Здесь всегда идет снег

      Последние майские дни омрачились повышенной тревожностью, бессонницей и нервным напряжением. Непреодолимое желание увидеть его, услышать голос, убедиться, что здоров, подкосило принципы — Йоханнес схватился за телефон. С криком «бесхарактерный слабак» Ула отнял у брата мобильный, который несколько дней подряд атаковал неизвестный номер, позже внесенный в черный список.        В первую декаду лета отпустило: неожиданно и безболезненно. Расплавленный снег, оттоптанный вечным конкурентом в борьбе за золото, не снился несколько ночей кряду, словно тот, кто занимал мысли, с кем разделяли тысячи километров, непостижимым образом разлюбил и забыл.        В водовороте рекламных кампаний с однотипными фотографиями красивейшего лица Норвегии нашлось место ни к чему не обязывающему юмористическому шоу. Йоханнес принял приглашение и в середине июня очутился в студии, где несколько часов соревновался в силе удара со звездами. В упорной борьбе он преуспел благодаря тому, что ожесточенно лупил боксерскую грушу с фотографией бывшего. Напечатанный Большунов лукаво улыбался норвежцу, который на радость зрителям победил.        Счастье было недолгим. Череда однотипных вопросов омрачила торжество.        — Ты вспоминаешь Оберстдорф?       Пытливые взгляды обратились к Йоханнесу, который взволнованно впился пальцами в кожаный диван.        — Я не забываю. Никогда не забуду марафон. Я буду помнить его вечно.        И того, кто был рядом.        — На ютуб-канале ты заявил, что Большунов вытолкнул тебя с лыжни.        — Я так сказал?.. — Клэбо покачал головой. — Если честно, не помню. Ролик монтировал брат.        — Гонка мечты сложилась не так, как тебе хотелось, — не отставал ведущий. — Жалеешь, что отозвал апелляцию?        — Я отпустил ситуацию и оставил негативные эмоции в прошлом. Мне некого винить… — Йоханнес запнулся, тщательно подбирая слова. — Я не зол и не раздражен. Но мне жаль, чертовски сильно жаль. Я испытываю непреодолимое желание взять реванш на Олимпиаде. Зимой я хочу бежать быстро. Быстрее, чем он.        Черт.        Невинная ремарка оживила студию. Зрители повскакивали с мест и завопили.        — Быстрее, чем Большунов? Йоханнес, ты шпионишь за ним? Тебе не приходило в голову, что свадьба — пиар-ход? Его жена полетела на Мальдивы вместо тебя? Йоханнес, у тебя остались к нему чувства? Скажи, ты до сих пор его любишь? Ты бы хотел его вернуть? Ты уже нашел ему замену? Твое сердце занято? Йоханнес, ответь, пожалуйста!        Два выстрела в грудь и контрольный в голову. Бестактные вопросы расколупали рану, которая обнажилась и закровоточила.        — Большунов — свободный человек, — взял себя в руки Клэбо, чье лицо мало чем отличалось от лица сомнамбулы. — Он волен жить, как хочет. Я думаю, стоит отложить разговор о лыжных гонках до начала сезона.        Студию Йоханнес покинул в сопровождении брата и отца, которые отсчитали по пути к машине.        — Свободный человек? Серьезно? Умнее ничего в голову не пришло? Он, между прочим, женат, если не заметил!        — Ула, может быть, хватит? — вздохнул Йоханнес, который последние полчаса отбивался от безумных фанатов. — Ну, вырвалось и вырвалось.        — Ты прилюдно скинул на меня ответственность! — рассердился юноша. — Я изначально был против, чтобы ты выкладывал нытье про марафон на канал!        — Извини.        — Ула прав, — поддержал младшего сына Хокун. — Вместо того, чтобы аккуратно свернуть тему, ты дал почву для новых сплетен и убедил полстраны, что страдаешь по Большунову. Очень непрофессионально, Йоханнес.        — Да с чего вы взяли, что я по нему страдаю?! — раскричался парень посреди улицы. — У меня все прекрасно, просто здорово! Разве не видно, что я счастлив?! До чего же вы мне надоели! Ты вечно раздаешь советы, а ты вечно трясешься из-за денег! Вам плевать на меня! Я пришел на шоу отдохнуть, хоть чуть-чуть разгрузить голову, а мне подсунули грушу с Большуновым и засыпали вопросами о марафоне. Разумеется, я в бешенстве!        — Йоханнес — ты медийная личность, лицо лыжных гонок. Неприлично столько времени носить траур по одной гонке и одному парню и сниматься в рекламе с похоронным лицом.        — Ну, извини, что разочаровал, папа! По-твоему, вместо сердца у меня подушка для булавок? Сколько можно измываться? Только-только полегчало, и вновь окунули с головой в гадюшник! Из-за твоего эгоизма и маминой жадности ничего не заживает. Отстаньте от меня! Ты мой менеджер. Впредь запрашивай список вопросов перед интервью. Я ознакомлюсь и решу, стоит ли тратить время и нервы на очередное бесполезное сборище.        — Это невежливо и неразумно. Не пойми меня неправильно, но лидер мировых лыж не может игнорировать прессу и вопросы о личной жизни.        — У Большунова получалось.        — Ты пример для других, — настаивал Хокун. — Что с тобой? Раньше ты обожал быть в центре внимания.        — Все изменилось. Я изменился, — признался Йоханнес. — Я устал жить под прицелом камер. Меня тошнит от популярности, фотосессий и фанатов. В Тронхейме каждая собака знает мое лицо. Я не могу так… Я не хочу быть звездой! Ни звездой, ни лидером, ни соперником Большунова. Я ненавижу Большунова! Мне тяжело, как никогда.        — Йоханнес, тебе нужно…        — Хватит меня лечить! До ноября Клэбо не отвечает на вопросы о лыжных гонках, соперничестве и Олимпиаде. Если еще хоть раз я услышу «Большунов», «марафон» и «Оберстдорф», вы с Улой вместо меня поедете в гребаный Пекин. Клянусь, я положу хуй на карьеру, сборную и страну! Насрать мне на деньги и регалии!        — Положу хуй? — переспросил Хокун, когда старший сын растворился в толпе. — Пикантное выражение.        — Русское ругательство, — насмешливо пояснил Ула. — То же самое, что забить.        — Оу. Я запомню.        — Надо найти Йо, — спохватился юноша, озираясь по сторонам.        — Нет, садись в машину. Пусть побудет один.

