с ногами. Ладони обжигает неприятно, потому что совсем недавно в них он держал единственное и самое ценное доказательство вины Джонсока, и тот факт, что его могут увидеть другие люди, неприятным бельмом залёг на сердце. Нужно потерпеть пару дней, и состоится полноценный суд, нужно просто выдохнуть и дождаться звонка от Хёнбина, не более. А сейчас нужно дышать ровнее и не волноваться. Кажется, Чимин снова вспомнил свою считалку, чтобы просто угомонить дрожь и волнение. А ещё глаза неприятно болят после спонтанной истерики в объятьях старшего.       — Держи, — кожи оголённых коленок касается что-то холодное, и Чимин резко открывает глаза. Чонгук приседает перед ним на пол и протягивает два крошечных пакетика с раздробленным льдом. — Выглядишь неважно.       Чонгук явно не умеет делать хорошие комплименты или умалчивать о деталях, но Чимину это и нравится. Нет ненужной скованности или неловкости. При этом альфе Чимин чувствует себя достаточно спокойно и… в безопасности.       — Спасибо.       Аромат омеги крепчает, в зале буквально всё пропахло им, и, как это выдерживает Чонгук, для омеги является загадкой. Несмотря на такое щекотливое положение, между ними нет напряжения, Чон настолько силён духом или же полностью безразличен к омеге. Чимин не знает, к какому варианту больше склонен. Приняв охлаждающие пакетики, он прикладывает их аккуратно к глазам и расслабленно облокачивается на спинку дивана, облегчённо выдыхая.       — Скажи мне кое-что, — Чимин легко вздрагивает, судя по голосу и близости, Чонгук всё ещё на том же месте сидит. — Что у тебя с ногой? Ты часто её перетягиваешь эластичным бинтом и иногда очень видимо хромаешь.       Чимин убирает своеобразные примочки и с лёгким жжением в глазах смотрит на Чона. Глаза ощутимо слезятся от контраста тёплого воздуха и недавней прохлады, поэтому кожа немного краснеет и выглядит воспалённой. Вопрос застаёт Чимина врасплох. Чонгук не дурак, сам должен был понять. Но ведь Чимин мог получить травму и задолго до всех тех событий, что произошли с ним. Отвечать не хочется совсем, язык колом встаёт, он ненавидит рассказывать о своём прошлом и, более того, о том человеке, чьё имя он с трудом произносит. Но Чон выглядит и правда озадаченным, и искренним, немного даже хмурым.       — Я получил травму, — льдинки в пакетике даже не таят от того, насколько у него сейчас холодные руки, они лишь сильнее обжигают кожу, вызывая уже онемение подушечек.       — Очевидно, но как? — Чонгук переводит взгляд на вытянутую ногу и зачем-то касается ладонью под щиколоткой, обхватывая её осторожно, и омега ощутимо вздрагивает, но ногу не убирает.       — Неудачный револьтад¹, — Чимин специально использует точное определение, чтобы Чон не развивал эту тему, и порывается убрать ногу, однако хватка крепкая, хоть и безболезненная, но резкого потемневшего взгляда альфы достаточно, чтобы притихнуть и нахмуриться на это действие. — Отпусти.       — Ты из-за этого бросил балет? — вопрос не в бровь, а в глаз. Из-за чего точно злится сейчас Чон, не совсем ясно, но настораживает. Любая агрессия, и пусть это даже не в сторону Чимина, воспринимается тут же в штыки. Он ненавидит любое проявление силы и власти.       — Отпусти немедленно! — омега прикладывает все усилия и с шипением одёргивает ногу, сгибая её в колене, обхватывая руками. Чонгук сжимает руку в кулак, словно лишившись опоры, но остаётся на месте, его взгляд меняется. Он словно был не здесь и не с Чимином, что-то странное есть в этих тёмных ореолах, и Чимин ни черта не понимает, но такие метаморфозы в альфе стали чаще проявляться, в особенности, если тема заходит о прошлом.       — Я не хотел сделать тебе больно.       — Мне не больно, — Чимин спешит перебить нелепое оправдание. — Дело в том, как ты это делаешь и как выглядишь при этом со стороны. Мало приятного в том, чтобы видеть жажду убийства в твоих глазах, что с тобой такое в последнее время?       — Жажду убийства? — Чонгук вдруг хмыкает и расплывается в улыбке, выглядит это тоже странно, или же Чимин слишком остро реагирует. Но Чон и правда выглядит словно помешанный, самую малость.       — Ты глаза свои видел? — напирает омега с возмущением и проглатывает воздух, когда Чонгук поднимается на ноги и склоняется к нему, замирая где-то в нескольких сантиметрах от его лица. Смотрит точно в медовые омуты и изгибает бровь.       — Что не так? Чимин, уж кого-кого, но тебя я убивать не собираюсь и уж точно не хотел сделать больно, — омега нервно облизывает губы и дышит тяжело через нос. Аромат мяты осязаем и оседает на коже, — я, может, и выгляжу как-то странно, но всё из-за твоего запаха, я, в конце концов, не железный.       Значит, не второй вариант, как хотел надеяться Чимин, а первый. Довольно сложная ситуация.       — Это ты мне на мою ложь ложью отвечаешь? — омега зеркалит приподнятую бровь, выжидая реакцию альфы. — Ты после… после того визита Джонсока в кафе выглядишь иначе, что там произошло?       Чонгука заметно передёргивает от произнесённого, да и сам Чимин не в восторге произносить это имя вслух, и тут-то всё становится на свои места. Чон выглядит иначе, более напряжён и скуп на разговоры, словно сдерживает себя от чего-то, может быть, от себя же.       — Ничего критичного не произошло. Он искал тебя, а мы ему дорогу не подсказали, — альфа возвращается на пол у дивана и вновь тянется к ноге, которую так ревностно сейчас оберегал омега. — Я больше не буду, дай посмотрю.       — Там нечего смотреть, нога как нога, внутреннее растяжение без должного лечения, которое с годами дало осложнение, — Чимин с осторожностью, но выпрямляет ногу и на мгновение перестаёт выдыхать, когда Чон вновь касается его пальцами под лодыжкой.       — Ты не обследовался? — поддевает осторожно заправленный бинт.       — Нет.       — Почему? Ты бы мог танцевать дальше.       Чимин ненавидит своё прошлое, но Чонгук научился давить правильно и вырывать из омеги правильные ответы. Нужные только ему.       — Потому что провалялся под капельницей в стенах дома, ногу никто обследовать не собирался. Просто сказали диагноз. Я провинился, и меня наказали, я утолил твоё любопытство?       — Револьтад, значит, — с губ Чона срывается кроткий сарказм, а бинт сползает на пол.       — Мне тяжело говорить об этом, я лишился единственной меч… ты, — последнее слово омега почти проглатывает, потому что Чонгук принимается осторожно массировать стопу, избегая очаг боли и вызывая стаю мурашек от массажа. Чимин сам себе такой массаж делает, чтобы поддерживать тонус, это единственное, что он может делать самостоятельно, чтобы практиковать хотя бы самые простые связки, не требующие сильной нагрузки, до первой болезненной судороги. Потому что душа требует, тело помнит, а сердце стучит быстрее только от упоительных воспоминаний о сцене, которую у него так нещадно отобрали, растоптали и разорвали в клочья.       Между ними повисает тишина, и всё, что остаётся, — это шум улицы из открытого окна и немного неспокойное дыхание омеги. Чонгук смотрит сосредоточенно, касается бережно, перебирая пальцами мягкую, гладкую кожу. Чимин для него слишком безупречен, недосягаем и так далёк. Единственное, что он сейчас может, — это прикоснуться и не сделать больно. Иначе спугнёт. А обратной дороги не будет, Чонгук этого не хочет. Совсем не этого.       — Ты мечтал о мести?       К чему этот вопрос?       — Нет, — омега отлипает взглядом от рук альфы и заглядывается на его профиль.       — Почему? — Чон продолжает своё дело, аккуратно перебираясь одной ладонью с мягким прикосновением к ахилловому сухожилию и выше, так и не поднимая взгляда. Выглядит он максимально сосредоточенно.       — Чёрт ему свидетель.       Чимин специально не использует правильное выражение, Чонгук от этого странно хмыкает, и ухмыляется, и только потом поднимает взгляд, видя, что щёки омеги заметно заалели. Значит, ему было приятно и самую малость неловко, а это уже хороший знак.       — Хочешь съездить в одно место? Со мной. Сейчас.       Чимин нелепо пару раз хлопает ресницами и приходит в себя.       — А это не опасно?       Чонгук улыбается, сжимает последний раз бархатную кожу омеги и убирает руки, поднимаясь на ноги, чем заставляет того тут же задрать голову и вылупиться так, словно у него во лбу вырос рог или что похуже. А ещё в медовых глазах проскальзывает лёгкое огорчение из-за прерванного сеанса массажа. Он бы вечность так сидел и наслаждался. Стоп. Сейчас совершенно не нужно думать об этом.       — Если ты не будешь отходить от меня.       Чимин в сомнениях хмурится. Честно говоря, идти куда-то совсем не хочется. В его обустроенном коконе куда приятнее, а стены дома внушают покой. В последние дни он особенно пассивен, и это впервые, когда он позволяет себе так беззаботно провести преддверие течки.       — Поверь, ты не пожалеешь, я пойду переоденусь и буду ждать тебя во дворе.       Сказано — сделано. Чонгук тут же уходит к себе, а Чимин опускает голову и впервые решает не использовать повязку. Сейчас ноге стало как-то легко, и до вечера ему хватит сил. Переодевшись в джинсы, оставив на себе привычную толстовку и не забыв кепку с маской, омега неуверенно направляется к двери, прихватив болоньевую куртку, которую совсем недавно приобрёл в свой скудный гардероб.       Чонгук одаривает его многозначительным взглядом и кивает на сидение позади себя. Чимин тут же вцепляется мёртвой хваткой в пояс альфы, буквально прилипая нему. Всё-таки мотоцикл ещё не вошёл в его привычный транспорт передвижения.       — Не надоела ещё? — вопрос не понят, Чонгук как раз надевает шлем.       — Что-кто?       — Моя толстовка, носишь, не снимая.       — Она моя, — вот так безапелляционно и кратко, даже немного грубовато. — Теперь.       — Без сомнений, — слышится тихий смех, но выяснять сейчас, чья вещь, совершенно не хочется. Чимин жмётся щекой к спине Чона, когда ревёт мотор.       В самом деле омега её носит без задних мыслей. У него и так вещей мало. Глупые оправдания остаются без слов, потому что очевидное на поверхности. Чимин в ней чувствует себя под защитой. Именно такая хрупкая и нелепая причина, но зато какая действенная.       Они едут около двадцати минут, куда-то в другой конец городишка, минуя узкие улочки, мимо одинаковых, но пёстрых домиков, магазинчиков и других достопримечательностей городка, куда-то в полную неизвестность. На какой-то миг Чимин ловит взглядом простирающийся вдоль моря горизонт, когда они заезжают на гору, среди других домов, уже больших по размеру. Это место выглядит таким умиротворённым и тихим, словно в сказке какой-то. Пальцы лишь сильнее сжимаются где-то на уровне живота альфы, а взгляд блуждает по просторам. Здесь красиво, и на короткий миг омеге думается о том, что он бы хотел здесь остаться навсегда.       Приобрести собственный крошечный цветной домик, жить на втором этаже и любоваться вечерними закатами и утренними рассветами. Работать где-то поблизости и просто дышать полной грудью той свободой, что есть у этих жителей. Чимин очень бы хотел этого. Разве не об этом он мечтал раньше? Тогда была мечта шире, глобальнее, а сейчас она гораздо меньше. Разве он не заслужил? Разве не может попробовать зажить по-другому? Вот так вот просто и совершенно тихо, прячась после трудового дня в своей комнате, и, может быть, даже выбрать какие-то курсы, профиль, обучиться чему-то новому. Сколько бы всего он желал и сколько всего он успел упустить. Хёнбин смог жить, значит, и Чимин сможет. Он определённо сможет, нужно только побыть сильным ещё немного. Посмотреть своему страху в глаза и не сбежать.       — Чимин? — Чон аккуратно касается его ладоней на своей талии, и омега будто от транса отходит. Медленно переводит взгляд и только спустя несколько минут понимает, что они приехали к какому-то одноэтажному длинному зданию, окрашенному в нежно-голубой цвет, с ярким граффити филина в конце постройки.       — Извини, я задумался, — Чимин неторопливо слезает с мотоцикла и медленно оглядывает здание. «Танцевальная студия Камчхон „Карнавал”» — гласит вывеска, и он обмирает на месте. В маске становится ужасно душно, хочется её содрать с себя и задышать полной грудью. Зачем Чонгук привёз его в такое место?       — Пойдём, в эти дни там почти нет занятий, — Чонгук берёт его за руку и ведёт к дверям.       У него снова руки ледяные, и волнение простреливает от макушки до пят. Их встречает совсем юный омега у ресепшена, тот улыбается Чонгуку, приветствуя его, и убегает на улицу в охапку с увесистым рюкзаком. Чон тут явно у всех на виду, а Чимин просто плетётся позади и позволяет себя вести вглубь здания по длинному коридору, обходя множество дверей. Какие-то танцевальные классы открыты, где-то даже есть ученики и студенты, а в остальном всё закрыто и свет приглушён. Они идут к самой дальней двери, останавливаются в паре метров от тянущейся полоски света, а сами остаются в полумраке, и Чимин видит, как пятеро малышей повторяют упражнение для поддержки равновесия. Балетмейстер обходит каждого ученика и подправляет то вытянутую ногу, то неверно выставленные пальцы, напоминая об изяществе, красоте и абсолютной лёгкости в жестах.       Чимин вспоминает так ярко собственные уроки, как буквально ломались кости и по швам трескалась вся выдержка, но с каким же упорством он шёл вперёд, чтобы и осанка была идеальной, и взмах кисти с идеальной линией пальчиков, всё до мельчайшей детали. Он впитывал в себя эти правила, как губка, и всем телом трепетал от музыки, срываясь в танец. Живя в этом не только отточенным телом, но и мимикой, и горящим страстью сердцем.       Сейчас самую малость больно. Немного свербит где-то под сердцем. Чимин сдирает с себя маску и не может оторвать взгляда, Чонгук стоит позади него, совсем близко, и молчит. Зачем он его сюда привёл?       Чимин сейчас буквально умирает. В который раз воскресает и умирает, а сейчас даже слов нет, чтобы выразить накопившуюся горечь и желание кричать громко-громко.       Чонгук опускает взгляд на макушку омеги и чувствует его настроение, ощущает, как на языке теплится позабытый привкус яблок и как обволакивает собой аромат пионов. Он медленно разворачивает Чимина к себе, придерживая за плечи, и просит посмотреть на себя. Не с первого раза, но получает отклик, видя в медовых глазах живой блеск, которого так не хватает, он решается заговорить. Решается, потому что сейчас вновь и вновь даёт новую надежду, забирая на себя всю ответственность за произнесённые слова.       — Из-за твоего возраста ты уже не сможешь выступать на большой сцене, — слова режут без ножа, но Чимин слышит и понимает это всё прекрасно, — но ты можешь обучать детей, дарить им свою любовь к балету. Представь, сколько талантов ты сможешь выпустить в свет. И это я могу сказать с уверенностью, потому что ты был лучшим, тебя желали видеть на сцене, но твоя жизнь сложилась по-другому. Это ведь не повод всё бросить? Ты же хочешь этого? Ты бы был замечательным преподавателем.       