Зови меня Лань Чжань

      Лань Ванцзи вздрогнул от скрипа открывающейся двери и окончательно проснулся.       Ему не спалось с вечера. И хотя под предлогом того, что нужно было хорошо отдохнуть, он и уговорил Лань Сиченя уйти пораньше, отвязаться от навязчивых мыслей было не так просто.       Лань Ванцзи не понимал сам себя. Ведь то, о чем он так долго мечтал, вдруг случилось. Причем в тот самый момент, когда он окончательно решил для себя больше эту тему не поднимать.       Лань Чжань был ранен и лежал в больнице. Ему предстояла серьезная реабилитация. В этой ситуации он разумеется не мог позволить себе строить планы на успешного и обласканного в обществе Вэй Ина. В каких бы парадоксальных отношениях они ни были в прошлом.       И неожиданно тот сам нашел Лань Ванцзи, и мало того, даже инициировал признание.       Лань Чжань до сих пор не мог поверить, что Вэй Ин тоже любит его. Что так же сгорает от страсти и готов перетерпеть все их текущие жизненные неурядицы.       Но это было именно так, и жадность, с которой Вэй Усянь отвечал на его поцелуи, готовность, с которой хотел помогать самому Лань Ванцзи, не оставляли места для сомнений. Лань Чжань как-то сразу и безоговорочно поверил всему.       И потом, когда их, еще таких ошарашенных первыми признаниями и наконец-то честными объятиями, застал его брат, Лань Чжань неожиданно для себя проявил довольно жесткую позицию.       Он и сам не знал, в чем обвиняет брата, но ему была неприятна сама мысль, что Лань Сичень или уж тем более Мэн Яо, будут вмешиваться в его с Вэй Ином отношения.       Это было довольно новое для него ощущение единения не с членом семьи, а с совершенно чужим человеком. Человеком, которого он отныне видел прямым продолжением самого себя. И на этом фоне поведение Лань Сиченя зеркально отражало его же собственное бешенство ранее, когда он только узнал про отношения брата.       Они, так долго бывшие единым организмом, вдруг стали каждый сам по себе. И случилось это задолго до появления в жизни Лань Сиченя любовника. Лань Ванцзи понимал, что их отдаление друг от друга, началось гораздо раньше.       Когда они впервые не сошлись во мнениях о позиции отца и дяди.       Когда столкнулись с первыми, взрослыми проблемами.       Именно тогда его брат сбежал, не в силах выносить подобного разрыва. Но проведя больше года в удаленном ритрите, Лань Сичень так и не нашел ответов на мучившие его вопросы. А точнее он знал эти ответы и до своего отъезда, только боялся сам себе их озвучивать.       И позже, когда уже сбежал Лань Ванцзи, им обоим эта горькая правда была очевидна. Но они снова отказывались признавать право друг друга на собственную, никак не связанную с семьей и родными жизнь.       Появление Мэн Яо, а теперь и Вэй Ина ничего не изменило собой по факту. Но дало теперь уже реальное подтверждение их разрыва. Два брата выросли, и каждый отныне был сам в ответе и за свою жизнь, и за свои поступки. Но им по-прежнему было сложно с этим смириться.       Когда Лань Ванцзи еще не имел собственных отношений, безоговорочная позиция Лань Сиченя в отношении Мэн Яо сильно задевала его, и он бессознательно переносил часть своего раздражения на «виновника» своих бед.       Теперь же знакомую позицию в отношении Вэй Ина занимал Лань Сичень, и Лань Ванцзи отдавал себе отчет о глубине порождаемой в душе брата неприязни. И он был благодарен Сиченю за то, что тот все же сумел, пусть и не сразу, перебороть свою ревность. Так же, как в свое время сам Ванцзи преодолевал свое отношение к любовнику брата.       Тут они были на равных и Лань Чжань не сомневался, что они смогут найти золотую середину.       Но этой ночью не эта проблема холодила его сердце, и заставляла метаться по больничной койке. Необъяснимое предчувствие беды, словно невидимым куполом окутывало Лань Чжаня, и он был не в силах этому сопротивляться.       Он уже сто раз укорил себя за то, что не потрудился взять номер телефона Вэй Ина, ведь именно его голос он так хотел бы сейчас услышать.       