Awake

Ему нельзя любить. Но что поделать, когда изнутри полыхают пожары?

      На часах стрелка останавливается на цифре пять, а вторая только завершает оборот, когда Чонгук выходит из машины. Личный шофёр безмолвно кивает и уезжает, оставляя его одного на фоне мрачной тишины дома. Чон поднимает взгляд, доставая ключи, и замирает, так и не сделав шага. Известие от его людей, которых он оставил неподалёку от дома, неприятно колотит изнутри раздражением, возрастающей злостью и желанием терзать всё, что может попасться на пути. И лучше бы никого здесь не было.       Дай Боже сил сдержать себя на месте.       На нижней ступеньке его крыльца сидит фигура, а рядом — двое альф. Вид у них виноватый, взгляд опущен, а рот поджат в напряжении. Потому что их босс крайне недоволен, и это чувствуется. Потому что тьма разрастается не только от пустующего дома, но и от горькой мяты с примесью ядовитой тьмы на дне ониксовых глаз.       Сгорблено, уткнувшись в собственные колени, под чутким надзором, но уже совершенно бесполезным. Чонгук щурится, вдыхает ровнее, по крайней мере, пытается. Он делает шаги навстречу, и фигура шевелится. Омега, даже в полумраке только-только восходящего рассвета видно его уставшее лицо, и слабая, но такая облегчённая улыбка. Словно он увидел своё спасение.       — Чонгук, — он буквально мурчит от удовольствия, подскакивает на ноги, льнёт к Чону, осторожно проходясь ладонями по плечам, обтянутым плотной шерстяной тканью пальто, и обнимает крепко за шею, устроившись в изгибе горячей кожи на шее. — Я так долго ждал тебя.       Как же отчаянно он игнорирует свою неминуемую погибель, как отчаянно не хочет дышать и видеть в чужих глазах злость. Ластится, умоляет безмолвно, но Чонгук не шевелится, не отвечает на объятья. Делает лишь шаг вперёд к дому, и только тогда омега отстраняется, слегка пошатнувшись.       Чанук остаётся на месте, разворачивается следом к крыльцу и отрешённо смотрит за действиями альфы.       Чонгук замирает, ручка поддаётся совсем легко, будто бы и не была заперта вовсе. Что-то неприятное крадётся по позвоночнику, а руки нервно толкают дверь. Он не включает свет, делает шаг и слышит хруст под ногами. В доме не пахнет пионами, в доме пахнет сквозняком и деревом. Взгляд цепляется за рассыпанные по полу осколки в свете рассвета, а голос за спиной вызывает озноб.       — Он уехал домой.       Раз. Два. Три.       — Я пришёл и помог ему уехать к его супругу, тебе больше не сто́ит влипать в неприятности, — голос омеги раздаётся совсем близко, он стоит прямо за спиной. — Ведь ты приютил чужое, а это наказуемо, разве можно быть таким опрометчивым, Чонгук-и?       Собственное имя действует как щелчок, неприятный, резкий, обрубающий любой здравый рассудок. Чонгук сгорает медленно, прикусывает щеку изнутри и медленно разворачивается, сжимая ладони в кулаки, только бы не сгореть и не сжечь эту душу перед собой.       — Что ты сделал? — приходится цедить слова с усилием, и без того чёрные ореолы буквально сжирают милое лицо, обрамленное шоколадными прядями одержимости. Подчинённые стоят на месте и, кажется, даже не дышат, будто бы притаились и ждут той самой бури. Знают: провинились, недоглядели, приняли образ омеги за дружеский визит и не обратили внимания. Только оправдания сейчас будут не к месту, а лишнее слово может и убить без замедления.       — Вернул на место, — Чанук улыбается кротко и неуверенно, потому что становится не по себе при виде такого взгляда, альфа никогда не позволял себе таких эмоций, Чанук в этом уверен. А встретив такую реакцию, неосознанно вздрагивает, но говорит, потому что Чонгук молчит в ответ: — У него ведь есть всё: любящий муж, положение и полный достаток. Есть семья, есть возможность иметь детей, а он просто взял и сбежал! Вскружил тебе голову, даже не подумав, какая это опасность для тебя и твоей территории может быть!       — «Всё», говоришь? — голос ровный. Тонкие губы альфы трогает улыбка, а взгляд всё такой же ледяной.       Чанук чуть ли не задыхается от негодования, его распирает, как мыльный пузырь, от несправедливости. Ведь Чонгук никогда и ни при каких обстоятельствах не останавливал своего выбора на ком-то конкретно. И это льстило. Ведь каждый омега, с которым Чон был так обходителен, находился под его покровительством, лёгким покровом заботы альфы, его высокого положения, чего так не хватало в их мире. Чонгук — идеал. А сейчас что-то не так. Чанук не может справиться, не может отрицать очевидной ярости в тёмных глазницах. Образ альфы на пороге дома выглядит пугающим, полумрак играет с воображением, и омега резко делает шаг назад.       — Ч-Чонгук… — на выдохе. Чанук хватает ртом воздух, когда Чон преодолевает расстояние между ними и грубо хватает его за шиворот, рывком затаскивает в дом и со всей силой придавливает к стене, выбивая весь дух из лёгких. Вместе с этим ударом за ними захлопывается дверь, погружая их во мрак. Лишь ровное дыхание альфы, грубые руки и боль в спине.       Тик-так. Наручные часы слышно так, будто этот звук был увеличен в несколько раз. Итак, грядёт настоящая буря.       — Тебе показать в красках, какая жизнь у этого омеги? — Чонгук шипит яростью, душит не физически. Он продавливает сильнее грудную клетку и грубо одёргивает за пряди назад. Чанук вскрикивает, отчаянно хватается за кисти рук альфы и загнанным зверьком широко раскрывает глаза в ужасе. — Твоё безумие и одержимость мной выйдет тебе боком, Чанук. Моё терпение имеет границы.       На этих словах омега дёргается что есть сил, но его уже волокут в зал и швыряют на пол. Несчастный и напуганный ударяется коленями и ладонями об пол, всхлип пропадает где-то в глотке. Потому что удар приходится по щеке, ближе к нижней части скулы. Сухая и горячая ладонь обжигает хуже огня, омега вскрикивает и заваливается набок. Страх опутывает с головы до пят, сердце вышибает грудные кости почти наизнанку. И только от осознания что происходит он наконец кричит. Получается обрывисто и хрипло, его пробивает насквозь болезненный и резкий рывок за руку, и тут же следует новый удар, но уже по другой стороне лица.       Чанук захлёбывается в накатывающей истерике, слёзы опаляют горящие щёки, а в контрасте холодные ладони жмутся к пульсирующей боли. Он в ужасе, как может, отползает назад, поднимает голову, дрожит и смотрит в глаза тому, кого теперь совершенно не узнаёт.       Чонгук останавливается, с трудом, но останавливается. Смотрит с высоты своего роста и дышит сквозь сжатые зубы.       — То, что ты считаешь удачей, — пустышка. Золотых омег не лелеют, как я это делал с тобой. С ними обходятся так, и это малое, что я тебе продемонстрировал, — альфа еле сдерживается, чтобы не повысить голос. Но дрожь есть, тихая, почти незаметная, но прошибает насквозь.       