***

       С тех пор, как Александра Большунова внесли в санкционный список дома Клэбо, минула четверть белых ночей. Йоханнес сосредоточился на тренировках и преуспел. Неоправданно высокие показатели насторожили Коре, который в ожесточенном трудолюбии усмотрел больше вреда, чем пользы.        — Притормози, — остановил он внука, который вчера не снимал роллеры, а сегодня не слезал с велосипеда.        — Я не устал, — парень незаметно промокнул пот на шее.        — Это и настораживает. Ты набираешь форму слишком быстро: к концу июня опережаешь прошлогодний график июля.        — Что плохого?        — Если продолжишь в том же духе, выйдешь на пик формы к концу декабря-началу января, — предостерег мужчина. — Чревато последствиями.        Йоханнес печально улыбнулся.        — Поднять над головой вторую хрустальную пирамидку — не худшее завершение карьеры. Пусть Большунов умоется.        — Тур де Ски — это прекрасно, но не забывай, что Олимпиада в феврале. В приоритете главный старт.        В ответ на предостережение парень вскочил на велосипед.        — Мне все равно. Я не останавлюсь.        — Йо, ты плохо понимаешь? Я сказал, на сегодня все. Немедленно слезь с велосипеда.        — Прости, но нет.        Под свист колес звезда лыжных гонок умчалась в закат.        — Йоханнес Хесфлот Клэбо! Какого черта? — крикнул вдогонку Коре. — Прав был Ула: надо было выпороть!        Мужчина не подозревал, что Ула, вспыльчивый, проницательный юноша, оказался прав и в другом — от себя не убежишь.

***

       После злополучного шоу дотошная, предприимчивая семья оставила Йоханнеса в покое. Отец с матерью прекратили таскать по коммерческим проектам, дедушка съехал, брат занялся музыкой, сутками пропадая в студии и ночуя у друзей. Двухуровневый коттедж вернулся в единоличное распоряжение хозяина, который в роскоши, свободе и тишине помешался на призраках прошлого.        Фотография на боксерской груше, несколько неудобных вопросов — и Йоханнес утонул во второй раз. Тренировки не изматывали, душ и постель не снимали напряжение, напротив, будили образы, растаптывающие принципы и мораль. Мучаясь бессонницей, Клэбо бродил по дому, заглядывал в каждый уголок, хранящий недоступные памяти эмоции.        Ладонь рассекла горизонталь и наткнулась на шероховатость под светильником. Следы ногтей на щербатой белизне напомнили о страсти и ненасытности любимого. Смущенный находкой Йоханнес запрокинул голову и, осмелев, выдохнул его имя в темноту впервые за много-много дней. Под потолком после расставания оно звучало горячее, слаще и красивее, чем в пустом сумеречном коридоре, где у них было все, когда Саша показал, каким еще может быть, как сильно умеет любить. В ночь перед отъездом в отчаянной попытке стать ближе они разбили вазу, вырвали провод у светильника и, наверно, обесточили бы коттедж, если бы Большунов не умерил пыл. На его памяти, это был самый страстный, самый восхитительный секс, о котором на утро они не говорили. Не желая расставаться и отпускать, Йоханнес заистерил и как одержимый расцарапал любимому плечи и спину, искусал в кровь шею и губы.        — Не хочу, чтобы ты уходил.        Слеза покатилась по стене. Здесь он прижался щекой, когда Саша невзирая на тихий, встревоженный вскрик связал ему запястья и присвоил себе без права голоса столько раз, что руки обрели свободу от пут, а лопатки — постель за час до рассвета. Они не вспоминали застывших во времени слов, взгляда через плечо, горячего языка на артерии жизни, его беззащитности и его отказа отпустить.        — Развяжи меня.        — Нет. Сегодня будешь делать, что я скажу.       И Йоханнес, прекрасный в своей уязвимости, подчинился, исполнил каждый вкрадчивый, эротический приказ. За ночь он прошел путь от непонимания до обожания, влюбился до беспамятства с опасной уверенностью, что не оторвет от сердца того, к кому так привязался.        О, как же тогда не хотелось нежности, за которую нынче Йоханнес отдал бы тредбан, и дюжину золотых медалей, и лучшую пару Fischer… Он и представить не мог, что однажды испытает удовольствие от осколков фантомной боли.       В ледяном, обескровленном без воды джакузе Клэбо до полуночи разглядывал глянцевый потолок и фигурную плитку на стенах. Безжизненный взгляд цеплялся за мелочи, откликающиеся в сердце: прозрачные створки душевой кабинки, отражение в зеркале, стиральная машинка, в отсеке которой на рассвете третьего дня сплелись в клубок два лыжных комбинезона.        — Саш, а ты когда-нибудь?..        Тонкий, как паутинка, намек разгадали быстрее тактического рисунка на лыжне.        — Нет. А ты?        — Тоже. Тогда, может?..        Это был увлекательный аттракцион. Йоханнес сгорал от любви в откровенной, не слишком удобной позе, пока его голодный мужчина разглядывал нежные, разведенные для него бедра и целовал щиколотку на плече. Тогда не казалось, что места мало, угол неоправданно острый, машинка шумная и жесткая… Они любили так сильно, что было все равно где, как и когда. Стараниями Саши оргазм совпал с отжимом, частота рывков в глубину подстроилась под крутящий момент барабана. На тысячи двести оборотах голубым глазам открылась квантовая Вселенная с неизвестными уровнями материи. Йоханнес прошел через пространство и время, застонал и неожиданно потерял сознание. Сашу он тогда здорово напугал.       — Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится?        Йоханнес потянулся на мягкой постели и звонко мурлыкнул, когда растерли горячие мочки ушей.        — Любимый, я видел нити мироздания.        — Ясно, больше никаких экспериментов в постели, — Саша протянул ему стакан воды и бережно приподнял за плечи. — Выпей и ляг на спину.        После пары глотков Клэбо откинулся на подушку и убрал со лба влажное полотенце. О нем позаботились: одели, отнесли в спальню, принесли воды и привели в чувство. Не удержавшись, Йоханнес с грацией дикой лани перевернулся на живот и отверг спортанский режим. После оргазма он нуждался в нежности и романтике.        — Я кому сказал лечь на спину? Живо перевернись!        — Какой ты строгий… Не собираюсь я тебя слушать.        — Тебе не стыдно? Я волновался.        — Знаю, — Йоханнес поцеловал любимого в щеку. — Прости, что напугал. Хотя чего это я извиняюсь? Ты виноват. Нечего столько ласкать перед оргазмом!        Чувственный шлепок и созвездие поцелуев заставили умолкнуть, растаять и разделить с Сашей медленный выдох.        — Вчерашний разговор о желаниях и доверии не прошел даром, — заметил Клэбо.        — У тебя своеобразные представления о романтике. Уверен, что хочешь?        — Не задавай глупых вопросов, Большунов! После оргазма ягодицы очень чувствительны. Хочу посильнее, но без ремня.        — Капризуля. Когда я тебе отказывал?        С тихим смешком Йоханнес заерзал на покрывале и приподнял облаченные в розовое ягодицы. Хотелось, чтобы поцеловали в шею и отшлепали еще: медленно, сладко, немного грубо, а после раздели и занежили до беспамятства. Не в силах терпеть, норвежец требовательно позвал:        — Сашенька!        — Помолчи. Ты потерял сознание во время секса. Я до смерти испугался. — Йоханнес привстал, но заботливые руки вернули в исходное положение. — Лежи и слушай. За последние три дня ты поцарапался, порезался, ободрал спину на тредбане и упал в обморок. Ходячая катастрофа. Надеюсь, понимаешь, почему я не желаю отходить от тебя ни на шаг и оставлять одного даже на секунду? Я должен быть рядом всегда.        Йоханнес внимательно слушал, подставляя попку под размеренные, грубоватые шлепки, а лицо и шею — под горячие, как никогда, нежные губы, шепчущие извинения. На корточках у постели Саша ловил его счастливые, судорожные вздохи, гладил по волосам и спине, помогая расслабиться и прийти в себя, а после спускался к ягодицам и в страхе потерять обжигал до зарева перед глазами.        — Что мы делаем? — обеспокоенный Большунов прильнул губами к карамельной шее. — Тебе нужен отдых, а не оргазм. Вдруг опять плохо станет.        — Не будь занудой, я хорошо себя чувствую. Давай же! Не нужно сдерживаться.        Вопреки просьбе Саша разбавлял грубость ласковыми прикосновениями и дышал вместе с любимым, с радостью отмечая доверие, согласие и желание в глубоких глазах.        Без стеснения стонущий Йоханнес потерся о покрывало и согнул ногу в колене, обнажив для ласк самые нежные места. В благодарность за приглашение Саша зацеловал горячие бедра и, как только любимый полностью расслабился, прижег ляжку размашистым шлепком.        — Дурак! — воскликнул норвежец, которому в глубине души понравилась грубость любимого. — Аккуратнее, пожалуйста! Там только гладить и целовать можно.        — Надо же, какой нежный… — с хитрющей улыбкой Большунов ощутимо шлепнул его по бедру. — Кто-то просил быть с ним построже. Я не прав?        Клэбо покраснел, осознав, насколько под ним влажно, и с мягким, обиженным вздохом оглянулся, чтобы своими глазами увидеть произвол. Саша нашел очаровательным его послушание и, больше не сдерживаясь, с чувством отшлепал. С томным видом Йоханнес подсчитывал расцветающие на бедрах розы и покусывал губу, отвечая на властный взгляд покорностью, иногда бесстыдно сминал сосок и нежно, со стоном поглаживал зудящую ягодицу, пока любимый шлепал другую и наблюдал за его восторгом.        — Попа будто в огне… Даже на лыжне мне от тебя так не доставалось.        — Ну-ну, вспомни мас-старт в Мерокере, — беззлобно поддел его Саша. — Ты заслужил шлепки. Мало того, что капризничаешь и истеришь, так еще и не слушаешься.        — Мне нужно твое внимание.        — Но не таким же способом его привлекать! Скажи спасибо, что я не взялся за ремень.        — Ох… — Йоханнеса бросило в жар. И без того бурная фантазия разыгралась, стоило представить грубую кожу на нежной ягодице и жар, который любимый обведет языком. — Кто сказал, что я против? Накажи меня, как считаешь нужным.        Удивительно мягкий, он слушался желанных рук и губ, и не было ничего интимнее и важнее зрительного контакта обнаженных друг перед другом душ.        — Тебе хоть немного стыдно?        — Нет, и я ни капли не раскаиваюсь.        — Я его люблю, а он паясничает… — Саша сильно шлепнул гордого норвежца.        Вскрикнув, Йоханнес накрыл его ладонь своей, и они вместе сжали объятую огнем ягодицу.        — И я тебя. После такого — еще сильнее.        — Чувствительно?        — И очень горячо. Посмотри, что ты наделал! — причитал Клэбо, ошалев от негодования и обожания. — Что я скажу массажистке и парням в раздевалке? Спарринг с Большуновым закончился в спальне?        — Ну, если тебе так больше нравится… — усмехнулся Саша. — Не парься. Скажи, плохо себя вел, и любимый отшлепал. Тебе еще и позавидуют.        — Ты что о себе думаешь? Как мне с красными ляжками дефилировать по коридорам отеля?        — Будет повод надеть джинсы, королева драмы, — в качестве извинений Саша помассажировал упругие бедра и скользнул рукой под теплое тело, откликнувшееся на ласку. — У тебя загорелая кожа. Через час все пройдет. Надеюсь, в следующий раз будешь думать головой, а не…        — Иди к черту со своими нотациями! — встрепенулся Йоханнес, который только и думал, какими голодными глазами Саша разглядывает его сочные розовые ягодицы. — Ты плохо меня шлепаешь! Еще одна шутка, и уберешь руки.        — Это вряд ли. Лежи спокойно. И попку повыше, моя любимая истеричка. Я еще не закончил.        Чертыхнувшись, Клэбо подложил под бедра подушку и послушно выгнулся. Саша оценил усилия, и вскоре холодный, раздражительный тон сменился эмоциональным мурчанием.        — Сашенька, еще… Безумно люблю, когда ты шлепаешь меня. Так приятно… Обожаю, когда ты командуешь.        — Да я уж вижу, — съязвил Большунов. — С тебя течет уже, маленький извращенец. То-то NRK удивится, когда узнает, от чего тащится в постели Йоханнес Клэбо.        Не оценив юмора, норвежец одернул шорты и отодвинулся на середину постели.        — Шучу, принцесса. Я никому не скажу, — пытаясь загладить вину, Саша провел языком по бедру. — Мир?        — Отстань, — обиженно пискнул Клэбо. — Ты смеешься над моими желаниями. Лежу перед ним с голой розовой задницей, а он не ценит. Раз такой бессовестный, расскажи журналистам обо всем, что делаешь со мной в спальне. Пусть посмеются. Я думал, ты не такой. Я думал, мы занимаемся любовью, а не просто трахаемся.        — Так и есть, Йоханнес.        — Ничего подобного! Я ради тебя от геля для волос отказался! Знаю же, как он тебя бесит… Ты меня не любишь и не ценишь.Ты не заметил мои новые розовые шорты, и эпиляцию, и кокосовый лосьон для ягодиц! Я настолько отчаялся, что даже белье не надеваю, когда иду к тебе ночевать, чтобы ты сильнее меня хотел! Я для кого все это делаю?!        — Йоханнес, у тебя столько розовых шортов, что не один адекватный человек не отличит старые от новых. Я люблю тебя любого. Твоя попа и без лосьона самая нежная и сексуальная. Перестань причитать.        — Сижу на безглютеновой диете, отказываюсь от сладостей и фастфуда, чтобы не растолстеть, а ему плевать!        — Не драматизируй, — не поддался на провокацию Саша. — Ты сидишь на безглютеновой диете, потому что у тебя аллергия на глютен. Фастфуд нам обоим нельзя, а сладкое ты не любишь.        — Знаешь, что, Большунов! Красота — это тяжелый труд. Я трачу треть призовых, чтобы любимый мужчина меня желал, а его и так все устраивает! Ты, знаешь ли, тоже не подарок. Вместо того, чтобы копить на тредбан, мог бы что-то в себе изменить.        — Например?        — Да вот хотя бы… — Йоханнес окинул любимого придирчивым взглядом и жалобно выругался: — Не знаю! Мне все нравится, чертов идеал.        Улыбнувшись, Саша присел на постель и ненавязчиво приподнял шорты.        — Не сердись, пожалуйста. Я ляпнул глупость. Никого нет лучше тебя. Что скажешь, принцесса?        — Мур… — Йоханнес подставил попку под ласковые поглаживания. — На чем мы остановились, любимый?        Саша напомнил, наслаждаясь невероятной застенчивостью в темно-синих глазах.        — Не смущайся. Я же вижу, как тебе нравится.        — Да… Очень нравится. Ты будто мысли мои читаешь. Так отчаянно меня шлепаешь… — восхищенный Йоханнес потерся о ласкающую руку. — Это так невежливо с твоей стороны. Даже не стыдно за несдержанность.        — Прости, немного увлекся. Когда ты себя так ведешь, хочется сорвать с тебя розовые тряпки и взять так, чтобы неделю не смог сидеть на своей нежной, упругой заднице. Видел бы ты, какая она розовая!        — И что же мешает, любимый? Нет запретов.        — Еще раз выкинешь что-нибудь подобное, я тебе устрою!        — Прости. Всему виной перевозбуждение и чувствительность. Ты очень нежен. У меня кружится голова, когда мы занимаемся любовью. Бормочешь что-то неприличное на своем русском, сжимаешь в объятиях и смотришь на меня, как гризли на нежный, трепещущий лосось.        Изнемогающий Йоханнес неожиданно перевернулся на спину и расставил ноги, открыв обзор на влажные шорты.        — О, Саша, сними уже с меня это дерьмо!        Без предисловий Большунов завалился на покрывало и разорвал осточертевшую одежду по швам.        — Я смотрю на тебя как бурый медведь на дикую малину, — Клэбо что-то простонал на родном языке, и пришлось придавить его к постели. — Не смей ругаться на норвежском!        Йоханнес засмущался и, ласковый и нуждающийся, виновато завозился под ним.        — Не думал, что ты поймешь… Я твой русский не понимаю, а хотелось бы знать, что за бред ты несешь. Особенно, во время секса.        — Учи язык — будешь знать. Я не шутил, когда сказал, что хочу быть рядом всегда.        — Должен или хочешь? Саша… — Йоханнес вскрикнул, когда мужские ладони с нажимом развели бедра и стиснули золотисто-розовый шелк — вольность сильно завела, и он подразнил любимого: — Я что-то чувствую… Хочешь меня?        — Всегда. И хочу быть рядом всегда.        — Тогда покажи, как сильно любишь.        Губы, ищущие друг друга, наконец соединились. Саша перевернул нежного норвежца на живот и с убийственным обожанием впился губами в мурашки на шее.        — Ты дрожишь… — он ослабил давление, и пластичный Йоханнес вздохнул свободнее. — Так лучше?        — Да… Ты такой внимательный…        — Раз уж тебе так хорошо, буду поменьше ласкать и побольше шлепать. Только не падай в обморок.        — Да, да, — шепнули в ответ. — Мы вчера все обсудили. Это правильная пропорция.       Джакузи Йоханнес покинул с меланхоличной улыбкой. Перед Холменколленским марафоном он ляпнул глупость и на год лишился идеальной пропорции в удовольствии.        Глубокой ночью Клэбо поднялся в тренажерный зал, чьи стены раскрашены терпкой страстью, пикантностью и скоростью. Естественная среда обитания чемпионов.        В неприметном углу пылилась виолончель, забытая с лохматого 2020-го года. Полусонный Йоханнес снял с инструмента чехол и, завороженный, пробежал кончиками пальцев по струнам.        — Вот это зверь! Следующим летом куплю такого же.        Налюбовавшись любимым с выгодных ракурсов, Йоханнес отступил на пару шагов и сердито сложил руки на груди: больше часа не получалось оттащить Сашу от железяки. Студеная кровь гордого северянина гневно пузырилась под кожей: ни сарказм, ни соблазн, ни обещания, ни угрозы не отвадили русского от тренировок. Большунов потел на тредбане, словно завтра-послезавтра Олимпиада в Пекине.        — У кого там недовольное личико? — насмехался Саша. — Зря стараешься. Твои уловки на меня не действуют.        — Посмотрим, — процедил Йоханнес и нагнулся завязать шнурок.        — Принцесса, ножки и попка — огонь, но от тренировки меня оторвет только выстрел пистолета на старте. Погляди, в порядке ли техника? Все равно бездельничаешь.        — Большунов, да ты… Знаешь, кто ты после этого?! Тебе зеркала на что? Хочешь, чтобы я хвалил соперника и ошибки исправлял?! А, ну, живо слезь с тредбана! Между прочим, это мое имущество. Я вложил уйму денег не за тем, чтобы ты его оккупировал, а меня обыграл!        — Я и без него тебя, жадина…        — Что ты сказал, заноза в заднице?!        — Йоханнес, через час я весь твой, — примирительно улыбнулся Саша. — Сгоняй по-братски за водой и принеси полотенце.        