Чонгук мягко, но крепко держит чужие плечи в поддержке, а Чимин смотрит. Нет, мечется взглядом по лицу, понимает и не понимает одновременно. Сердце в груди ухает тяжёлыми ударами, разгоняя сумасшедший жар по телу, щёки краснеют, а губы вдруг дрожат. Он смотрит и не верит в эти руки, эти тёмные бездонные глаза и в эту улыбку, не потому что «не правда», а потому что слишком. Просто слишком.       — От… Откуда ты знаешь, что я был лучшим? — Чимин произносит это шёпотом, словно боится спугнуть мелодию льющеюся из колонок в танцевальном зале за спиной.       В Чимина не очень верили. Балет — индустрия пираний, жестоких и грубых слов, болезненных взмахов, до крови, до хруста пальцев и растянутых связок. Там просто смотрели со стороны и хладнокровно оценивали, а желали лишь из собственных побуждений. Чем красивее, чем обнаженнее душа, тем съедобнее для людей, но даже так Чимин ощущал эйфорию. Он знал, что получит отклик от простой публики, а всё, что за занавесом, там и остаётся. А сейчас ему говорят те самые заветные слова, которые он так жаждал услышать. Даже супруг извергал из своего рта единственное и бесполезное: «Какой же ты замечательный. Мой. Мой. Мой!»       Откуда взялся такой, как Чон Чонгук? Почему он говорит о том, что в принципе знать не мог? И почему эти слова звучат так двойственно?       — Странно это всё… — Чимин вдруг произносит это со слабой, нервной улыбкой.       Раз, два, три…       «Я всегда хотел сделать тебя счастливым», — остаётся неозвученным. Потерянным и, возможно, ненужным.       Раз, два, три.       Чонгук никогда не задумывался о любви и не влюблялся, как это описывают. Немного неверно, немного сбивчиво и неразборчиво, но он слишком долго нёс в себе этот груз. В Чимина он не влюблён, Чимином он дышит, и боится он не их связи. Боится он себя и своих желаний. Альфа в нём жаждет совсем иного, и это пугает.       Чонгук всем своим существом рвётся к аромату яблок и расцвету пионов. Чонгук никогда не задумывался о любви, ведь она каждый раз разная. Чонгук желал оберегать и не отпускать.       Раз, два, три…       Он желал наказать.       Раз. Два. Три.

***

      Возвращение в дом проходит в полной тишине, Чимин уводит взгляд, чувствуется, что ему неловко, странно и немного страшно. Скорее по привычке — бояться того, что сильнее тебя и имеет власть. Но этот страх где-то на самой периферии застревает маленьким комком и Чимин не хочет этого чувствовать. Эта странная забота, слова, сказанные ранее — всё теперь выстраивается в цельную картинку. Чимин вдруг чувствует себя ещё более уязвлённо. Он останавливается в прихожей, не разувается и не раздевается, где-то позади Чон закрывает дверь и шуршит верхней одеждой, а затем наступает тишина.       Они оба так и замирают. Омега смотрит перед собой, ощущая на своём затылке тяжёлый взгляд, у Чона другого и не бывает, лишь в редких случаях. Почему-то, оставшись в этих стенах один на один, они чувствуют нечто другое.       — Чего ты хочешь, Чонгук? — голос омеги звучит слишком громко в тишине этих стен. Чонгук даже не сразу понимает смысл этого вопроса, поэтому ответа не следует, и Чимин разворачивается к нему. В лёгком полумраке прихожей лицо альфы выглядит безэмоциональным, почти пустым, и взгляд отстранённый, тёмный и непроглядный. Опять. Поэтому приходится повторить вопрос на более нервной ноте. — Чего ты хочешь от меня? Почему ты делаешь это всё?!       Чон поджимает губы, хмурится и даже тяжело вздыхает. Хочет просто обойти омегу, потому что разговор уже поднимался и ответ был дан на него, но отчего-то Чимину всё неймётся. Неужели он настолько зациклен на своем страхе? Как же глубоко оно въелось в него. Чимин успевает схватить альфу за руку выше локтя и припереть буквально к стене.       — Даже не смей говорить, что ничего, — он нервно дёргает уголок губы в ухмылке, и вот оно, то, что так упорно спит в омеге. Тихая власть, всеобъемлющая злоба на весь мир.       — Видеть в каждом альфе зло — как минимум расточительно, — Чонгук решает пойти навстречу, руку не одёргивает, приваливается лопатками на стену и смотрит сверху вниз в ожидании. — Я не собираюсь использовать твою благодарность. Не стану трогать твоё тело, как поступил бы любой другой на моём месте.       «Я лишь хотел сделать тебя счастливым».       Но этот секрет Чонгук хочет оставить для себя. Нет каких-либо сил прикасаться к Чимину, но есть силы смотреть со стороны и знать, что он в безопасности. Одержимость? Возможно, Чонгуку страшно. Страшно, что когда-нибудь он не сдержится и столь желанная душа окажется в его руках.       Чимин отступает так же неожиданно, как и наступил, взгляд медовых глаз отводит в сторону и опускает голову.       — Всё это кажется странным, — исповедь омеги приходится некстати, Чонгук на этих словах чувствует нарастающий дискомфорт. — Никто и никогда не поддерживал меня, не помогал. Я вырос в приюте, знать не знаю своих родителей. Я и не желал этого, привык, что совсем один, и я не встречал бескорыстной помощи. Эта жизнь научила меня платить за все блага, которые я получал, как бы ни было тяжело. Поэтому… прости. Прости меня. Я не слишком благодарен…       Внезапное прикосновение к волосам Чимина заставляет вздрогнуть, вздёрнуть голову и встретиться с чужим взглядом. Чонгук касается его осторожно, совершенно невинно и так безопасно, что хочется рассыпаться в прах и развеяться.       — Лучшая благодарность — если ты будешь счастливым, — звучит как настоящее признание, которое слетает с губ прежде, чем Чон обдумывает его смысл. А Чимин смотрит так преданно и ясно, что ладонь покалывает. Хочется коснуться его кожи, чуть ниже, к щеке, а затем к шее. Притянуть чуть ближе и отпечатать вздох на лбу между выкрашенными прядями. Но. Множество этих «но», поэтому альфа убирает ладонь и просто уходит в зал. — Мне нужно будет уйти на несколько часов. Поешь и отдохни, завтра будет тяжёлый день.       Вот на такой конечной ноте Чонгук уходит в свою комнату и запирается там. Это понятно по щёлкнувшему замку. Это впервые, когда он запирается у себя, видимо, чтобы избежать дальнейших разговоров. Чимин крутится из зала в кухню и обратно, зачем-то заваривает себе чай, так и не притронувшись к кружке. Оставляет недоеденный бутерброд, который встал колом во рту, и вновь возвращается в зал. Он чувствует себя так странно, почти необъяснимо, словно одурманен, а Чонгук всё не выходит.       Кусая губы и сминая пальцы, Чимин сидит на диване и даже подпрыгивает от внезапного шума. Чонгук выходит из спальни при полном параде, это второй раз, когда Чимин просто прилипает взглядом к его образу. Снова строгий костюм, чёрная рубашка и убранная, отросшая чёлка набок. Он выглядит величественно и совершенно иначе, напоминая о том, кто же на самом деле Чон Чонгук.       Чимин забывает, что хотел спросить.       — Мне нужно в город, меня не будет до ночи, — рапортует и на ходу накидывает на плечи пальто. Другой человек совершенно, и только у двери оборачивается, Чимин зачем-то следует по пятам и останавливается на пороге коридора. — Поешь и отдохни. В соседнем доме мои люди, ты в безопасности, поэтому ложись спокойно.       — Думаешь, он может знать, где я? — Чимину жизненно необходимо было задать этот вопрос. Чонгук улавливает нервозность, омега прячет пальцы в рукавах кофты, нервничает и покрывается ознобом. Это влияние Джонсока уже порядком раздражает Чона, любое упоминание об этом мужчине, и Чимин сам не свой, любой намек на его присутствие, и холод пробирает до костей. Что же творилось в их доме?       Альфа преодолевает расстояние между ними в пару шагов, омеге приходится задрать голову и вглядеться в чужие глаза.       — Как только ему в руки попадёт повестка, он не посмеет и пальцем прикоснуться к тебе. Пак любит свой бизнес и положение больше, чем свою одержимость, — под одержимостью Чонгук прозрачно намекает, о ком идёт речь. — А документ уже будет готов завтра к утру, тебе нужно перетерпеть эту ночь.       — А твои... м-м-м... дела, они не могут подождать? — тревожность в Чимине заложена практически с самого детства, но сейчас она особенно ядовита. Он так привык к присутствию альфы, к чувству защищённости на вытянутой руке, что сил нет терпеть.       Ощущение реальности приходит в тот момент, когда к щеке прикасается уже знакомая ладонь. От Чона пахнет мылом, одеколоном и самую малость мятой, Чимин судорожно вздыхает, потому что нервы ни к чёрту и озноб — его вечный спутник. Он чуть ли не преданным псом смотрит в тёмные омуты и даже не сразу понимает, когда увлажнённые холодные губы касаются его лба в лёгком, долгом поцелуе. А затем тёплое дыхание, и у Чимина вздрагивают ресницы, и сердце переворачивается с ног на голову.       Такой добрый жест, упоительный и мягкий. Хочется закрыть глаза, придвинуться ближе и услышать чужое сердцебиение под слоем рубашки, пиджака и пальто. А у Чона сердце оказывается таким большим, сложным и совсем недосягаемым. Этого недостаточно, Чимину до отчаяния мало той недоступной радости, что была под запретом. Касаться другого человека оказывается так приятно, волшебно, что любые волнительные мысли пулей вылетают из головы. Чимину много не надо, он голоден до чужого внимания и заботы. Ему сложно.       Чонгук отстраняется медленно, заглядывается на прикрытые веки и с титаническим трудом старается не коснуться чужих губ. Он лишь смотрит и шепчет:       — Я обещаю, всё будет хорошо, — на большее зариться нельзя.       Но Чимин думает иначе за них двоих. Чимин не хочет слушать правила нравственности, не хочет терпеть зуд изнутри, ему до боли в пальцах необходимо почувствовать хоть что-то помимо страха и невинной покорности. Чонгук одёргивает свою руку, когда омега резко открывает глаза, мягко обхватывает его лицо ладонями и тянется на самых носочках, чтобы достать желаемое.       Снова Чимин первый. Он успевает ровно в тот момент, когда альфа готов отступить и уйти.       Они синхронно выдыхают через нос, мягкий укус за нижнюю губу, и Чон приоткрывает губы, позволяя своей слабости ворваться внутрь. Чимин льнёт так близко, что даже через одежду можно ощутить его хрупкое телосложение и лёгкий озноб. Чонгук склоняется, зарываясь пятернёй в волосы на затылке омеги, и углубляет поцелуй, проталкиваясь языком глубже, поддевая омегу до дрожи в ногах.       Такой отзывчивый, немного властный, но тихий. Чимин растворяется снова, ему хочется ещё чуточку потянуть время, ему необходимо насладиться этим мгновением, чтобы было, о чём вспомнить. Они на мгновение отстраняются друг от друга, мягким чмоком касаются губ друг друга и снова тонут, углубляя поцелуй до нехватки воздуха и горячих выдохов.       Чонгук чувствует нарастающую волну в себе, он еле сдерживается, чтобы не сделать шаги в сторону зала, терпит покалывающее ощущение в ладонях, когда касается изгиба в пояснице омеги, и с тяжёлым желанием отстраняется от мягкости губ.       — Я должен идти, — на выдохе, и альфа нервно облизывает губы, а Чимин лишь кивает опьянённым взглядом.       Он будет тихим. Будет ждать и верить в лучшее, потому что его надежда зародилась в другом человеке. Подкупила и притянула слишком близко. Чимин оседает на пол, когда захлопывается входная дверь, и с осторожностью задевает пульсирующую кожу губ.       В этот раз поцелуй без глупого любопытства, в этот раз он другой настолько, что живот сводит и мешает дышать. Чимин глупо улыбается, смотрит на своё отражение и замечает, как сейчас горят его щёки.       Эти чувства у него впервые.