Чанук содрогается всем телом, когда Чон присаживается перед ним и задирает его лицо выше, придерживая грубо, с силой за щёки. И говорит с мертвецким спокойствием, вколачивая каждое слово в эту очаровательно наивную головку.       — Они — лишь товар, дорогой и красивый. Их насилуют, держат поблизости и используют как мясо: жрут и не давятся, — омега мечется взглядом по чужому лицу и нервно выдыхает, — а ты, кажется, забыл, что я не принадлежу тебе. Твоя одержимость перешла все границы. Что же мне сейчас сделать, Чанук?       — П-по… жалуйста… — омега наконец-то разлепляет влажные от слёз губы и в панике быстро качает головой, пытаясь вырваться из горячих рук.       — Говори, что произошло, и я подумаю над твоим «пожалуйста», — в голосе непоколебимая сталь, а пальцы лишь сильнее сдавливают, задевая пульсирующую боль.       — Я… — всхлип и нервный мандраж при виде тёмной бездны перед собой, — пришёл… к Чимину… помог людям Пака попасть в дом… он легко открыл дверь, потому что я спрашивал о тебе… Они сказали, что тебя не тронут, что не развяжут войну территорий… я х-хотел как лучше… Я ведь люблю тебя… Ч-Чонгук… люблю… так сильно…       Люблю. Хочу. Обладать. Только. Тобой. Вот что значат эти чувства, которые скручивают в воронку и выворачивают наизнанку. Кто-то справляется, а кто-то обрастает жадностью и слепой одержимостью. Чонгук знает. А признание действует в точности да наоборот.       Альфа резко убирает руку от лица, поднимается на ноги и смотрит так пронзительно и болезненно, от чего хочется сжаться в комочек.       — Ты заставил меня перейти черту. Запретную черту, — альфа опускает руки и нервно дёргает кистями рук. — Я знаю, каково это любить, — странная улыбка трогает уголки губ, — безответно. Так что выживешь. А теперь проваливай.       Чанук давится истерикой, прижимая ладони ко рту, и будто бы задыхается, а внутренности затягивает в ту самую воронку. И без того в груди горит пламя, а теперь стало совсем душно и невыносимо. Этих слов не хотелось слышать.       — Проваливай! Сейчас же! — альфа срывается на крик. Омега запинается, поднимается с трудом на ватных ногах и почти на ощупь находит дорогу к двери, вылетая из душного дома с бешеным биением сердца.       Раз. Два. Три…       Чонгук закрывает глаза, шипит сквозь зубы и жмурится до прыгающих кругов под веками. Дышать становится невыносимо тяжело. Он бьёт трижды ребром ладони по виску, сторонняя боль приводит в чувство, слабо, но это помогает развернуться и упереться ладонями в спинку дивана.       Он пуст. Чимина здесь словно и не было. Ворох одеял, импровизированный и скудный защитный кокон, пропал вместе с омегой. Чонгук не хочет думать о том, что может быть дальше, сейчас ему нужно успокоится и с холодной головой действовать дальше.       Раз, два, три…       Вдох и выдох, ему необходимо успокоиться. В дрожащей ладони мобильник и такой до жадности необходимый контакт. Хёнбин — единственный, кто вытаскивает его из пропасти и может уберечь в этот раз. Чонгук обязан доверять ему, а себе ни в коем случае.       Потому что за дорогое сердцу он может растерзать и не подавиться. Ему нельзя любить. Но что поделать, когда изнутри полыхают пожары?

***

      Шелест дождя. Такой умиротворённый, мягкий и холодящий нутро приятный аромат влаги. Где-то здесь приоткрыто окно, ласковый тёплый ветерок целует бархатную кожу щёк, поддевает мягкую ладонь, отчего пальцы вздрагивают. Тело тонет в мягкости, в знакомых ароматах двух людей.       Чимину тяжело приоткрыть глаза, сначала его обжигает тянущая боль в виске, а затем рукам становится сложно двигаться — они будто онемели. Тяжело вздохнув, омега хмурится, трётся лбом об угол подушки и сдавленно мычит, подгибает ноги ближе к животу и елозит руками, ощущая особенный дискомфорт на кистях. Веки не слушаются, внизу, между ног, влажно, а затухающий аромат мяты почти не ощутим. Омега сглатывает комок в пересушенном горле и не совсем понимает, что происходит. Живот тянет, тело тяжёлое и не слушается совсем.       В конце концов замерев в позе эмбриона, Чимин резко разлепляет глаза и слепнет от яркого света. Память услужливо подкидывает вчерашний вечер: Чонгук уходит, и Чимин готовится ко сну. Стук в дверь посреди ночи и расплывчатое лицо другого омеги. Потом странная улыбка и тень, а затем оглушающая боль и темнота.       Чимин пытается приподняться, глухо мычит от боли и переводит мутный взгляд с раскрытого окна нараспашку в центр комнаты.       Сердце пропускает несколько ударов и намертво застревает где-то между рёбрами, не давая даже выдохнуть. Его кошмар восседает в кресле с раскрытой бутылкой вина, пьёт прямо из горла, растеряв всю приевшуюся аристократичность. Джонсок смотрит в упор, даже когда делает ещё два глотка, а затем шумно опускает бутылку на столик, и только на этом звоне Чимин вздрагивает. Боится даже моргнуть, думает, что это всего лишь очередной кошмар.       Кошмар ведь? Вот он сейчас проснётся.       Раз, два, три!       Омега жмурится с силой, открывает глаза и видит, что альфа становится ближе. Чимина холодит от нарастающего ужаса, он садится на колени, хочет соскочить с постели, но связанные руки и слабость в теле лишь мешают. Он неуклюже заваливается на бок, барахтается как рыба на суше, путаясь в одеялах, и только сейчас осознаёт, что это его постельное из дома Чонгука.       Чонгук… Отчаянно и безответно.       Чимин мечется, Джонсок неспеша подходит ближе к постели с нечитаемым выражением на лице. Вот почему он не понял, что находится в другом месте, его окружали знакомые запахи, его окружало обманчивое присутствие другого альфы.       — Мой мальчик, — передёргивает отвращением, и лопатки жмутся к изголовью кровати, когда матрас проседает под чужим весом. Джонсок всё ближе, хуже смерти, хуже. — Как же так? Как же так получилось, что ты вновь сбежал от меня?       Чимин каменеет, подбирает ноги и жмёт связанные руки к груди, желает превратиться в крошечную точку и провалиться сквозь землю. Испариться. Исчезнуть. И только сейчас он замечает ещё присутствующего в этой комнате. Виен сидит в углу, по обе стороны от него двое охранников. Виен привязан к стулу и смотрит в их сторону, один из громил старательно держит его за волосы, чтобы смотрел и не смел закрывать глаза. Джонсок исполняет обещания. Всегда.       Пак плотоядно улыбается, когда замечает, куда смотрит омега, он доволен. Более чем. Цепко ухватившись за больную лодыжку, он рывком тянет на себя Чимина, а тот и писк даже не выдаёт. Лишь уничтожающим, потемневшим карим взглядом вперивается в его лицо, оказавшись под альфой. Мужчина мычит удовлетворённо, тянет носом воздух, одним движением раздвигает колени омеги и задирает связанные руки над головой.       — Не трогай меня! — Чимин со всей накопившейся яростью и страхом кричит, извиваясь в противных чужих руках, которые так и не смогли стать родными спустя годы.       — Но ты мой, — альфа улыбается, льнёт кончиком носа к шее омеги и медленно тянет аромат в себя, ведя дорожку до ключиц. — Ты принадлежишь мне и перед Богом, и перед народом. Почему же сопротивляешься? Скажи мне, — его свободная ладонь медленно огибает талию и под толстовку, пахнущую чужим, ныряет, сжимая её в кулаке, — когда ты успел стать шлюхой? Мой изящный мальчик, м?       — Пошёл ты к чёрту, ублюдок! — омега рычит, скалится. Пытается вырваться, извивается от любого прикосновения к коже и медленно сгорает от накатившего ужаса.       — Ты течёшь как сука, вот твоя природа, шлюха. Перед ним так же извивался? — с каждым произнесённым словом альфа дёргает одежду, пытаясь содрать её с тела Чимина. А хрупкая жертва природы отчаянно бьётся в персональной агонии, срываясь в сумасшедшем крике.       — Пожалуйста! Не трогай меня! Не трогай, не трогай, не трогай! — миллионы тон «прошу» безумным и хриплым шёпотом срывается с губ, содрогаясь в безумной судороге нарастающей паники. Руки болят, гудят от отлившего потока крови, от сильной хватки, но всё, что у Чимина есть, — это лишь его боль, страх, хрупкое тело и полная беззащитность перед зверем.       Тело помнит всё.       Виен привстает, дёргается на стуле, но крепкие и колючие пальцы на плечах пришпоривают на место. Смотреть и слушать нет никаких сил. Он снова бесполезен для этого ребёнка. Хрупкого и чистого как лунный свет ангела. Он ничего не может сделать, если только кричать в ответ и просить той самой глупой свободы. Если бы можно было быть услышанным. Хотя бы один чёртов раз. Боже, хотя бы раз. Но небеса глухие, спасения нет в этом сером рассвете.       А сердце сводит в судороге.       — Чего тебе не хватало?! — альфа рычит безумно, сжимает ладонь на шее, вдавливая беспощадно в мягкий матрас и топя в нежной, но холодной ткани, ловя с губ хриплый вскрик. — Я делал ради тебя всё! Женился на тебе, чего не делают другие! Давал тебе все условия, а ты что в ответ?! — в медовых глазах океаны пролитых годами слёз, а потрескавшиеся губы жалко хватают остатки воздуха. — Тебе всё было не так! Ни моя благосклонность, ни моя сила! Ты ничего не принимал, так что тебе не хватает?!       Слишком много крика.       Чимин задыхается, мир плывёт перед глазами. Ухватившись пальцами за пиджак на груди альфы, он бормочет и хрипит из последних сил всё, что у него ещё есть:       — Я. Не. Люблю. Тебя…       У Джонсока другая сторона одержимости. По всем аспектам неверная. А бывает ли одержимость правильной? Всё не то. Всё в корне неверно. Ладони как-то сами собой разжимаются. Сила над слабостью почему-то вдруг не выглядит более благородно, смешавшись с липкой грязью. Джонсок слышать этих слов не хотел. Никогда. Чимин не говорил этого никогда. Он молчал, противился и никогда об этом не говорил. А говорил ли об этом сам Пак? Произносил ли он что-то подобное? А зачем?       Альфа смотрит за судорожными попытками надышаться.       — Почему? — этот неуместный вопрос встаёт колом. Нависает грубой тучей. Омега всё ещё дрожит, прижимает собственные руки к горлу, боясь повторения, и смотрит так, будто перед ним не человек, а чума.       — Я, — сипло и еле слышно, — не просил этого всего… Мне… Мне не нужна была чья-либо благосклонность… я не хотел жениться. Не хотел… всё, чего я желал, — это балет. Сцену, людей и их чувства, ничего больше. — Слова даются с трудом, горло болит, а говорить нет сил, потому что мир плывёт. Чимин судорожно набирает воздуха в лёгкие и впервые замечает на лице Пака гримасу боли. Этот мужчина вдруг оказался уязвлён, и Чимин совершенно не знает, что ожидать теперь. Этих эмоции он не видел и не знает.       — Я бы подарил тебе это всё, не противься ты так и не зли меня, — голос альфы становится твёрже, и омега сжимается инстинктивно.       Можно ли сказать, что это первый их почти полноценный диалог, где альфа позволяет отвечать?       — Мне не нужны эти подачки…       — Гордость, — губы альфы трогает грубая ухмылка и тут же пропадает, потому что Чимин качает головой, слабо, но качает.       — Нет, вовсе нет… Я хотел попытаться добиться всего сам. Хотел пройти этот путь самостоятельно, даже если бы было трудно. Это то, чего я желал всем сердцем. Это то, что я люблю… и то, что ты разрушил.       Джонсок опускает голову, замирает на короткое мгновение, а Чимин не дышит вовсе, потому что страшно. Возможно, это его последние секунды? Ведь альфа никогда не был сдержан. Вдруг сейчас прямо здесь всё и закончится?       Чимину до болезненных спазмов хочется оказаться в другом месте и видеть перед собой те самые яркие и тихие дни, что у него были. Слышать тихий голос Чжису, любоваться украдкой налитую солнечными лучами улицу, чувствовать мерное дыхание Чонгука во сне, когда Чимин позволял себе заглядывать в его комнату. Получать то тепло без прикосновений. Ему до воя в сердце хочется оказаться в другом месте и с другим человеком.       Чимин ничего не знал о влюблённости и тех мимолётных скачков сердца, пока не увидел обратную сторону людей. Пока не почувствовал то самое заветное тепло в руках, к которым тянуло неосознанно. Слёзы осознания отдают горячим потоком, он жмурится и сжимается в комочек, когда Джонсок слезает с него и встаёт рядом с постелью. Вот так, спокойно, а Чимин умирает и воскресает раз за разом, обливаясь жалостью к себе.       Чимин до боли в груди хочет оказаться не здесь, а там. С другим.       — Отпусти меня… умоляю… — это впервые, когда мольба отдаёт отчаянным воем. Впервые, когда приходится не кричать в ярости, а умолять от безысходности.       Джонсок смотрит, не моргая, на сжавшийся комок нервов с отсутствующим выражением на лице. Сквозь и где-то не здесь. Мужчина разрывается в своей привычной власти и жадности. Ему не обладать этой душой, что бы он ни делал. Потому что ничего другого, как внушать страх и вбивать боль, он не умеет. Он умеет только подкармливать своё эго.       — Господин Пак, — ровный голос прислуги нарушает хрупкую тишину, и мужчина тяжело поднимает взгляд. — Там внизу вас ждёт Чон Хёнбин. Мне попросить его зайти в другой раз?       Альфа прокручивает в голове знакомое имя, задумчиво хмурится и медленно поднимает взгляд. Конечно же. Как он мог забыть об этом имени — борец за права омег, недавно оперившийся и набравший власть омега, не без покровителя, конечно же. Пак бросает быстрый взгляд на Чимина.       — Приведи себя в порядок и спускайся, — очередной приказ, и Чимин не хочет ничего слышать, собирается противиться и разочароваться в той самой спасительной соломинке, что ждёт его внизу, но следующие слова альфы заставляют замереть и прислушаться. — Переоденься и спускайся, пока я в хорошем расположении духа, или мне придётся уже по другому вести себя, и теперь под раздачу уже попадётся твой прекрасный дружок Виен. А ты, — он обращается уже к прислуге, — попроси подождать нашего раннего гостя.       — Да, господин.       