Клэбо отчеканил матерную тираду и напоследок пнул платформу. Часом позже он вернулся в полотенце, обернутом вокруг бедер, с виолончелью и бутылкой воды.        — Йоханнес, еще пять минуточек! — крикнул Большунов. — Максимум, десять.        — Я не тороплю.        У русского отвисла челюсть и запершило в горле, когда босоногий Клэбо поравнялся с ним и с томным видом оперся на поручень.        — Любимый, ты просил воды, — Йоханнес развязал узел на бедрах и отдал бутылку вместе с махровым полотенцем. — И не только.        Нагое, бесстыдно красивое тело укрылось за виолончелью прежде, чем Саша успел рассмотреть соблазнительные изгибы. Клэбо обхватил инструмент ногами и с обманчивой кротостью дернул струну, отслеживая реакцию Большунова. У того заплясал пульс и заметно расширились зрачки.        — Ты же не собираешься играть здесь в таком виде?        — Разве я мешаю? — Йоханнес улыбнулся самой коварной улыбкой из возможных. — Объявляю музыкальную паузу.       — Имей в виду, что бы ты не задумал, я не поведусь.       — Ты уже повелся. Попей водички, Большунов. Сейчас будет жарко.        Смычок потревожил струны, и полилась заунывная мелодия, которую Саша не оценил бы, обладай он даже врожденным слухом. Прижавшись виском к грифу, Йоханнес зачарованно поглядывал на любимого не в силах справиться с нервами: лишь бы не счел развратным, испорченным и озабоченным, не обвинил в грязных манипуляциях и жестокости, не осудил за любовь и отчаянную попытку привлечь внимание.        — Симулируешь тренировку? — норвежец с удовольствием отметил западение скорости и технические ошибки. — Если продолжишь в том же духе, тебе не то, что Клэбо, — Шанава в створе не обыграть.        Зеленоватые с серым отливом глаза с жадным желанием ловили движения музыканта, губы нетерпеливо подрагивали, очевидно, сдерживая порыв зацеловать мягкие, топленые блики на плечах и безупречные, разведенные до эротизма коленки.        — Почему ты вспомнил Шанава? Он тебе нравится?        Изворотливый Йоханнес приподнял босые ступни и заиграл настырнее.       — Очень. Люблю голодные, похотливые взгляды, напускную робость и благоговение. Летом приглашу Люку в Тронхейм. Нужно внести в расписание дружеский спарринг, жаркие лыжероллерные покатушки, догонялки под гору.       Платформа со скрипом остановилась. Лыжи с палками полетели в одну сторону, смычок и виолончель — в другую. Обнаженнего Йоханнеса оторвали от стула и мгновенно прижали к стене.        — Прекрати, я сдаюсь, — виновато шепнули на ухо.        — Повтори.        — Я сдаюсь, слышишь? Перестань, пожалуйста. Был не прав.        Йоханнес обнял любимого и, удовлетворенный извинениями, укусил в шею.        — Я придушу тебя, если еще хоть раз поставишь тренировки и железяку выше наших отношений! Эти три дня мои. Ты обещал! Только ты, я и наша любовь. Мы почти не бываем наедине. Ни поцеловать, ни обнять — вечно все пялятся. Это страшно бесит. Лишь бы нос сунуть в чужую жизнь. Я ужасно соскучился… Удели внимание мне одному. Переступишь порог дома — тренируйся, сколько влезет. Слова не скажу.        — Ты же пошутил насчет Шанава? — настороженно уточнил Саша.        — Может, и нет.        — Йоханнес!        — Плевать мне на Шанава! Ты мой парень, и никто другой мне не нужен.        — Не играй на скрипке. Кровь из ушей.        Клэбо рассмеялся и подобрался ближе. Обнаженный, он реагировал на Сашу, как хищник на излюбленную добычу, — за ожиданием следовал прыжок.        — Это виолончель, а не скрипка. Ты единственный сказал правду про мою игру. Я тебя проверял. Остальные в восторге от моих музыкальных «способностей».        — Не хотят тебя расстраивать, — Большунов развернул его к стене и прижал посильнее — лицом к лицу Йоханнес нарочно дразнил и терся, чувствуя отклик на каждое удачное движение. — Не твое это. Но выглядел ты как лесная нимфа. Такая нежная кожа… Так хотелось тебя поцеловать… Везде.        — Ты с ума меня сводишь, когда так говоришь… — желанные губы устремились по линии позвоночника, и Йоханнес не сразу связал слова в предложение. — Разве тебе не нужно тренироваться к Оберстдорфу, Пекину, Планице? Что там дальше по списку…        — Есть дело поинтереснее, — Саша присел на корточки и поцеловал пульсирующую складку между ягодиц. — Я мигом в душ и…        — Мне плевать, что ты воняешь! Потом вместе сходим, — пообещал Клэбо, изнывая от возбуждения. — Чего ты ждешь, Большунов? Особое приглашение нужно, чтобы взять свое?        Обрадованный нетерпением Саша поднялся с колен и спустил шорты.        — Нет, не думаю.        В порыве слепой ярости Йоханнес безжалостно рванул струны, сломал пополам смычок и расплакался, опустив голову на виолончель, испустившую дух.        Рассвет Клэбо встретил с телефоном на шкуре — святая обитель, личная точка отчета и невозврата. Сколько бы шишек он не набил, путешествуя по реке времени, ноги неизменно влекли к огню: здесь они были близки как никогда. Саша подарил ему алмазную подвеску и предложил руку и сердце, которые он отверг, которые принял бы без раздумий, если бы знал, что его место займет самая ненавистная женщина в мире.        Алый язык высунулся из камина и лизнул могучие плечи в изысканном, скроенном по меркам костюме, — единственное свадебное фото, которое пришлось по душе. В нем было все, отчего у Йоханнеса тянулась рука за пояс: строгость и сдержанность, принципиальность и мужественность, уверенность и сила в магнетическом взгляде. Откинувшись на мех, он до тех пор разглядывал атласную бабочку и лицо, пока утомленные глаза не слиплись, губы не разомкнулись в полувыдохе-полустоне, пальцы не ошпарились о струю необычайно горячей боли.        Ранним утром, в один из жарких июньских дней, изможденный, потерявший покой Йоханнес вернулся в тату-салон.        — Хочу свести.        — Очень нежное место, — сокрушался мастер, разглядывая бедро. — Потребуется несколько сеансов. Ты уверен? Кожа никогда уже не будет здесь безупречной. Без должного ухода останется рубец.        — Мне все равно, — отмахнулся Клэбо. — Не хочу больше видеть это имя.