Лань Чжань снова и снова повторял себе, что все хорошо, что Вэй Усянь сейчас дома, под присмотром своего помешанного на безопасности брата. Что волноваться нет никакого смысла, и уже буквально через пять-шесть часов Вэй Ин приедет к нему и все будет, как вчера или в сто раз лучше.       Но уговоры не помогали. Сон не шел. И только принятая таблетка успокоительного помогла ненадолго погрузиться в полусон-полуявь, в которых все сжирающие сердце Лань Чжаня чувства стали только очевиднее.       И вот теперь кто-то тихо вошел в его палату.       Лань Чжань привычно собрался, автоматически потянувшись рукой под подушку. Через секунду его накрыло понимание, что он ранен, лежит в больнице и его пистолета с ним нет.       Но человек, кравшийся к его кровати, и не пытался скрываться. Наоборот, он совершил все мыслимые и немыслимые ошибки: брякнув дверной ручкой, оступившись на скользких плитах больницы, и, в довершение всего, грязно выругавшись знакомым голосом.       Лань Чжань с облегчением выдохнул, присаживаясь на кровати.       Вэй Ин стоял напротив, освещенный тусклым светом молодой луны и слабо светившими за окном фонарями больничного корпуса. Его лицо не выражало ни радости, ни сожаления. Оно словно было высечено из камня, красивое, но лишенное проявления каких-либо чувств.       Сердце Лань Чжаня сжалось при виде такого Вэй Усяня, но он не произнес ни слова, продолжая так же тихо смотреть в ответ.       Секунды перетекали в минуты, но время словно застыло между ними. Лань Ванцзи как никогда ощущал здесь и сейчас то, насколько ранимым и хрупким может быть другой человек. И как сложно принимать собственную слабость именно в тот момент, когда хочется защитить любимого всем своим, пусть и покалеченным, телом. Эта тишина между ними давала слабое утешение, ведь Вэй Ин все же пришел к нему.       Лань Ванцзи не знал, что за шторм пролетел над головой Вэй Ина, но теперь уже твердо был уверен, что охватившие его с вечера страхи, были не беспочвенны.       Наконец, Вэй Усянь вздохнул.       — Я разбудил тебя, прости.       Лань Ванцзи пожал плечами, не заботясь о том, что Вэй Ин может не разглядеть это движение. Вместо ответа он уже привычным движением протянул руку, как никогда желая сейчас просто почувствовать тепло дорогого человека.       Вэй Усянь слегка поколебался, но уже через мгновение приблизился, с тихим стоном позволяя Лань Чжаню обнять себя.       Некоторое время они молчат, чувствуя как колотятся их сердца и сбивается дыхание. Потом Вэй Ин вдруг резко отстраняется, заставляя уже Лань Чжаня застонать от боли.       — Что? — Лань Ванцзи не может сдержать в голосе недовольную нотку.       — Нет, я… не сейчас Лань Чжань. Я… — от слов Вэй Усяня веет холодом и одиночеством, и это совсем не устраивает Лань Ванцзи. Он только крепче сжимает Вэй Ина в объятьях, не обращая внимания на пронзающую все тело боль.       Постепенно Вэй Усянь расслабляется, и теперь уже сам с каждой минутой все сильнее льнет к сильному телу рядом. Лань Ванцзи с трудом сдерживает сбивающееся дыхание, но возбуждение только нарастает.       Они не были вместе много месяцев, и сейчас, оказавшись так близко в полутемной комнате на одной кровати, им достаточно одного мгновения, чтобы вспыхнуть, как сухим спичкам.       Губы у Вэй Усяня сухие, горячие. И сам он весь с ног до головы словно покрыт слоем еле уловимой пыли. Лань Ванцзи внезапно осознает, что тот так и одет в ту же одежду, в которой был вчера.       Мысли путаются, а руки сами тянутся прикоснуться к прохладной коже. Лань Чжань завороженно смотрит за тем, как Вэй Усянь снимает с себя рубашку, брюки, освобождается от тесного белья.       Совершенно голый он ловко проскальзывает под одеяло и одним движением седлает замершего от удивления партнера.       — Прости, — шепчут алые губы, и в следующее мгновение Вэй Ин вдруг с силой кусает ключицу, оставляя на ней вполне заметный след.       Лань Ванцзи, не ожидающий такого напора от всегда бывшего пассивным любовника замирает, покорно позволяя Вэй Ину развязать больничную сорочку.       