Джонсок уходит к себе сменить костюм и через пять минут уже спускается в хол. Совершенно собранный, словно и не было ничего.       — Утро доброе, чем обязан столь неожиданному визиту? — Пак останавливается в паре шагов от омеги, который выглядит угрюмо и напряжённо, протягивает тому ладонь и получает в ответ сухое рукопожатие. Он прекрасно понимает, для чего здесь этот омега, и узнает конверт в его руках. Надо же, лично решил передать? И заодно проведать обстановку?       — Доброе утро, мистер Пак, если его можно таковым назвать, — Хёнбин, совершенно не стесняясь, демонстрирует своё недовольство, и Джонсок не сдерживается от краткой ухмылки. — Мой подзащитный, Пак Чимин, ваш супруг, этой ночью пропал. И я смею предположить, что он у Вас. Судя по тому заявлению, что он мне предоставил.       — Вообще-то, — открытая усмешка, — он сбежал от меня, тоже без спроса.       — И Вам, и мне прекрасно известны причины, почему и от чего он бежал, — Хёнбин скупо зеркалит подобие улыбки, сдерживая себя в рамках.       — Разве? — мужчина продолжает насмехаться, он обходит омегу и опускается на диван, жестом приглашая сесть гостя напротив. — Как показывает практика, у супругов могут быть тяжёлые времена, и Вы лучше меня об этом знаете, — Джонсок колючим взглядом следит за каждым шагом омеги, пока тот опускается на приглашённое место. — Мало приятного в том, чтобы обнаружить своего мужа в обществе чужого альфы, я должен был закрыть на это глаза?       Хёнбин поднимает взгляд медленно, проводит пальцами по мягкой обивке дивана и закидывает ногу на ногу.       — Вы не можете утверждать наверняка: измена это или попытка обрести защиту.       — Как и Вы, поверив на слово сбежавшему омеги.       Хёнбин решает смолчать на такой выпад, ему ни в коем случае нельзя выдать свою осведомлённость и веское доказательство, а упрёк со стороны Пака об измене супруга уже не выглядит таким важным.       — Я хочу увидеть своего подзащитного.       — Конечно, — альфа будто вспоминает о чём-то важном, поднимается с места и жестом указывает прислуге приготовить чай. — Я потороплю его.       Чимин через «не могу» и «не хочу» натягивает на себя свитер, тёплую кофту, оседает на кровать, пока прислуга выносит его старую одежду, и сильно вздрагивает, когда дверь открывается в спальню.       — Ты уже должен быть внизу, — Джонсок на грани очередной вспышки гнева, слащавые улыбки и воспитанность хозяина как вышибло из него.       Чимин вздрагивает и поджимает губы, глухо промычав, когда альфа грубо хватает его за предплечье и тянет на себя, поднимая тем самым на ноги. И шипит, словно змей, у самого лица:       — Сейчас ты спустишься вниз, скажешь, что останешься со мной до суда, а если нет, — Пак ухмыляется и свободной рукой медленно с тянущим жестом оттягивает волосы омеги назад, — я передумаю отпускать твоего дорогого Виена. Я тут подумал, что могу спокойно его уволить и отпустить на все четыре стороны, но только если ты будешь послушным мальчиком.       Чимин мечется взглядом по лицу супруга и тяжело проглатывает ком в горле.       — Не слышу согласия, — Джонсок опускает взгляд на губы омеги и сжимает крепче ладонь на волосах.       — Я понял, — в медовых глазах смирение, и веки закрываются, когда его выпускают из душных объятий.       — Умница. Пойдём.       Чимин делает глубокий вдох и идёт первым, поборов лёгкое головокружение и слабость в ногах. Когда они спускаются на первый этаж, в Чимине просыпается адское желание сорваться на бег и вжаться в знакомого омегу, но приходится идти с прямой спиной, чувствуя прикосновение к своей ладони. Пак совсем близко, изображает примирение и снова скалится в своей ухмылке. От неё тошнит.       — Чимин, — Хёнбин подскакивает со своего места, мечется в паническом взгляде, теряя любое спокойствие. Исследует так, будто бы вот-вот что-то увидит, зацепится и сможет вытащить из чужих лап. Но там нет ничего. Новая светлая одежда, скрывающая большую часть кожи, и только бледность омеги выдаёт его подавленное состояние.       — Здравствуйте, — Чимин опускает голову в приветственном жесте, пытается высвободить ладонь, но его уже легко тянут следом, и приходится опуститься рядом с альфой на диван. — Дата назначена, ведь так?       Хёнбин хмурится, чувствует так, будто бы в этом вопросе заложена та самая крупица надежды.       — Через четыре дня, — омега кожей ощущает, как сгущается атмосфера между ними, но Чимин на эти слова вдруг облегчённо улыбается. Даже голову приподнимает и смотрит так, словно сейчас произошло нечто прекрасное.       — Хорошо, — улыбка облегчения с выдохом. У Хёнбина мурашки по телу от этой обречённости в медовом взгляде и хрустальной улыбке.       — Думаю, Вы увидели и услышали всё, что хотели. Вам пора, — альфа поднимается на ноги и указывает упрямо на выход. Старший омега бросает ещё раз взгляд на Чимина, с морем недосказанных вопросов, отрывая от себя несуществующие, протянутые в немой помощи руки, отворачивается и идёт к двери.       Чимин сидит всё ещё прямо, сложив руки перед собой, и дышит через раз. В доме становится тихо, светло от утреннего яркого солнца в широких окнах и холодно.       — Ты проиграешь, Чимин, — альфа останавливается в пару шагов от омеги, выпроводив гостя. — Что у тебя есть, кроме слов и сошедших синяков. Не думаешь просто забрать заявление?       Чимин сидит прямо, смотрит перед собой и не видит ничего, кроме светлого пятна от светлых стен особняка.       — Ненавижу, — на грани слышимости.       Губы мужчины расплываются в плотоядной улыбке. Он уверен в своей победе как никогда. Он раздавит эту букашку с позором.       Четыре дня потерпеть. Что эти дни по сравнению с тем, сколько он терпел? Всего лишь четыре. Один, два, три и четыре. Всего лишь.       — Я уеду по делам, а ты пока приготовься исполнить свой долг, — Пак подходит ближе и осторожно касается подбородка омеги. Приподнимает его лицо и заглядывает в глаза, которые смотрят на него с уже знакомой ноткой ненависти. — Нет причин держать тебя рядом, ты приносишь мне лишь убытки и нервируешь меня. Но после суда, если ты понесёшь от меня, я отпущу тебя. Так что в твоих интересах мне угодить. Как думаешь, щедрое предложение?       — Никогда этого не будет, — цедит омега в ответ, чем вызывает лишь очередную усмешку.       — О не-е-ет, будет. Я нашёл все твои заначки с противозачаточными, поверь, все. И теперь ты не отвертишься. Думаю, не стоит говорить, в каком я был гневе? — альфа надавливает на кожу щёк грубее. — Ты водил меня за нос столько лет, но не беспокойся, с твоим доктором я уже поговорил по-другому, и помощи тебе просить больше не у кого.       Джонсок опускает руку и просто уходит. Чимин всё ещё сидит, не шелохнувшись. И, поджав губы, сжав крепко-крепко кулаки на коленях, смотрит куда-то перед собой, пока сердце глухо отбивает свои удары.       Четыре дня кажутся худшей пыткой.