***

      За окном поздний вечер, а на часах стрелки перевалили за одиннадцать часов. Чимин открывает глаза слишком резко. Он какое-то мгновение смотрит на оконную раму, прислушивается, пока не понимает, что это стук в дверь. Омега приподнимается тяжело, низ живота скрутило в неприятном, тянущем спазме, он прикладывает ладонь и слегка надавливает, ощущая, как его немного отпускает.       Он осматривает зал и понимает, что в доме до сих пор один, на лбу испарина, а сердце в этот раз реагирует острее на тихий стук в дверь. Кто-то очень настойчиво пытается пробиться внутрь, и через мгновение звучит незнакомый голос: «Чонгук-а, открой, я знаю, ты дома! Я не уйду, пока ты не поговоришь со мной!»       Чимин кряхтит от боли, у него ещё безумно затекла левая рука, которая свисала с постели. Приходится встать с постели и тихо, насколько это возможно, пробраться к двери. Чимин заглядывает в глазок и как-то быстро узнаёт, кто там стоит. Чанук — очень давнее лицо, это его Чимин видел тогда на пляже. Омега выглядит самую малость нетрезвым, он опирается одной рукой на дверь, а другой продолжает стучать, и говорит на повышенных тонах.       У Чимина такое состояние, что хочется тишины и спать ещё несколько суток, а судя по настрою ночного гостя, это получится нескоро. Он щёлкает замком и дёргает легонько дверь на себя, совершенно не заботясь о том, как это выглядит со стороны.       — Ты? — Чанук выпрямляется, будто по щелчку пальцев преображается в лице, выражая бесконечную злобу, непонимание и отрицание.       — Ты время видел? Чонгука нет дома, зайди завтра, прошу, — Чимину больно, потому что спазм возвращается вновь, он выглядит таким потрёпанным, заспанным и слабым.       — Какого хера ты в доме Чона? — а ротик у этого омеги поганый. В тот вечер он был тихим, миловидным и удивительно покладистым.       Чимин поджимает губы, хочет хлопнуть дверью, но Чанук оказывается быстрее. Его трусит немного, и голос ломается на особенную грубость.       — Он всё же тебя трахнул?! А говорил, что между вами ничего нет! — Чимин хочет зажать уши, но омега выглядит разъярённым, пышущим глухой ревностью и злобой. — Хах, ты всё равно здесь ненадолго. Позови его, я знаю, что он дома.       Чимин морщится, набирается последних сил и пихает парнишку в грудь, выталкивая обратно на крыльцо.       — Завязывай, ты пьян! Я сказал, что его нет дома!       Чанук замирает, делает шаг назад и странно улыбается, хищно и злорадно. Словно и не пил вовсе, и не выкрикивал только что какую-то глупость. Чимин не хочет заострять на этом внимание, он пытается закрыть дверь и выдохнуть, а затем вернуться в свою постель и проспать до утра, сжавшись в позу эмбриона, но странная и размазанная тень перед глазами оказывается слишком близко, а за ней следует глухой удар.       Чимин даже не вскрикивает. Удар оглушающий, сонное и ещё некрепкое сознание покидает его тело, и он заваливается в бок, поддевая рукой крошечную статуэтку на тумбе у двери, куда Чонгук всегда клал ключи. А теперь там пусто. Статуэтка разбивается, а Чимин теряет связь с внешним видом.       Замечает лишь самодовольный оскал на губах чужеродного омеги и какую-то тень в чёрном совсем близко. Веки тяжелеют, и он проваливается в глухую пустоту.