Тот больше не сомневается, терзая зубами нежные соски, и поглаживая твердый пресс Лань Ванцзи, одновременно сжимая пробуждающийся член своими бедрами. Оба тяжело дышат, крепко прижимаясь друг к другу.       Они дарят один другому поцелуи, больше похожие на укусы, но в застывшей тишине больничной палаты, это не кажется грубым. Наоборот, они словно оживляя друг друга, с каждым мгновением пробуждаются ото сна, сковавшего их жизни.       Вэй Ин тихо стонет, чувствуя как сильно и настойчиво упирается в него член Лань Чжаня. Он слегка приподнимается, словно собираясь вопреки здравому смыслу принять любовника в сухое, неготовое для страсти тело.       Лань Ванцзи это слегка отрезвляет, и он, почти в последний момент, перехватывает инициативу. Вэй Ин в ответ шипит и еще больнее кусает его за плечо.       — Ты сошел с ума, Вэй Ин. Я же порву тебя.       Тот хрипит, и только молча елозит бедрами, как всегда игнорируя в порыве страсти любые слова партнера. Лань Ванцзи вздыхает и тянется к тумбочке. Там у него лежит крем для рук, который сейчас, за неимением лучшего, может им помочь.       — Приподнимись, я помогу тебе, — Лань Ванцзи с трудом притягивает к себе возбужденного мужчину. Флакон выпадает из дрожащих рук.       У него повреждена спина, и прежняя сила и сноровка скорее всего уже не вернутся. В моменте, на осознанном усилии, он конечно может позволять себе не замечать изменений, но в растянутом по времени процессе, его болезнь становится очевидной.       Вэй Ин вдруг покорно замирает в его объятиях. Он все так же возбужден, но от прежнего напора не остается и следа.       — Прости, я … не должен был… — Вэй Усянь начинает неловко сползать в сторону. — Я … я сейчас успокоюсь и помогу тебе.       Его рука застенчиво прикасается к возбужденной головке. Лань Чжань тихо охает, и на поднявшейся волне удовольствия находит в себе силы не дать любовнику сбежать.       — Да что с тобой сегодня?       Лань Ванцзи приподнимает Вэй Ина за подбородок. Их глаза впервые встречаются, и Лань Чжань вдруг видит застывшие в них невыплаканные слезы. От подобного выражения лица любимого, сердце Лань Ванцзи сжимается.       — Ответь мне, что произошло? Не надо молчать и пытаться справляться со всем в одиночку. Ведь ты же сам сказал, что мы теперь вместе!       Вэй Ин слегка отводит взгляд в сторону, и сам протягивает руку к выпавшему из ладоней Лань Чжаня тюбику.       Он сосредоточенно и внимательно растягивает собственное тело, заставляя дыхание Лань Ванцзи сбиваться, а сердце пропускать удары. Наконец уже не нужный больше тюбик летит в сторону, и Вэй Усянь снова нетерпеливо прижимается к Лань Чжаню.       — Я не должен был, я знаю. Ты болен, и мы можем навредить тебе, но… я….       Вэй Ин снова возбужденно трется о головку члена любовника своим уже растянутым и влажным входом, и тот больше не в силах сдерживаться. Лань Чжань кладет руки на бедра партнера и тот со стоном начинает принимать его в себя, понемногу раскрываясь навстречу.       Его тело тугое, жаркое и дрожащее. Лань Ванцзи непроизвольно вспоминает их первый раз, когда Вэй Ин также принимал его. Только тогда он был связан, и весь процесс контролировал сам Лань Ванцзи.       Теперь же они словно поменялись местами, и раненому и растерявшему былую силу и ловкость Лань Чжаню, остается разрешить Вэй Ину самому вести их танец страсти. Он только может позволять любовнику отчаянно насаживаться на собственный возбужденный член, страхуя того от слишком резких движений на узкой больничной кровати.       Страсть накрывает их с головой, и некоторое время в палате раздаются только прерывистые охи и стоны, перекрываемые влажными звуками проникающей друг в друга плоти.       Оба измучены и надолго их не хватает. Первым не выдерживает измотанный больницей и лекарствами Лань Ванцзи.       Вэй Ин еще некоторое время продолжает свои движения, но усталость тоже берет свое, и он движением руки помогает себе кончить тоже.       Некоторое время они просто обнимают друг друга, давая себе привыкнуть к своей новой реальности.       