***

      Из памяти хочется стереть любое упоминание о тёмных непослушных кудрях. О взгляде темнее той непроглядной ночи за окном. О тихом голосе и дыхании.       Сгорая в чужих ладонях, которые никогда ещё прежде не были такими нежными, Чимин проклинает свою природу. Вцепившись мёртвой хваткой в деревянный подголовник постели, он отсчитывает секунды по кругу. Жмурится и дышит через раз, сжимаясь от отвращения к себе и к фигуре за спиной. Вжимаясь лицом во влажную подушку, он хочет кричать во всё горло от ненависти ко всему белому свету и не чувствовать в себе чужого и мерзкого альфу. Но тело реагирует, поддаётся фальшивой ласке, а разум отчаянно желает отделиться.       Липко. Холодно. Мерзко с примесью хриплого удовлетворённого голоса над ухом и сжимающих пальцев на коже. Чимин сгорает дотла.       Стоя у зеркала в ванной с трясущимися руками, он смотрит на себя, не моргая. Каждый раз как обряд. Как только Джонсок засыпает, Чимин скрывается в ванной и со всей яростью раздирает кожу ногтями до красных полос под струями горячего душа. Раз за разом. В попытке отмыться, чтобы посмотреть на своё отражение как на нечто инородное.       Взгляд всегда цепляется за отросшие светлые корни, которые так ненавязчиво напоминают о том, кем является Чимин для общества. Что чувствуют подобные ему? Так же им плохо? Он хотел бы знать. Чувствовали ли они хотя бы раз то, что чувствует он сам? Сравнивали ли, какой бы могла быть их жизнь, не будь они такими «другими»? Чимин сравнивает, каждый чёртов раз сравнивает.       «Мне жаль, что такое чудо используется не в лучшем свете…», — именно эти слова он услышал в первый день их знакомства?       Тёмные пряди теряют свой цвет быстро. Идея вернуться в свой цвет приходит спонтанно, где-то на второй день. Уверенность в себе колеблется от плохо до хорошо. Нестабильное состояние организма в течку. Шатает так, будто весь мир здесь и сейчас штормит из стороны в сторону. Пальцы зарываются в волосы вместе с перекисью, кожу неприятно покалывает, но это не совсем то, что тревожит на самом деле.       Опустив испачканные руки и ухватившись за края раковины, Чимин смотрит на себя прожигающим, потемневшим взглядом.       Эти четыре дня кажутся вечностью.

***

      Омега давно не выезжал в столицу. Смотря в окно с заднего сидения, бок о бок с Паком, он не сводит взгляда с пёстрых видов огромных улиц. Состояние истерзанного тела пульсацией отдаёт где-то в висках, а кожу ладони неприятно покалывает от лёгких поцелуев чужих губ. Чимин переводит взгляд на довольного альфу и смотрит на него словно на призрака, а Джонсок и рад. Ведь его омега и слова ему против не вставил за эти дни. А тем более перед предстоящим судом нужно показать свою благосклонность и доброту. Чимина почему-то это даже забавляет.       «Ты проиграешь, Чимин…», — как он запоёт, когда увидит нечто другое? Чимин хочет это видеть во всей красе. Уже совсем не страшно.       — Ты сказал, что отпустишь Виена, — омега переводит взгляд на их шофера. Видно, как альфа сжимает губы и выворачивает руль, а Джонсок нервно сжимает пальцы супруга. Ведь всё так было складно.       — Сегодня у него последний рабочий день, — нехотя отзывается Пак, а Чимин тут же высвобождает ладонь.       — Хорошо.       Это весь их диалог, потому что машина останавливается у здания суда. Людей слишком много. Что случайно прохожих вдоль улиц, что журналистов, скопившихся у входа. Конечно же, первый суд такой пары и громкого имени Паков вызовет много любопытных ртов и глаз. Им приходится выйти под охраной, потому что журналисты, как мухи, слетаются разом, следуют попятам, засыпав их вопросами.       Чимин улавливает лишь обрывки фраз, когда чувствует лёгкое прикосновение к своей руке. Он задирает голову и, словно обретя крылья, льнёт к тёплому боку Хёнбина, который тут же перехватывает его и уводит в здание, оставив Джонсока с его адвокатом, даже не удосужившись на короткое приветствие. А альфа и вовсе не обеспокоен, он выглядит уверенным в своей победе, поэтому просто провожает их взглядом.       Они закрываются в каком-то крошечном кабинете, и Чимин тут же чувствует тёплые и мягкие ладони на своём лице. Хёнбин позволяет себе вольность: он осматривает омегу пристально и осторожно.       — Боже, Чимин, как ты? — его шёпот наполнен тревогой.       А младший омега вдруг облегчённо улыбается и позволяет себя вертеть из стороны в сторону. Так тепло и необъяснимо хорошо.       — Всё нормально, он не бил меня, это было бы глупо с его стороны.       Хёнбин замирает и вдруг, самую малость, неуклюже сгребает омегу в объятья, а Чимин выдыхает и тянет с новой силой аромат старшего.       — Я думал, с ума сойду от волнения, — шепчет омега и затем быстро отстраняется, заглядывая в глаза младшего. — Послушай, Пак собирается давить тем, что ты якобы ему изменял и не один раз. У него есть фото, где ты с Виеном в особняке, и парочка с Чонгуком, что не есть хорошо. Это, конечно, обычные кадры, где вы стоите рядом, но обычно даже такой тупости могут верить, но у нас есть значимый козырь, ты готов?       Упоминание о Чонгуке вышибает все остальные слова. Чимин вдруг осознаёт, что так давно не слышал этого имени.       — Готов, — кивает и нервно облизывает губы, — а как там Чонгук?       Хёнбин оборачивается, когда тянется за своим чемоданчиком, и вновь заглядывает в глаза омеги.       — Как тебе сказать, — он нервно хихикает и пожимает плечами, — собирался спалить все ваши загородные домишки в поисках тебя. И это я ещё приуменьшил.       Чимин на мгновение замирает.       Это ведь не должно было прозвучать так… приятно? Но разбираться нет времени: Чимину не дают времени переварить полученную информацию, потому что Хёнбин на это лишь загадочно улыбается и тут же выводит его из кабинета. Они идут по коридору на второй этаж, откуда уже слышится рой голосов. Слушателей будет много.       Чимин по указанию старшего остаётся у дальней двери в зал суда, пока тот уходит в сторону адвоката Пака и судьи. Пробежавшись беглым взглядом по прибывшим, Чимин ловит знакомый профиль. Где-то под самой ложечкой посасывает от волнения. Острый и строгий профиль, тёмные волосы собраны в причёску, оголяя высокий лоб, и знакомый до непривычки строгий костюм.       Чонгук стоит в самом эпицентре толпы, которая постепенно под затихающие голоса пропадает в зале, и тревожно становится только потому, что он нос к носу стоит с Джонсоком.       Чимин не услышит их, как бы не желал, потому что Хёнбин уже возвращается и уводит его в ту самую дверь, в другую часть зала, чтобы приготовиться к выходу. Это не ускользает от взгляда Пака.       — Не ожидал увидеть и Вас, — альфа с любопытством оглядывает беспристрастное лицо Чона.       — Здесь много присутствующих, оглянитесь, вдруг ещё кого-то из знакомых увидите, — бросает в ответ Чонгук, обойдя старшего альфу и направляясь уже следом за остальными.       Попытка спровоцировать в совершенстве увенчалась провалом.       Чонгук садится в самом последнем ряду, ближе к углу, желая остаться незамеченным. Ему бы только украдкой подглядеть за омегой и выдохнуть. Потому что мысли за эти дни были худшими, какими бы абсурдными они не являлись. Ещё и инцидент с Чануком выходил за все рамки, ему так и не довелось даже поговорить с омегой. А что бы он сказал? Только хуже бы сделал, будучи в не совсем стабильном состоянии.       Голоса стихают, и зал погружается в полную тишину, когда Судья присаживается на своё место и объявляет об открытии заседания. Проходит стандартная процедура без наличия свидетелей, только после этого первым приглашают в зал альфу, и он произносит клятву.       Как же прекрасно он обрисовывает их совместную жизнь, на языке свербит от омерзения. Джонсок уверен в своей победе и, скорее всего, уже вырисовывает в своей голове падение омеги на публике. Чонгук окидывает медленным взглядом лица присутствующих. Молчаливые, безликие люди, где большинство присутствующих — это простые омеги, немного бет и редкие кадры альф. Некоторых из них Чонгук узнает, и не хочется верить в то, что они здесь за такой же потехой.       Пак заканчивает свой рассказ, приправляя всё тем бессмысленным героизмом и заботой о безродной сиротке, которая могла с ним так жестоко обойтись и довести дело до суда его, довольно важную фигуру в верхах.       Ещё бы побольше артистизма, и Чонгук поднялся на ноги и поаплодировал бы. На омеге и живого места не было — как сейчас помнит Чон, — после того инцидента в спальне. Он даже прикасаться боялся, чтобы не задеть и не напомнить о том, что это место до сих пор болит.       Чонгук осторожно ёрзает на своём стуле и прикусывает нервно нижнюю губу, когда в зал приглашают Пак Чимина. Он буквально вгрызается взглядом в хрупкую фигуру в чёрном, провожает до трибуны, и зал становится слишком душным.       Чимина одолевает дикий мандраж, и, чтобы хоть что-то почувствовать физически, он хватается за края стойки до побелевших кончиков пальцев. Бегло осмотрев зал, он останавливает своё внимание на акуле — адвокате Пака. Тот улыбается по-доброму, почти по-отечески, выстроив уйму ненужных и уклончивых вопросов в адрес Чимина, чтобы припугнуть, надавить и заставить от страха потерять возможность говорить.       Но Чимина это не пугает, не в этот раз. Он чувствует на себе встревоженный, но ободряющий взгляд Хёнбина, и этого более чем достаточно, даже когда экран загорается и демонстрирует присутствующим несколько кадров, где он в особняке держит руку Виена в саду и улыбается так мягко и открыто. И даже тогда, когда видит себя рядом с Чонгуком, они в тот день с альфой вернулись из поздней поездки, и кто бы мог предположить, что их в эту секунду снимают. Чимин сам тогда попросил съездить к морю, потеряв любой страх, и Чонгук не смог отказать. Ведь это были первые шаги к преодолению собственного страха, и Чимин вдруг ясно смотрит на адвоката.       — Вы утверждали, что верны своему супругу, но как Вы объясните присутствие этих двух альф в своей жизни? — тот упивается собой, а Чимину вдруг становится легче.       — А что Вы видите на этих кадрах?       Вопрос повисает в воздухе. Адвокат Ким нелепо приоткрывает рот, чтобы выкрутить очередной выпад, Судья молчит, он вообще ни слова не сказал за всё заседание, лишь внимательно разглядывал людей, выслушивая длинные речи.       — В наше время недопустимо омегам выставлять себя на всеобщее обозрение, такие кадры неоднозначны, так же, как и Ваше обвинение в том, что мой подзащитный избивал Вас, — находит нужные слова змея. — На этих кадрах очевидна связь с другими, что не сказать о ваших обвинениях. Насколько я вижу, и при обследовании, — он заглядывает в бумаги на столе, — доктором, Вы в полном здравии, мистер Пак.       — Может быть, стоит тогда предоставить доказательства? — Чимин выдерживает пытливый взгляд супруга, когда смотрит на него в упор.       — И что же Вы можете предъявить? — мужчина изгибает вопросительно бровь и перекидывается коротким взглядом с озадаченным Джонсоком.       — Ваша честь, позволите? — Хёнбин поднимается на ноги с папкой в руках.       Судья лишь кивает и немного подаётся в сторону экрана, ожидая. Чимин старается дышать ровнее, кажется, что эти секунды растягиваются в часы, а выстоять оказывается непосильной ношей. Он зачем-то мечется взглядом по залу, буквально все взгляды сейчас прикованы к Хёнбину и тёмному экрану, но только один взгляд непроглядной тьмы смотрит на него в упор.       У Чимина привычка сидеть прямо, и сейчас спина болит невыносимо. Чонгук смотрит прямо на него с беспристрастным лицом. Он же не будет смотреть? Чимин не хочет, чтобы он смотрел. Слышать можно, но только не смотри. Пожалуйста.       Экран загорается, и Чимин не смотрит — наизусть знает каждый кадр.       Видео было одно, длиною в пять часов, Чимин самолично, с дрожащими руками вырезал те моменты, когда камера снимала круглые сутки, Виен тогда весь извёлся на нервах, пронеся мальчишке ноутбук.       Чимин собственными руками создавал весь этот кошмар с холодным разумом, готовя доказательство.       Омега вздрагивает, когда слышит отдалённый голос Пака с видео, и знает, что последует дальше. Джонсок тогда был в очередной раз недоволен строптивостью своего супруга, буквально втаскивая его в комнату и швыряя на пол. Чонгук не отводит взгляда, а Чимин чувствует облегчение. Хотелось бы сейчас взглянуть на перекошенное лицо мужа, но это слишком большая роскошь.       Зал взрывается криком, бранью и свирепым голосом альфы с видео. Может быть, кто-то даже отвернётся, не имея возможности смотреть на экран прямо, кто-то даже закроет уши и закроет глаза, и это будут другие омеги со слабой нервной системой, а кто-то будет смотреть во все глаза и с холодом под кожей наблюдать открывшуюся картинку.       Чонгук нервно прикусывает щеку с внутренней стороны, и этот жест не ускользает от Чимина. Альфа прикладывает немалые силы, чтобы смотреть в ответ и не поворачиваться к экрану, а вот слуха хочется лишиться. А ещё до кровожадной хватки хочется вцепиться в Джонсока и удавить прямо здесь, в зале Суда.       — Достаточно, — Судья отзывается первым, поднимая ладонь, прося остановить видео. Хёнбин тут же реагирует, и в тишине прокатывается робкий шёпот и тут же замолкает под тяжёлым взглядом альфы. — Объявляется десятиминутный перерыв и вынесение приговора.       Звучит тяжёлый стук молотка, и весь зал подскакивает на ноги, когда мужчина покидает зал. Неожиданно и слишком скоропостижно, он вызывает к себе адвокатов. Чимин должен вернуться в комнату ожидания, когда теряет из виду Чона. Тот уходит слишком быстро, теряясь в ошалелой толпе.

