Они

      — Давай поцелуемся перед битвой, Армин, — почти умоляет Жан. Армин всё так же смотрит прямо, не поворачивая головы. — Ну, давай поцелуемся. Пожалуйста.       Армина пожирает изнутри невыносимая боль. Он смотрит прямо. Он смотрит твёрдо. Нельзя подавать надежду.       — Я не люблю тебя, Жан, — выдавливает он сквозь зубы. От такой откровенной лжи у него перехватывает дыхание. — Не люблю!       Жан судорожно глотает.       — Что ты несёшь…       — Разве ты не видишь, что мы можем умереть со дня на день?! — истошно кричит Армин. Мышцы на его шее, кажется, сокращаются сами. — Вон отсюда! Я сказал: вон!       Жан наконец видит его лицо: исказилось гримасой отчаяния и ужаса. Армин крепко стискивает зубы, будто если откроет рот, беспощадно разорвёт его на куски. Но Армин просто пытается не кричать. Ему тоже больно.       Это ведь неправда, думает Жан. Это не может быть правдой, не после стольких лет!       Мысли проносятся в голове с бешеной скоростью. Жан и сам чувствует себя каким-то бешеным, будто он — вышедшей из-под контроля разъярённый титан.       Что делать?       Что делать?       Что, чёрт возьми, ему теперь делать?!       Он хватается за голову прямо во время боя. За окном его караулят вражеские солдаты, грохочут выстрелы, перемешиваются крики гражданских и офицеров полиции. Жители этого города видят ад наяву. Прямо как они тогда, пятнадцатилетние сопляки из сто четвёртого, наблюдали крушение Розы в Тросте.       Правильно… Эти твари получат по заслугам. Им воздастся за все смерти его товарищей, за земли, в которых живьём были похоронены тысячи ни в чём не повинных людей!       Он с рёвом хватает брошенное в доме ружьё и целится наугад.       — Мама!       За окном плачет ребёнок.       Ребёнок, на которого он направил ружьё. Такой же ребёнок, как и все дети их острова.       — Мама!       Только за детей острова он готов резать глотки, а во вражеских — стрелять, не колеблясь.       Да что с ним?       Армин обещал ему, что они возьмут детей из приюта и вырастят их как своих собственных. Он станет отцом. Но разве он позволит своим детям отвечать за чужое прошлое, как заставили это сделать его и эту простую дворовую ребятню?       Он опускает ружьё. В следующий раз — промахивается и упускает Перевозчика. На его пути снова встаёт ребёнок, и, хотя по сравнению с ним этот мальчик всё равно что нагой, он сильнее всякого солдата с УМП или пулемётом.       Наверное, мама готовит ему омлет на завтрак и называет каким-нибудь ласковым прозвищем, которое ему непременно не нравится; или он читает много энциклопедий, имеет прекрасные стратегические способности и верит в справедливость.       Жан может только предполагать, какими будут их с Армином дети. Если у них вообще ещё есть шанс воплотить эту мечту в реальность. У Армина лицо осунутое, кожа — позеленевшая, а душа так истерзана, что за девять лет и места живого, наверное, не осталось. Армин уже окрепший мужчина, а Жан как пить дать видит его всё таким же тонким пятнадцатилетнем мальчиком, постоянно твердящем о море и ещё даже не видевшем своей первой щетины.       Он обнимал его в те годы с такой осторожностью, будто одно неверное движение могло повлечь за собой перелом всех костей. А ведь потерять такого стратега равносильно неминуемой гибели.       Давай поцелуемся перед битвой, Армин. Ну давай поцелуемся. Я прошу.       И когда команда возвращается на дирижабль, без шестерых, а после и семерых солдат, Армин — о, чёрт, как у него только хватает стыда! — облегчённо выдыхает, когда находит его среди остальных. Из его живота улетучивается тревога, а плечи расправляются.       Он смотрит на Жана. Жан смотрит на него.       Ребёнок — на этот раз девочка — делает роковой выстрел.       Саша падает навзничь. Девочка истошно кричит, бросаясь в них гнусными оскорблениями. Армин в ужасе прислоняет ладонь ко рту, чтобы не закричать вместе с ней.       Смерть. Смерть. Смерть.       На корабле смерть.       Всё ей дышит, своим смрадным дыханием она достигает каждого уголка и овеивает присутствующих. Саша глухо шепчет:       «Мясо».       Армин таки кричит.       И Жан стискивает его в стальных объятиях, совсем не осторожно, готовый услышать даже хруст ломающихся напополам костей.       Но он не слышит. Армин бьёт его кулаками в грудь и рыдает навзрыд, пока покорно не опускает руки, шепча:       «Неправда».       Больше не говорит ничего. Жану и не нужно — сам знает, что за «неправда».       За спиной — семеро мёртвых солдат и Саша. Впереди — мир, большие запасы мяса, деревенское молоко и дети, смотрящие вдаль и не видящие перед собой заслоняющих солнце стен.