Лань Ванцзи нежно целует Вэй Ина в висок, и слегка подвинувшись помогает ему лечь рядом. Разорвать сейчас объятия просто немыслимо, и они, тесно прижавшись друг к другу, замирают на больничной кровати.       Когда дыхание восстанавливается, Вэй Усянь вдруг поднимает голову.       — Лань… Лань Чжань?       — Мгм…       После секса все силы Лань Ванцзи окончательно оставили его, и теперь, когда сомнения больше не терзали голову, он уже почти засыпал.       Вэй Ин еще пару секунд колеблется, но потом все же снова опускает голову на грудь Ванцзи.       — Ничего, спи. — Он вдруг целует бок Лань Чжаня, как раз там, где между ребрами бьется его сердце. — Я люблю тебя.       Лань Чжань замирает от прозвучавшего признания, которое впервые произнесено таким обычным, почти будничным тоном.       Что-то произошло с его любимым, что-то очень важное и явно непростое. И Вэй Усянь, привыкший всегда быть один на один со своими проблемами, все же пришел к нему. Пришел и попросил помощи… как умел. А то, что их секс был именно формой принятия такой помощи, сам Лань Ванцзи теперь не сомневался.       Когда Вэй Ин в самом начале оказался в его объятиях, он был больше похож на взъерошенного дикого кота, загнанного в яму охотниками. Теперь же Вэй Ин расслабленно прижимался к его боку, и Лань Ванцзи, не обращая внимание на ноющую боль в потревоженной спине, вдруг успокоился.       Завтра, почти засыпая подумал он, завтра он внимательно расспросит Вэй Ина обо всем. Они уже проходили игру в молчанку, и ничем хорошим она не закончилась. Лань Ванцзи больше не хочет, чтобы между ними возникала стена непонимания.       И пусть они научились уже доверять своим телам и чувствам, им предстоял еще длинный путь к тому, чтобы уметь разговаривать и делиться друг с другом тем, что важно.       Но сейчас он только получше укрывает их обоих больничным одеялом, и сам засыпает, впервые за много дней чувствуя себя совершенно счастливым.

***

      Лань Сичень поднес к губам чашку с горячим чаем, и в следующее мгновение сердито зашипел. Искусанная на нервах губа отозвалась на горячее пронзающей болью. Он недовольно отодвинул от себя ни в чем не повинное фарфоровое произведение искусства и подошел к окну.       Метель набирала силу, грозясь завалить снегом все кругом, но это ему было только на руку.       Уже почти полгода он оставался в этом суровом и неприветливом крае, официально по делам компании, но на самом деле просто залечивая собственное, вдребезги разбитое сердце.       Он до сих пор иногда во сне видел то мгновение, когда Мэн Яо уходил из палаты Лань Ванцзи, а он тогда отчаянно хотел выйти в коридор, догнать и поцеловать его на прощанье.       Но гордость как всегда победила доводы мятущегося сердца, и он подумал, что завтра, когда они встретятся, наверстает упущенное.       Завтра не случилось никогда.       Потому что Мэн Яо просто пропал, не отвечал на звонки, не появлялся в собственном доме и офисе.       На этом фоне Лань Сичень даже не обратил внимания на повышенную активность Вэй Ина, который через неделю добился выписки брата и со свистом забрал его к себе.       Лань Сичень смирился с тем, что в жизни Лань Ванцзи появился любимый человек. Но смириться с тем, что его Мэн Яо вдруг так неожиданно исчез, он не мог.       Все последующие, валившиеся одна за другой ошеломляющие новости не трогали сердце Лань Сиченя.       Какое ему было дело до того, что главу Цзинь, этого старого развратника, нашли мертвым в номере отеля, где он развлекался со своей очередной шлюхой?       И что его империю теперь рвали на части обезумевшие от вседозволенности родственники.       Или что на фоне поднявшегося шума Цзян Чен быстро и ловко оформил опеку над племянником, и одновременно забрал под свой контроль принадлежащие его отцу активы, тем самым избавив хотя бы часть бизнеса бывшего великим дома Цзинь от окончательного разорения.       Даже то, что отныне Лань Ванцзи жил не в доме Ланей, а вместе со своим любовником, не трогало застывшее сердце Лань Сиченя. В целом он ожидал подобного финала и был к этому готов.       