***

      Рутинная волокита с документами обходит Чимина стороной, всем занимается Хёнбин, поселив мальчишку у себя в квартире в центре города. Как полагается, Джонсоку по всем пунктам закона было запрещено приближаться к омеге, и это стало настоящим глотком свежего воздуха. Но Хёнбин не желал на этом останавливаться, Пак заслуживал куда большего наказания по всей строгости, но, как заметил про себя Чимин, этого пока не удавалось. Джонсок имел возможности и силы себя защитить от решётки, даже если не совсем честными путями.       Бродя по просторной квартире омеги, Чимин имел возможность привыкнуть к той свободе, что ждала его за дверями дома. Первые вылазки были ранним утром до ближайшего кафе, он с любопытством присматривался к людям, любовался интерьером и дышал ароматом свободы, всё ещё осторожно, но дышал.       Кольцо, которое он носил, не снимая и не чувствуя его, было выброшено, как и узы, что связывали его с этим человеком. Но то, что всё ещё беспокоило омегу, — это полное отсутствие Чонгука в их жизни. Чимина навестили даже Чжису и Виен, они словно два родителя, которых у Чимина не было с рождения. Но даже у них спросить о Чоне смелости не хватало, пока Чжису не обронил фразу: «Всё хорошо, мы по-прежнему работаем, ещё Тэхён о тебе спрашивал…».       Конечно же, известие о нашумевшем слушанье обошло многих, а у Чимина не было того времени, чтобы вести дружбу с Тэхёном, который явно к нему тянулся. А теперь раскрылась большая и страшная правда, конечно же, вопросов уйма, но Чимину почему-то совсем не хочется об этом говорить и уж тем более вспоминать.       Чимин проглатывает все наболевшие вопросы об альфе, с горящим взглядом слушает Чжису и улыбается как счастливый дурак, держа старшего за руку и не желая её выпускать. С ним невыносимо тепло, а распирающая благодарность разрывает грудную клетку и обжигает.       — Спасибо Вам за всё… — вдруг обрывает он длинную болтовню мужчины и льнёт в крепкие объятья, Чжису тут же обнимает в ответ и улыбается с накопившимися в морщинистых уголках глаз слезами.       Чимин получает свои документы назад и кусает губы, когда Хёнбин облегчённо выдыхает и касается светлых прядей младшего.       — Ты свободен, Чимин. Жаль, конечно, что ты не захотел отсудить половину у этого ублюдка. Я бы попил ещё его крови.       — У меня есть сбережения на счету Виена, — спешит ответить младший, видя маниакальный взгляд Чона.       — Ты слишком хорош для этого мира, — Хёнбин хохочет и проводит большим пальцем по щеке омеги. — Решил, чем хочешь заниматься?       Чимин переводит взгляд на кружку с кофе и кивает. Он давно решил, просто только сейчас набрался смелости. То, к чему его сердце так рвалось, незначительный, но подарок, оставленный человеком, который был словно тень позади, но не смел и шагу ступить ближе.

***

      Выпад, вдох и мягкий угол наклона. Мелодия из колонок умеренной громкости, зал пахнет дождливым днём из открытого нараспашку окна, и множество зеркал по кругу. Чимин дышит тяжело из-за пульсирующей боли в ноге, но она не раздражает, лишь напоминает о себе.       Остановив танец и переместив ногу на пол, Чимин опускает взгляд на своё отражение. Щёки горят, взгляд живой — с тех самых пор, как он вернулся в эту школу и попытал своё счастье на место педагога. Омеге потребовалось два месяца, чтобы войти в колею, привыкнуть к пытливым детям и полюбить их с особенной теплотой. Два месяца, чтобы пройти обследование с ногой и наконец-то выдохнуть от самого паршивого страха: он не беременный, а значит, Джонсоку точно нет пути к нему.       Чимин тогда поверил во всех святых, с облегчением выдохнув. Теперь он поистине свободен, снимает крошечный, но уютный домик неподалёку от студии, любуется закатом и рассветом из окна и буквально летит на работу. А ещё мысленно возвращается к одному и тому же человеку, и благодарит неустанно: за свободу, за право выбора и за это чудесное место. За отдушину. Он так и не виделся с Чонгуком, намеренно или так получалось, но они больше не виделись со дня Суда.       Чимин откровенно стеснялся спрашивать о нём, а Чжису, словно чувствуя подбрасывал, короткие фразы: «У нас всё хорошо. Посетителей стало больше. Бизнес идёт в гору. У нас новый рецепт пирога…» И всё в подобном духе.       Сегодня омега по привычке задерживается в зале после занятия. Выпроводив учеников, он включает музыку и растворяется в том, что умеет так безупречно. Сегодняшний день не стал исключением, а иногда, Чимин просто сидит у окна, любуется природой и слушает упоительную тишину.       Мелодия в колонках стихает, и омега боковым зрением замечает движение у выхода. Он оборачивается, а сердце подпрыгивает до самого горла. Первым в зале появляется букет миниатюрных роз от нежно-розового оттенка до почти белоснежного в шелестящей нежно-голубой обёртке, а следом входит и он.       Для этой встречи понадобилось два месяца?       Чимин научен ждать, а Чонгук уже привык.       Альфа одет в своём излюбленном виде полного раздолбая, с букетом цветов, и Чимина зрение не подводит. Он смущён. Это видно по бегающему взгляду, крепкой хватке букета и поджатым губам. Взрослый, пышущий силой альфа сейчас больше походит на провинившегося подростка, Чимин вдруг улыбается, склоняет голову немного набок и любуется тем привычным видом, а не сухой строгостью и величием.       — Привет, — Чонгук говорит первым, голос немного хриплый из-за долгого молчания, он там явно давно стоит.       — Привет, — тут же отзывается омега и сдерживает себя изо всех возможных сил, чтобы не подбежать к альфе. Сердце бьётся так быстро-быстро, что голова кругом, он и не подозревал о таком ярком эмоциональном подъёме.       Чонгук нервно облизывает верхнюю губу, пройдясь взглядом по фигуре омеги, и только потом фокусируется на его лице, отмечая, как же он прекрасен с этим цветом волос, точно ангел. Чонгук бесповоротно застрял в этом образе и человеке уже очень многие годы. Как это остаётся возможным?       — Я хотел поздравить тебя раньше, но работы было много, — Чонгук делает пару шагов навстречу и протягивает цветы, весь его шарм скатился к чёрту на кулички. Вся его выдержка и уверенность именно в эту минуту подводит, а на их место приходит лёгкая неуклюжесть. — Прости, и… как ты?       