Agape

Свеча на столе тихо потрескивала под порывами ветра, что залетал в раскрытое настежь окно вместе с запахом цветущих лотосов. Цзян Чэн вздохнул и, отложив кисть, помассировал нещадно ноющие виски. Вечер давно перетек в ночь, от дел клана уже болела голова, но откладывать все письма и бумаги больше было нельзя. Казалось бы, куда больше проблем, но мелкий поганец Цзинь Лин все изводил его своими выходками. Творил все, что ему в голову взбредет, а после обижался, когда получал выговор за самодурство. Несмотря на то, что тот вырос буквально на его руках, для мужчины племянник все еще оставался загадкой. А после признания, что прозвучало несколько месяцев назад окончательно запутался, в том числе и в собственных чувствах. Мужчина подавил желание стукнуться головой об столешницу и позволил себе лишь развязать тугой пучок на затылке и, пробежавшись пальцами между прядями, вновь взял в руки кисть и сосредоточился на написанном. В царящей ночной тишине топот в коридоре раздался подобно грому. Не нужно было долго гадать, кто мог так носиться по поместью в столь позднее время. Дверь со стуком врезалась в стену, когда юноша залетел в комнату. Ваньинь, несмотря на шум, даже не поднял головы, продолжая все так же вчитываться в строки на свитке. Не потому что злился на неучтивого мальца, он просто не знал, что сказать. Они не разговаривали уже несколько дней. Гордый наследник клана Цзинь объявил дяде бойкот и всячески избегал. Цзян Чэн сначала все пытался его поймать и выяснить что не так, но после прекратил, натыкаясь на холодное молчание и скрещенные на груди руки. Ему оставалось только сделать вид, что ничего не произошло и скрывать разрывавшееся от боли и сомнений сердце, уговаривая себя, что так правильнее, чем если бы любимый племянник все так же бы продолжал кидаться ему на шею и требовательно выпрашивать поцелуи и ответные объятья. Совсем рядом раздалось недовольное пыхтение, Жулань явно был недоволен тем, что на него не обратили внимания. Недолго помявшись, он все же топнул ногой и подлез под руку сосредоточенного мужчины, нагло усаживаясь ему на колени. А после, подумав и насупившись еще больше, обнял его, утыкаясь лицом в фиолетовые одежды. От одного этого жеста сердце в груди Саньду Шеншоу сделало кульбит и болезненно сжалось от затопившей его нежности. Поборовшись немного с собой, он все же тяжело вздохнул и прижался щекой к его макушке. От столь знакомого запаха ветра и солнца стало трудно дышать. Цзян Чэн пусть и отказывался признавать это, но все же безумно скучал по такой тихой близости. В такие тихие и спокойные ночи, казалось, что никого кроме них не осталось. Что они одни единственные люди во всем мире. – Дядя… Цзинь Лин отстранился и заглянул мужчине в глаза. Он хотел что-то сказать, но каждый раз, открывая рот, не находил подходящих слов. От вида такого потерянного и растерянного возлюбленного, у того еще сильнее защемило в груди. Губы невыносимо закололо, хотелось поцеловать его, словно это простое прикосновение могло бы забрать все тревоги его любимого. Но глава клана не двигался. Он бы никогда не сделал что-то, что было бы неприятно юноше, чтобы заставило его испугаться… поэтому никогда не прикасался к нему первым, как бы тот не просил. Сердце вопреки всему тянулось к племяннику, но разум подкидывал все новые и новые страхи. Цзян Чэн больше привыкший слушать только последнего, разрывался между двух огней. Между желаемым и правильным. Глубоко внутри он знал на что обиделся А-Лин. Его прекрасный любимый не раз и не два устраивал ему выговор за робость, его ранило то, что он не проявлял инициативы. Горячая молодая кровь и бурная фантазия не хотели довольствоваться только скупыми почти родительскими объятиями и целомудренными поцелуями в лоб. Подобную робость всегда было легко спутать с холодностью, особенно при столь суровом лице. Неудивительно, что Цзинь Лин чувствовал себя нелюбимым, хоть это было далеко не так. Эти мысли ранили, как ни один вражеский меч или когтистая лапа лютого мертвеца. Ваньинь вздохнул еще раз и снова посмотрел на племянника. Свет