Но он оказался совершенно не готов к тому, что он услышал на переданной наемниками Цзян Чена диктофонной записи.       Лань Сичень грустно ухмыльнулся, возвращаясь к низкому столику.       Чай уже почти остыл, и он теперь мог его пить. Но вот только он не любил остывший чай. В отличие от Мэн Яо, который всегда тянул до последнего. Какое удовольствие можно было получить, глотая остывающую воду, Лань Сичень понять не мог. Но в этом был весь Мэн Яо.       Лань Хуань недовольно поморщился. Сколько бы он ни старался себя убедить в том, что его любовник был, пусть и косвенно, замешан в том, что происходило, это не помогало.       Сердце Лань Сиченя безутешно искало оправдания, а душа разрывалась на части.       Он безусловно осудил поступки любовника, сдержанно поблагодарив Цзян Чена. Тот, как всегда всем и всеми недовольный, больше не поднимал эту тему, но неожиданно оказал помощь их бизнесу, предложив довольно выгодную сделку.       Впрочем, Лань Сичень не обольщался, понимая, что тот это делал только в интересах своего названного брата. Который вдруг взялся за ум, и довольно бодро осваивал непростой семейный бизнес.       Навалившееся внезапно со всех сторон одиночество неожиданно для самого Лань Сиченя оказалось для него более целительным. Оно позволяло не притворяться, делая вид, что Мэн Яо не было в его жизни.       Хотя они ни дня не жили вместе, тем не менее сотни мелочей, таких как оставленная на полочке в ванной зубная щетка, или вот этот вот, купленный когда-то на выставке чайный сервиз, напоминали о Яо ежесекундно.       И Лань Хуань не мог себе запретить думать об этом человеке. Да и не хотел.       Сотни раз переслушав полученную запись, он так и не смог смириться с решением Мэн Яо уйти, не попрощавшись. Именно это он ставил в вину любовнику, и именно понимание, что тот, как всегда все решил за них наполняло его сердце печалью.       Страшные события прошлого вызывали в сердце Лань Хуаня горечь, но он ничего не мог поделать с мыслью о том, что просто не хотел знать правду. Она не имела смысла, спустя столько времени. А теми из-за кого пострадал Лань Ванцзи, были и глава Цзинь, и Цзян Чен и сам Вэй Ин. В сложившейся ситуации каждый из них всех по сути приложил к этому руку, даже сам Лань Хуань.       Эта правда не приносила облегчения, наоборот. Она заставляла Лань Сиченя горестно поджимать губы при любом упоминании имени Мэн Яо в новостях. Она словно наконечник отравленной стрелы застряла между ребрами Лань Сиченя, не давая забыть о себе ни на одну минуту.       Он не мог найти покоя, разрываясь между надо и хочу. И он не мог, до сих пор не мог поверить, что их дороги с Мэн Яо разошлись в тот день навечно.       А потом пришло письмо. Одним утром он извлек из почтового ящика простой белый конверт, на котором было нарисовано кривое солнышко. От вида которого застывшее сердце Лань Сиченя окончательно ухнуло в бездну.       Трясущимися руками он разорвал конверт, доставая небольшой листок бумаги.       «Хуань, прости! Быть рядом с тобой было для меня подарком судьбы, и это не могло продолжаться вечно. Я жалею только о том, что у меня было так мало времени, которое я мог подарить тебе. Прощай, люблю тебя, Яо.»       Именно в тот момент он понял, что все. Если до этого письма у него сохранялась надежда на то, что однажды Мэн Яо даст о себе знать, то теперь она окончательно пропала.       Лань Сичень так и стоял, сжав листок в руке, пока его не позвал недовольный долгим отсутствием дядя.       И с того дня, все что он делал, слилось в череду сплошных беспросветных будней. Закономерным итогом которых стала эта практически выбитая из дяди командировка.       Он не планировал оставаться тут долго, но суровые, глухие места, ранняя зима, сложные бытовые условия странным образом успокаивали сердце Сиченя. Тут ничего не напоминало о его прошлом.       И потому, когда неожиданно его поездка дала результаты, он сам вызвался остаться тут на ближайший год. И дядя, поворчав для порядка, вдруг согласился.       Им всем было о чем подумать.