Чимин осторожно забирает букет, будто специально избегая случайного прикосновения, и зарывается носом в крохотные бутоны, утопая в приятном аромате. А потом улыбается мягко.       — Сейчас я счастливее всех на этой планете, как думаешь, такое возможно? — он специально делает акцент на слове «сейчас», провоцируя и наблюдая за реакцией. Почему-то Чонгук никогда не был при нём тем уверенным и властным альфой, и сейчас это видно по-особенному. Забавно.       — Возможно, — Чон улыбается только уголками губ, бросая короткий взгляд на зеркало за спиной омеги, и возвращается обратно. — Как дела с детьми, быстро освоился?       — Они чудесны, и я, кажется, влюбился в них, — Чимин кивает и пытается хоть немного стереть улыбку с лица. — Я ужасно устал и голоден…       — Можем поужинать, — Чонгук оказывается быстрее хоть в чём-то. Потому что Чимин не успевает договорить. — Есть место, куда бы ты хотел сходить?       — Я не хочу ресторанную еду, — омега смелеет, но говорит осторожно. — Хочу, чтобы ты приготовил, как тогда.       Улыбка Чонгука становится видимой, лёгкой и такой доброй, на его привычный манер. Взгляд останавливается на лице омеги, и он согласно кивает.       — Хорошо, я приготовлю всё, что ты захочешь.       — Я пробовал на днях приготовить то жаркое, но получилось не очень, — Чимин отходит в сторону, чтобы положить букет на стол. — Так что у меня дома ещё лежат продукты, поедим у меня?       Чонгук смотрит в упор, и улыбка сходит с губ медленно, нет, он не злится на это предложение, выглядит лишь немного озадаченным. Он явно не ожидал такой открытой смелости, они ведь не виделись так давно и не говорили о многом. Чимин выглядит таким окрылённым, лёгким, счастливым и игривым настолько, что у Чона в груди всё переворачивается и сжимается в тугой узелок. Он настолько сильно манит к себе, что сдерживаться нет сил. Чонгук бы назвал свои чувства тотальной одержимостью: Чимина не хочется отпускать от себя ни на шаг, и в то же время страшно прикоснуться.       — Я повар не очень, только простые блюда и умею готовить, — лепечет омега и тянется к сумке с вещами, чтобы пойти переодеться. — Я быстро, приму душ и перео…       Но Чонгук ждать больше не хочет. Он в пару шагов преодолевает расстояние между ними, перехватывает омегу за кисть правой руки и тянет мягко к себе, пряча в широких объятьях, зарываясь и носом, и ладонью в светлые пряди на голове, за ухом, а другой жмёт к себе так крепко и бережно, что у Чимина спирает весь воздух из лёгких.       У обоих пульс зашкаливает, это чувствуется, и оба желают просто утонуть в тёплых руках. Чимин обнимает тут же, проскользнув руками под кожаную куртку, грея холодные ладони на спине альфы, и, немного поводив носом у кромки футболки, зарывается в изгиб шеи, судорожно вздохнув.       Они стояли бы так вечность. Греясь и вдыхая аромат друг друга, словно насыщаясь и набираясь смелости, чтобы говорить дальше. Но говорить им и не нужно вовсе. Просто постоять так немного.       — Я скучал по тебе, — бормочет омега где-то в складках одежды, а Чон прикрывает глаза. — Прости… я знаю, что тебе это не нужно, заметил твою непостоянность, но мне ужасно хотелось это сказать. Я просто очень счастлив увидеть тебя, у меня такое впервые, может, это и неправильно, но я не жалею ни об одном из сказанных сло…       — Чимин, — альфа перебивает сумбурный набор оправданий, немного отстраняется и приподнимает лицо омеги за подбородок, заглядываясь в который раз на мягкий оттенок его глаз. — Я сам решу, что мне нужно, а что нет. И сейчас я… счастлив так же.       Чонгук не может даже объяснить своё состояние. Знаете то чувство, когда ты получаешь желаемое и оно вот-вот будет в твоих руках? Эйфория кружит голову, а в груди невыносимо жарко, настолько, что нет сил контролировать все свои запреты.       Первое прикосновение приходится на уголок губ, Чон впервые тянется первым, бережно, с заботой легко касается нежной кожи, замирая на доли секунды, которые кажутся вечностью. Чимин прикрывает глаза и горячо выдыхает, сгребая в пальцах чужую футболку. Чонгук горячий, как и всегда, его кожа будто раскалена. Он невыносимо аккуратный, неторопливый и ужасно желанный.       В отличие от Чимина, он не пылкий и каждый свой шаг привык обдумывать, так и сейчас он целует неторопливо. Мягко касается губ омеги и не спешит, словно пробует, позволяет расслабиться и привыкнуть. У Чимина голова кругом от такой нерасторопности, но как же это приятно. Успокаивающе и до одурения хорошо.       Омега расслабляется в этих руках, скользит ладонями выше по бокам альфы и наконец-то обнимает за шею, зарываясь в длинные пряди угольно-чёрных волос. Приятно до давящей тесноты в груди. Чонгук немного склоняет голову в сторону и, прильнув к устам, проводит самым кончиком по нижней губе, Чимина прошибает дрожь, а горячее дыхание и влажный язык сводит с ума. Он приоткрывает губы, старается не спешить и глухо, почти сдавленно стонет, когда крепкие пальцы немного сжимаются на изгибе талии, а горячий язык скользит между губ. Чонгук вдыхает шумно, неровно, но даже так не торопится.       У омеги под веками темнота взрывается и расплывается кругами, когда он чувствует, каким может быть этот альфа. Возбуждение совсем слабое, потому что на первом месте только ощущения умиротворения. Они целуются медленно, почти лениво, буквально пробуя друг друга на вкус, закрепляя прикосновения лёгкими поцелуями в губы, и Чимин думает, что если это Рай, то только такой.       Омега отстраняется первым, приоткрыв глаза, он оставляет ещё один мягкий чмок прямо на родинке под губой.       — Иди, переодевайся, — голос альфы немного хриплый, а взгляд тёмных омутов больше не выглядит таким пугающим и отстранённым. Чимин любуется, проводит пальцами по щеке вдоль скулы и ниже к шее, где так суматошно бьётся венка, прогоняя забурлившую кровь.       — Постараюсь быстро, — только и может ответить омега, медленно отстраняясь и выбираясь из объятий.       — Я подожду тебя на улице.       Чимин лишь угукает и кивает, им обоим сейчас не помешает выдохнуть, чтобы успокоить свои сердца.