***

      После первого сеанса Йоханнес пренебрег рекомендациями по уходу за кожей и не отказался от тренировок.        — Бестолочь, — обругал внука Коре, когда отек и зуд в области бедра усилились. — Не жить не быть в разгар межсезонья нужно заниматься татуировкой. Ты не хочешь на Олимпиаду или есть другая причина для легкомыслия? Нет желания продолжать карьеру — так и скажи. Не нужно делать мне на зло.        — Она мне мешала, — приспустив шорты, Клэбо с удивительным безразличием осмотрел безобразное пятно. — Натерло, кажется.        — Выглядит плохо. Расчесывал?        — Пару раз.        — Я позвоню Уле. Он в татуировках больше смыслит, чем я.        Младший в семье, юноша-ураган, деликатностью и терпением не отличался. После невнятных объяснений он уволок брата в ванную, где от души наорал.        — У тебя мозги есть? Какого хрена ты поперся туда? Почему со мной не посоветовался, прежде чем лечь под лазер?        — Потому что ты орешь, — спокойно ответил Йоханнес.        — Конечно, ору! Тебе придется раз в месяц терпеть адскую боль, чтобы избавиться от четырех букв, которые по глупости наколол! Я звонил твоему мастеру. Он отдал тебе список средств по уходу за кожей. Где он?        — В кармане джинсов.        — Полюбуйся! — Ула подтолкнул брата к зеркалу. — Ну, не дерьмо ли? Как ты на сбор поедешь? По-хорошему, тебе месяц нельзя тренироваться на солнце.        Йоханнес удовлетворенно огладил зудящую кожу.        — Пусть. Я хочу шрам. Нужно платить за ошибки молодости.        — Твою мать, Клэбо! Ты себя слышишь? Какой шрам? Какие ошибки молодости? Это просто мужик. Я не позволю тебе изуродовать тело. Ну-ка пошли!        — Нельзя ли нежнее? — возмутился Йоханнес, когда бесцеремонно схватили за локоть. — Синяк останется.        — Заткнись! Где штаны?        — Я сам могу.        — Рот закрой, — юноша вырвал из рук брата список и грязно выругался. — Если тебе на себя насрать, не значит, что мне тоже.        Через полчаса Ула вернулся из аптеки с полупрозрачным пакетом и высыпал на колени брату разноцветные тюбики.        — Инструкцию прочти, дебил.        — Спасибо, — Йоханнес открыл мазь, что лежала сверху. — Вечером попробую.        — При мне. Немедленно!        Подчинившись, парень втер крем в исписанную косточку и неуверенно произнес:        — Ты не мог бы пожить какое-то время у меня? Я не справляюсь.        — Опять крыша едет?        — Мне спокойнее, когда ты рядом. Я плохо сплю, мерещится всякое…        — Класс. Мало депрессии и паранойи, теперь еще и бессонница. Давно?        — Пару недель. Ты прав. Мысли о нем сильнее усталости. Тренировки не вдохновляют. Помоги, пожалуйста, — Йоханнес с мольбой обернулся к брату. — Хочу разлюбить.

***

       Ула вернул брату сложенный вчетверо лист, на котором спустя полчаса появилась одна строчка «шапка с помпоном».        — Издеваешься? Недостатков посущественнее не нашел?        — Такие шапки давно не в моде, — Йоханнес нехотя смахнул изображение в телефоне. — Ему не идет.        — Ты за дурака меня держишь? — неугомонный юноша разорвал бумагу. — Не видишь морщин, синяков, бородавки, широко посаженных глаз? Очнись, наконец! Он страшный. Выглядит старше своих лет.        — На вкус и цвет. Ты нарочно выбрал неудачное фото. Он здесь уставший. Отсюда складка на лбу и синяки под глазами. Полистай фотки с отдыха и со свадьбы. Он там очень красивый. Заметно посвежел после расставания.        — Естественно. Мозги полоскать некому.        Вот уже несколько часов Ула перебирал в уме недостатки Большунова, которые брат ловко причислял к достоинствам.        — Вспыльчивый и грубый.        — Темпераментный и сильный.        — Напыщенный, нелюдимый, жесткий.        — Амбициозный, осторожный, решительный. Я и сам такой. В спорте иначе нельзя — растопчут.        — Неразговорчивый, правильный до тошноты.        — Скромный и принципиальный. Но шутки у Саши очень смешные.        — Ты мне не помогаешь! — психанул младший Клэбо. — Сдаюсь, аргументы про внешность и характер, выражаясь языком Большунова, не канают. Поговорим о сексе. Твоя любимая тема. У всех бывают осечки. Усталость, недосып, тренировки…        — Не было у него осечек. Если и отказывал, то из вредности. Потом компенсировал вдвойне.        — Не верю, что здоровому импульсивному мужику не сорвало башню от твоих истерик и провокаций. Помнишь, он взбесился и оттрахал тебя как последнюю шлюху? Не было такого? Вспоминай! Мне что ли это надо?        Романтичная натура Йоханнеса отвергала грубость, небрежность и невежество в физических и психологических формах, о чем Ула знал лучше, чем кто-либо. Он не удивился, когда брат отлупил его и оправдал бывшего.        — Ты о чем вообще? Он, даже когда злится, невероятно нежен. Никогда таких не встречал… Мы были идеальной парой. А теперь он женат и нежит другую!        — Что хорошего в нежном сексе? Скукотища.        — Посмотрел бы я на тебя, если бы жизнь состояла из бесконечных гонок. После диких забегов нам нравилось не спеша наслаждаться друг другом. Иногда хотелось погорячее… Он угадывал настроение и действовал по ситуации.        — Но что-то же не устраивало в отношениях? Напряги извилины.        — Еще бы, — Йоханнес важно загнул большой палец. — Во-первых, мы редко виделись. Во-вторых, за ним таскались все, кому не лень, и я ревновал. А, в-третьих, он был не в восторге, когда я разгуливал по коридору отеля в откровенных, по-русски говоря, блядских шортах. Ума не приложу, почему… Всем нравилось. Наедине постоянно отсчитывал и шлепал. Вот, кстати, еще один его недостаток — он редко меня шлепал, зная прекрасно, что я обожаю шлепки. Видите ли, я слишком нежный, и ему хочется ласкать!        «Ума не приложу, как ты с ним мутил с таким-то списком грехов», — Ула тайком закатил глаза и рассыпался в лживых обвинениях.        — Вот оно! Абьюзер и контролер! Я так и знал. Рукоприкладство! Он тебя избивал и унижал. Грязный извращенец. Не стесняйся сказать брату правду. На твоей нежной заднице рубцы от ремня?        Вспомнив былое, Йоханнес трепетно засмущался и пролепетал:        — Не выдумывай, пожалуйста. Какие еще рубцы? Это всего лишь шлепки по попе.        — Всего лишь шлепки, — передразнил юноша, подмечая стеснение на милом, озабоченном воспоминаниями личике. — Все с этого и начинается! Сначала шлепнул по заднице, потом слегка придушил, а дальше что? Он тебе кулаком в глаз заедет во время секса! Нечего встречаться с садистом. У тебя уже был один такой.        — Саша нормальный. Не его вина, что у меня специфические вкусы. Я очень люблю, когда он шлепает меня. И не только в постели… — взволнованный Йоханнес уперся подбородком в колени и задумался об истоках глубокой эмоциональной связи с любимым. — Я не могу без этого. Хочется и все. А сказать прямо — стесняюсь. Он видит, что мне неловко, и берет все в свои руки. Шлепки помогают успокоиться и расслабиться. И очень заводят. Особенно слабые и ласковые. Я чувствую себя беззащитным и безгранично любимым.        — Ты говоришь о прошлом в настоящем времени, — заметил Ула. — Прекращай.        — Он делал все, как мне хотелось, — не унимался Йоханнес. — Я безоговорочно ему доверял. Никогда бы не подумал, что именно с ним мне будет так хорошо. Он считывал каждую эмоцию, каждое желание. Знал, где дотронуться, что сделать… На лыжне его цель — мое золото, в постели — мой оргазм. У меня никогда не было такого мужчины…        — Он у тебя второй, — сухо напомнил юноша.        — Власть и нежность наредкость волнующее сочетание… — промурлыкал Клэбо. — Представь, что кто-то знает, чего ты хочешь, лучше тебя. Вот он такой. Эмпатик-телепат. Наедине обовьет удавом, прижмет к себе и не отпустит, пока не насытится. Еще и руки к ягодицам тянет. Попробуй, отучи.        «Дурак ты, Большунов. Он тобой одержим», — поразмыслив, Ула вынес смехотворный вердикт:        — Диагноз ясен. Ему от тебя был нужен только секс. Что еще он с тобой делал? Заставлял стоять на коленях и оскорблял последними словами, пока ты работал ртом?        — Хватит на него наговаривать! Саша всегда о моем удовольствии думал. Если мне чего-то не хотелось — никогда не принуждал. А уж грязных слов я от него не слышал. Он, когда шлепал, интересовался самочувствием и шептал нежности. Только пискнешь или вскрикнешь, он уже гладит и извиняется. Я как-то попросил отшлепать сильнее, так он неделю переживал, не сделал ли больно. Таким ласковым был… Дух захватывало.        Тактильный Йоханнес меланхолично вздохнул, увлеченный сладостным жжением в пятой точке.        — Заткнись, ради Бога! — Ула стукнул брата по коленке, и тот пришел в себя. — Надо же быть таким озабоченным. Если еще хоть раз заикнешься про задницу и маниакальную тягу к шлепкам, на мое место сядет психолог. Не хочется давить на больное, но, видимо, по-другому до тебя не дойдет. Почаще вспоминай марафон и свадьбу. Он бы не отказался от тебя, если бы любил. Я понимаю, что больно, но нужно жить дальше. Ума не приложу, как ты собираешься бороться с ним на лыжне, если сидя на диване течешь по нему, как девчонка. Перестань быть таким жалким. Пока ты ноешь и жалеешь себя, он трахает жену и тренеруется.        — Ты не понимаешь. Я никого больше не полюблю.        — Давай на чистоту, братишка. Он не самый привлекательный парень в твоем окружении и у него не самый простой характер. И все же ты предпочел его остальным. Чем он тебя зацепил?        Йоханнес вернулся к воспоминаниям трехлетней давности и заурчал от животного удовлетворения.        — Он был холодным и безумно упертым. Избегал встреч, не желал мириться с поражениями и целовать снег, по которому я ходил. У меня непроизвольно включился охотничий инстинкт. На Олимпиаде я узнал его с другой стороны. После спринта он обнял и поздравил меня, а спустя несколько дней, после тяжелейшего командника, помог снять лыжи и встать на ноги. Он единственный обо мне позаботился.        — В курсе. Выходит, это любовь с первого взгляда?        — С первого прикосновения, — поправил Йоханнес. — Меня током дернуло, когда он дотронулся. С тех пор на линии пульса эрогенная зона.        — Все-таки дело в сексе.        — Ну, и пусть. Секс играет не последнюю роль в отношениях! С моим графиком необходимо ежедневно заниматься любовью! Как, по-твоему, мне расслабляться после гонок, интервью и фанатской истерии? Ты не играешь в догонялки с кобелями, которые на трассе мечтают тебе присунуть. Саша не такой. Он никого ко мне не подпускал и наедине удовлетворял в полной мере. Раньше у меня были отношения и секс, а теперь ничего! Ко мне третий месяц никто не прикасается, я уж молчу о большем! Я на стену готов лезть, парней глазами раздеваю… Расслабься, идиот, ты не в моем вкусе.        Ула придвинулся и виновато повел плечами.        — Ну, извини. Еще не хватало, чтобы отымел собственный брат.        — Ну, спасибо. Если тебе интересно, я никогда не был сверху.        — Не скромничай, братишка. Ты любой нимфоманке фору дашь.        Йоханнес раскраснелся и похлопал себя по щекам, унимая жар.        Саша звал его «моя нимфоманка», когда он не знал меры в желаниях и после гонки, чуть только сняли лыжи, уговаривал заняться любовью в укромном местечке. Из уст Большунова мудреная, неприличная характеристика звучала настолько нежно и волшебно, что Йоханнес желал любимого еще сильнее и, донельзя смущенный, просил называть новым прозвищем почаще. Если он загадочно улыбался на второй или третьей ступеньке пьедестала и поглядывал на соперника влюбленным взглядом — мир догадывался: только что у него был очень хороший секс.        Друг с другом тактильные до невозможности, они не переносили прикосновения незнакомцев, болезненно реагировали на знаки внимания, оказываемые второй половинке, творили глупости, не в силах справиться с ревностью и неприязнью к посторонним. Оба мечтали, чтобы любимый смотрел только на него.        — Нет желания ехать на сбор, — поделился опасениями Йоханнес. — Все чешется. Постоянно хочу секса, думаю о Саше и трогаю себя. Хоть руки вырывай. Вместо того, чтобы капать на мозги, лучше бы посочувствовал.        — Недотрах не повод срываться на окружающих, — спокойно ответил Ула. — Я сказал, как решить проблему, — заключи сделку с совестью и раздвинуть уже ноги перед кем-нибудь.        — Без любви не хочу и не могу. К тому же я пообещал Саше, что не лягу под другого, если однажды расстанемся.        — Ахуенно. Ты каким местом думаешь, когда такие обещания даешь? Нравится страдать — храни верность мужику, который не обременяет себя подобными обязательствами.        — Я дал слово!        — Не сдержишь, — отмахнулся Ула. — У меня идея! Я знаю, как снять напряжение и не изменить принципам, — займись сексом с женщиной. Второй раз предлагаю: давай познакомлю.        — Плохая идея, — смутился Йоханнес.        — Тебе виднее, — зевнул юноша. — Оставляем все, как есть, и ты прекращаешь ныть?        — Нет, не оставляем! Я сделаю все, что скажешь, только избавь от наваждения.        — Одержимости.        Йоханнес нахмурился, но оставил невинную ремарку без ответа.

