На тот берег

Он резко распахнул глаза от внезапного ощущения падения в бездну. Тяжёлое дыхание. Тело в холодном поту. Тёмно-синий вместо белизны потолка. Слева спинка дивана, справа темень. Очертания стула, за ним — стола. Рядом никого. Чонгук приподнялся, найдя взглядом чёрное пианино. На табурете за ним кто-то сидел. Он не видел, он чувствовал. Парень тихонько поднялся на ноги, стараясь не нарушить давящую тишину. Он медленно подошёл к деревянному корпусу. Мятные волосы в лунном отражении солнца казались светло-серыми. Чонгук обошёл пианино и уселся на стул рядом. Юнги никак не отреагировал. Его вымазанные в чёрное пальцы покоились на клавишах. Юнги нажал на прямоугольник. Ещё раз. И ещё раз. Тонкая струйка начала стекать с пальцев и капать на пол. Вдруг из-под его рук начал вылетать хаос звуков, будто он, обезумевший, решил уничтожить инструмент и свой слух. Пианино отдавалось жалобным криком, оно истекало болью. Чонгук в немом шоке наблюдал, как пальцы яростно били по незащищенному телу, оставляя разводы, оно захлёбывалось собственной беспомощностью, невозможное прекратить насилие творца над своей душой. Словно очнувшись, парень подорвался с места и сбоку перехватил Юнги поперёк груди, шепча успокоительные слова. Тот вырывался, приказывая отпустить и убираться вон, но его никто не слушал. Чонгук крепко держал хёна и медленно опускался на колени, утягивая его за собой. Вскоре протесты прекратились, на смену пришла дрожь, а ворот худи слева промок насквозь. Чонгук обнимал Юнги и внезапно почувствовал холод на спине в ответ. Ногам стало тепло. Посмотрев вниз, он заметил расползающееся озеро тёмной жидкости и плавающее в нём пианино. Тошнотворно пахло разлагающейся плотью. Чонгук закрыл глаза, теснее прижимаясь к холодному Юнги, отдавая все своё тепло, что у него было. Вдруг под веками вспыхнули краски, разноцветные, будто фейерверк. Приоткрыв один глаз, Чонгук тут же закрыл его, однако солнце не сдавалось, тыча своими лучами и теплом. Парень повернулся на бок, прячась под плед с головой. Тихо. Чонгук даже задержал дыхание. Мертвая тишина. С резким глубоким вдохом он поднял рукой покрывало, сразу фокусируясь на темном дереве коробки струн. Там, в тени, никого не было, шестым чувством знал, вокруг тоже пусто. Приняв вертикальное положение, Чонгук потёр глаза, придерживая тканевой щит от слепящего света. Он поднялся на ноги, оставаясь в коконе пледа, прошёл к чайнику и вылил его содержимое в кружку. Глоток, ещё один, пока вода не закончилась, а в горле не стало сухо. Пустыня осела пеленой, не давая нормально сглотнуть. Брови сошлись в недоумении, выдавая всю абсурдность ситуации. Пожав плечами, Чонгук не стал зацикливаться на случившемся и обратил поток мыслей на более важное: где сейчас Юнги? Пойти искать сейчас, значит, не найти его и вернуться обратно. Потому что Чонгук понятия не имел, куда он мог пойти. Юнги никогда ничего не рассказывал. Он показывал. И это намного ценнее набора звуков. Но и того, что он показывает, лишь ложка моря настоящий эмоций. Чонгуку разрешено плавать в его мелководье, но не дальше буйков. Они предупреждающе горят красным и Чон не осмеливается заплывать дальше. Там тёмная вода застилает дно, а глубина заполнена неизвестностью. Он не боится без опоры плыть по глади воды, нет. Чонгук боится вызвать цунами, которое отбросит его к берегу и не успокоится, пресекая все попытки вернуться за буйки. Ему нравится прозрачная вода, жёлтый, мягкий песок, штиль над горизонтом — и этого достаточно.