***

      Волна набегала одна на другую, грозя затопить ветхий причал.       Мужчина недовольно скривился, разглядывая горизонт. Он никогда не любил море, но собственно ему было абсолютно все равно, куда теперь идти.       С небольшим чемоданом, заполненным даже меньше чем наполовину, и картой, имеющей солидный баланс на своем счету, он мог выбирать любое место.       Впрочем, кроме одного, где он только бы и хотел находиться.       Пародоксально, но вся его жизнь напоминала один-единственный сценарий.       Сначала он, почти против воли оказывался в новом месте рядом с совершенно чужим себе человеком. Оглядываясь назад, на тех кого любил всем сердцем, но больше не мог видеть рядом, он оплакивал свою злую судьбу. Чтобы через несколько лет с изумлением осознать, что снова теряет и ставшее ему родным место и ставшего любимым человека.       И так по кругу, снова и снова.       И чтобы он ни выбирал, как бы ни старался предотвратить собственное поражение, финал его был очевиден.       Мэн Яо вздохнул и уже не обращая внимания на чистоту одежды сел на берегу.       В те страшные дни, когда он практически убегал из своей разбитой вдребезги жизни, он подсознательно выбирал место, где ему бы могло стать еще хуже. Словно эта боль могла стать противовесом той, которая окончательно разорвала его сердце.       Но пожив в снятом почти за бесценок старом, полуразрушенном доме, он неожиданно успокоился.       Новое место никогда не станет ему родным, а пустынная округа не принесет ему новых знакомств.       Таким вот незамысловатым образом он хотел дать себе шанс вырваться из замкнутого круга своей жизни.       Он проживет тут столько, сколько нужно. Пять, десять или больше лет. Ему наконец-то не надо будет изображать из себя того, кем он никогда не был на самом деле.       Тут можно было расслабиться, и никуда не спешить. Не просыпаться ночью от страха, что тебя разоблачат. Не носить яркую, вызывающую одежду. Не общаться с раздражающими своей тупостью людьми.       И не видеть Лань Хуаня.       Мэн Яо не хотел даже думать об этом человеке, но знал, что легко бы согласился на все вышеперечисленное, на любую боль и сомнения, только бы иметь возможность снова быть рядом.       Вот только этой возможности отныне в его жизни не существовало. И он не хотел вынуждать Лань Сиченя делать выбор. Он решил взять весь груз ответственности на себя, разом разрубая их связь.       Он знал, что Лань Сичень будет страдать, и он знал, какое тот в итоге решение должен будет принять. И поэтому Мэн Яо не колебался.       Этот выбор он сделал за них обоих, и это, наверно, было его самым правильным решением в этой жизни.       Это давало ему силу двигаться дальше. Это давало странную надежду на то, что он и его жизнь еще могут измениться к лучшему.       В тот злополучный день Мэн Яо, которого знали и ненавидели многие, умер. Он должен был умереть, а значит вместе с ним умерли и все его плохие и хорошие поступки.       И его ставшие такими неуместными чувства к Первому Нефриту семьи Лань.       Человек, который теперь снимал эту бедную лачугу, проводил дни в молчании и трудах. Он больше не искал роскоши и чувственных наслаждений.       Он вообще ничего и никого не искал. Ему больше не надо было что-то искать, и это приносило легкость.       Отныне он мог не чувствовать разрывающих сердце ненависти и злости. Не злорадствовать смерти главы Цзинь. Не задыхаться от бессильной ярости к Вэй Усяню.       Он мог просто дышать, ловить рыбу и любоваться морскими закатами.       И не любить море.