свечи играл на чужих острых скулах, мерцал мириадами звезд в темных зрачках. Отложив кисть, он скользнул пальцами по щеке юноши и мягко провел по его подбородку. Почувствовал, как того, так близко сидящего, прошила дрожь и улыбнулся уголком губ. А после наклонился еще ниже и накрыл аккуратным поцелуем нежные мальчишеские уста. Поцелуй продлился всего несколько ударов сердца, короткий и невинный. Отстранившись, он снова оглядывает любимое лицо, подмечая все детали: и лихорадочный блеск в глазах, и румянец, разлившийся на милых щеках. Он чувствует, как тонкие пальцы сжимают одежды на его груди и снова тянется, целуя прохладные губы настойчивее и закрывая глаза. Прихватывает их лепестки аккуратно, лижет самым кончиком языка, вырывая чужой судорожный вздох. Улыбается, чувствуя, как ему отвечают не менее пылко, хоть и неопытно. Возможно, до мастерства при котором подгибаются колени ему далеко, но даже так это пьянит похлеще вина. Он не сжимает пальцы, не притягивает в объятия, дает полную свободу выбора, если Цзинь Лин захочет его оттолкнуть. И медленно тает счастья, когда этого не происходит. Становится жарче, поцелуй из невинного перерастает во влажный, дышать становится труднее… Цзян Чэн чувствует толчок в грудь и быстро, пусть и нехотя отстраняется. Он ждет удара, пощечины, но ничего не происходит, поэтому открывает глаза. Лицо племянника, столь близкое к нему, горит огнем и пылает, этого не могут скрыть даже ночные тени. Тяжелое дыхание согревает губы и подбородок, щекоча сердце. Потрясенно распахнутые глаза с еще больше потемневшими зрачками выдают того с головой. – А–Лин… – произносит мужчина чуть слышно, снова касаясь его щеки кончиками пальцев. Он боится спугнуть смущенного юношу, разрушить момент, но стоит случайно дотронуться до влажных от поцелуя губ, подросток крепко зажмуривается и, издав тихий писк, срывается с места, уносясь за пределы комнаты. Ваньинь лишь провожает его взглядом и утыкается лбом в прохладное дерево стола. Пальцы стискивают ткань ханьфу на груди. Он не может прекратить себя корить за то, что поддался соблазну и вот теперь племянник точно его возненавидит и будет избегать. Хотя вроде это то, чего он хотел… вернуться к чисто родственным отношениям. Даже если сердце будет разбито. Но зато это правильно, так будет лучше. Занятый невеселыми размышлениями Цзян Чэн даже не заметил, как кто-то, словно вор, украдкой проскользнул обратно в его покои и тихо прикрыл дверь. И не замечал до тех пор, пока тонкие руки не обняли его со спины, крепко сжимая, а чужая голова не прижалась между лопаток. Прикосновение заставило его вздрогнуть, а после грустно улыбнуться, поглаживая знакомые ладони. – Я… я счастлив, – приглушенно раздалось сзади. Говорящий был явно смущен, и мужчина не смог сдержать облегченного смешка. Хотелось обернуться и обнять в ответ, но судя по протестующе сжавшимся рукам на талии с этим спешить не стоило. Почему-то на душе стало легко, словно так и должно было быть, из груди сам собой вырвался тихий смех. Но он не продлился долго, прерванный настойчивым прикосновением губ к загривку. – А–Лин! – Саньду Шеншоу поспешил прикрыть уязвимую часть тела ладонью и оглянулся через плечо на нахально улыбающегося племянника. Идея мести появилась спонтанно, минуя все контроли приличий. Мужчина просто упал на спину, придавливая собой непослушного подростка. – Ты тяжелый! Ты меня раздавишь! – Цзинь Лин начал возмущаться и даже попытался его лягнуть, но затих, услышав счастливый смех, исходивший оттого, и увидев его радостную улыбку. И лишь крепче обнял, цепляясь за него и руками и ногами, утыкаясь носом в сгиб чужой шеи. – А-Лин, я тебя люблю, – эти слова дались Цзян Чэну легко, словно и не было всех тех сомнений и страхов. Сейчас об этом думать не хотелось. Он чувствовал себя мальчишкой, глупым влюбленным мальчишкой, который хотел валяться на полу со своим возлюбленным и ни чем другим не забивать голову. Под спиной снова завозились, и острая пятка все же больно врезалась в бедро, вызывая, правда, только тихий смех. Как и смущенное «Дурак» под самым ухом.