***

— Слушай, ты думал о смерти? — хрипло раздалось в тяжёлой тишине. — Бывало, — тихо в ответ. — Хён, хочешь об этом поговорить? — Правильно думаешь, — смешок и последующий кивок. — Почему ты думаешь о ней? Неужели у тебя не осталось чего-то позитивного.? — А ты считаешь, что это запретная тема? — потухший взгляд в глаза. — Если не думать о смерти, тебя не собьёт машина? Бред. — Но ведь если постоянно о ней вспоминать, то и жить не захочется. — Смешно. Как раз-таки о ней нужно помнить, чтобы хотеть жить. Чонгук опустил взгляд, пытаясь переосмыслить. — И жить так, как хочется, не распыляясь на отвратительную работу и неважных людей. — Хён, у тебя есть любимая музыка и друзья, мы рядом, — грустная улыбка. — Мне осточертела музыка, — будто плевок. — Почему, расскажи мне. — Если сейчас возьмусь за пианино, оно рассыпется от моей лжи. — Что ты имеешь в виду? Почему тебе обязательно говорить непонятными сравнениями? — Не знаю. Знаю только, что ты не поймёшь. — Зачем ты так? Я хочу тебе помочь, но я даже не представляю, в чём проблема, ты молчишь, — ком в горле, опущенные уголки губ. — Я не стану тебя собственноручно толкать в это болото, уходи — скрещенные руки, вместо лица затылок. Он отвернулся. Закрылся, упрятал свою вселённую за стеной безразличия. Больно. Вдруг щёлкнула белая зажигалка, озаряя своим пламенем лицо Мина. Его сумасшедший оскал окрасился в оранжевые тона. Пальцы разжались — и под ногами вспыхнуло пламя. Стойкий запах бензина ударил в нос. Чонгук подскочил на ноги и стал пытаться затушить огонь подошвой, кофтой, покрывалом с дивана. Безуспешно. Языки жгучей стихии уже ласкали тело избитого деревянного пианино. Чужие пальцы лежали на клавишах, охваченных огнём. Жуткий смех наполнил горящее помещение. Чон увидел эту картину и не выдержал. Он взорвался, будто фитиль бомбы догорел до тла, запуская механизм. Чонгук бранил Юнги и осыпал нецензурными выражениями, какие только знал, не в силах остановить себя. А тот лишь ещё громче хохотал, с небывалым упорством не отцепляя рук от своего инструмента, несмотря на все старания парня. Тогда Чон вцепился в мятные волосы и со всей мощи потянул на себя. Несколько секунд, чтобы успеть выбежать. И вот они наблюдали снаружи, как горела ярко их комната-студия. Их дом. Который Юнги уничтожил. Чон схватил его за грудки и встряхнул. Тот посмотрел в ответ. Глаза в глаза. Прежние звезды испепелил пожар, там будто выжженная земля. И пустота. Чонгук отшатнулся, ему помогли чужие красные руки, которые дрожали. Страшная обида и жалость перемешались внутри. Он ударил несильно Мина в грудь. Потом ещё раз. И ещё. Сквозь беззвучный плач слышались хаотичные глухие удары. Юнги не уклонялся, стоял, словно маяк в беспокойном море. Встретив все волны, он тихо поблагодарил — и пошёл прочь. Чонгук смотрел вслед сквозь пелену и не мог смириться. Не способен отпустить. Никогда. Он подбежал и положил руку на плечо Юнги, поворачивая к себе. Тот дёрнулся и равнодушно посмотрел в глаза. Вновь ласковый ветерок пускал волны по рубашке, звёздное небо было чистым, на крыше будто стоял непроницаемый для звуков купол. Чон осторожно вложил свою ладонь в чужую, сплетая пальцы, и обернулся. Из спины торчали два обрубка. — Где твои крылья? — Я сжёг их… И потянул обоих вниз. Земля ушла из-под ног — и они полетели. Но не так, как хотел Чонгук. Он вцепился в руку старшего, изо всех сил махая своими крыльями, а тот казался невероятно тяжёлым, словно осмий. Мгновение — и они лежат на асфальте: сломленные крылья и поломанные внутренности. Несколько попыток, чтобы подняться, тело надрывно ныло. Чёрная родная спина впереди. Чонгук потянулся рукой к Юнги, чтобы повернуть к себе. Тот бьёт кистью по пальцам, оборачиваясь. Больно. Резкий оглушающий рев двигателя и слепящий белый свет за Мином. Чонгук зажмурил глаза. Режущий звук сигнала и молниеносное удаление в противоположную сторону. Рядом никого нет, тусклое освещение откуда-то сверху. Парень покрутил головой во все стороны, находя лишь тьму. На асфальте краснели брызги крови. Юнги? Где? Чонгук опустился на колени и согнулся, дрожа от собственной беспомощности. Не спас. Не спас его. Больно.