***

       За две недели общения в мессенджерах Пернилла Досвик трижды отменила свидание из-за встречи с подругами, съемок в рекламе и похода в горы. Она не соглашалась, но и не отказывала, будто не решила, заинтересована ли в красивом одиноком парне нетрадиционной ориентации.        В четвертый раз заинтригованный Йоханнес пригласил девушку на семейный ужин и неожиданно получил положительный ответ.        На пороге незнакомого дома Перниллу встретили Хокун и Элизабет Клэбо. Обрадованные красотой и воспитанностью незнакомки, они деликатно похвалили отменный вкус в одежде и проводили в залу с камином.        Йоханнес поприветствовал гостью с напускным радушием и предложил присесть на диван. Опыт общения с противоположным полом ограничивался посиделками с мамой и сестрой и обменом любезностей с массажисткой после гонок. Откровенно говоря, он считал мужские руки более подходящими для массажа, но его горячий, ревнивый Саша не разрешал ни парням, ни девушкам прикасаться к нему, настаивая на единоличном праве видеть обнаженным. Во имя любви Йоханнес уволил смазливого, угодливого мальчишку и согласился на сорокапятилетнюю обрюзгшую женщину, которая относилась к мировой звезде как к сыну и разминала мышцы самым безжалостным образом. После сеанса норвежец причитал, что она не была с ним нежна, и любимый с радостью залечивал раны ласками и поцелуями…        — О чем задумался? — Пернилла щелкнула пальцами перед его лицом. Она отличалась редкой северной красотой и необычными серо-голубыми глазами.        — Ни о чем, — отмазался Клэбо. — Извини, мои родители бывают немного навязчивыми.        — Они классные.        — Поднимемся в спальню? В смысле, в комнату. В мою, то есть, в общую. Я вовсе не имел в виду…        — Я поняла, Йоханнес, — робость и плохая импровизация развеселили девушку. — Идем.        По пути на второй этаж Клэбо разглядывал длинные русые волосы и обнаженные плечи в медовом загаре. Ухоженность и утонченность вызвали больше зависти и уважения нежели желания.        — Извини за спектакль, — замешкавшись, он придержал дверь и пропустил норвежку. — Я бы не пригласил родителей, если бы знал, что они будут докучать. Ты не слишком разочарована?        Пернилла с улыбкой покачала головой. Броский загар прибавил женскому лицу несколько лет и, хотя они были ровесниками, Клэбо не дал бы ей меньше тридцати.        — Расслабься, Йоханнес. Я тебя не съем. Если перестанешь краснеть, я ничего лишнего не подумаю.        — Извини, я волнуюсь.        — Давай кое-что проясним, — опустившись на постель, девушка непринужденно закинула ногу на ногу. — Я знаю, кто ты и с кем встречался. Ты уж прости, но ориентацию не меняют за три месяца. Каких отношений ты от меня ждешь?        Озадаченный прямотой Клэбо растерялся и ответил вопросом на вопрос.        — Дружеских?        — Ула сказал, тебе нужна помощь. Но не уточнил, какого рода.        «Вот идиот», — подумал Йоханнес и неправдоподобно солгал.        — Э-э, ты интересная девушка. С тобой здорово общаться. Извини, что не пригласил в ресторан. Не хочу, чтобы пялились и распускали слухи, к тому же опасаюсь перед сбором заразиться короновирусом.        «Что я несу? Она меня убьет».        Пернилла жестом пригласила сесть рядом.        — Чем займемся?        Йоханнес в очередной раз смутился. Только что он понял очевидную вещь: она была заинтересована больше, чем он, но опасалась безответно влюбиться.

***

       Загадочная и самодостаточная Пернилла продержалась дольше остальных, но в разгар лета поддалась чарам золотого мальчика.        Йоханнес, чьи волосы отросли до плеч, по-прежнему носил черное и мешковатое, самоотверженно тренировался и время от времени проводил время с Досвик.       По мнению Клэбо, новая знакомая была категорична, резка, груба и обаятельна, имела обо всем свое собственное суждение и без стеснения высказывалась — ни надавить, ни слукавить. Лишенная мягкости и податливости, но не обделенная жесткостью и прямотой Пернилла училась на инженера и знала себя и свои желания столь же твердо, как если бы жила вторую жизнь. На радость Йоханнесу, она не вешалась на шею, не щебетала на ухо пошлые глупости, не выпрашивала подарков, внимания и совместных фото, не упрекала в занятости и не истерила в одиночестве. Женское влечение угадывалось между строк, в нотках заботы и теплоты, компромиссах и уступках ради зарождающихся отношений.        Привлекательная, неглупая Досвик не интересовала Клэбо по двум причинам, одной из которых был пол. Каким бы стойким не был характер и крепким — внутренний стержень, сколько бы силы не таилось в груди, — вместо пылкой любовницы Клэбо видел хищницу-сердцеедку. В глубине души он, как и она, мечтал о мужском теле, которое прижмет к постели и заставит забыть о независимости и гордости.        Перед сбором утомленная неопределенностью Пернилла пригласила парня к себе и взяла быка за рога. Йоханнес немного испугался, когда толкнули к зеркалу и чересчур настойчиво прижались к губам.        — Я не дождусь твоего первого шага… — она облизнулась как голодная, обезумевшая от вида крови тигрица. — Придется самой.        Клэбо приложился затылком и лопатками о стекло, что неблагоприятно сказалось на первом впечатлении. Он не планировал сегодня… Но как еще забыть Большунова? Когда еще сердце уступит разуму, и сухое «надо» одержит верх над эгоистичным «хочу»?..        Замешательство Пернилла приняла за очаровательную робость и немедленно опустилась на колени. Опытная и чувственная, она не поинтересовалась, взаимно ли желание, не оставила шанса совладать с порывом: крепко вцепилась в бедра и оцарапала татуировку, провоцируя повторное раздражение.        Жар ее рта, ядовитый и нежеланный, намертво пришпилил к зеркалу, распял у двери, отрезав путь к отступлению. Эхо эфемерной сладости, проворство и мастерство огорчили настолько, что Йоханнес ухватил девушку за роскошные волосы и попытался, как строптивую кобылу, поднять с колен.        Пернилла переменилась в лице и выпустила зубки, не одобряя. Пальцы скользнули в разрез черного платья на бедре. Девушка пошевелила ими между ног, и впечатлительный Клэбо в ужасе отпрянул — еще немного и его вырвет.        Находчивая и усердная, она смыкала губы на солоноватой коже, которую Саша хвалил за редкую сладость. Любимый соперник на коленях действовал на Йоханнеса как афродизиак. Большунов никуда не спешил: медленно и чувственно подводил к краю, вынуждая истекать ему в горло и давить на затылок. До поры, до времени Саша разрешал командовать, но, когда Йоханнес наглел и демонстрировал худшие черты, спускал, заносчивого и непокорного, с небес на землю. С ним Клэбо таял, позабыв, кто в какой роли…        Под натиском женских рук и губ возбуждение выплеснулось из недр, как вода из сухого фонтана, — скудной, оскорбительной струей. Пернилла долго не размыкала губы, воровала редкие капли, которые Йоханнес предпочел бы не видеть. Наконец, он разжал кулак, и волосы рассыпались по плечам.        Досвик хладнокровно застегнула джинсы и как ни в чем не бывало поднялась с колен.        — Извини, — она виновато тронула его за плечо. — Я не хотела торопить события.        — Я пойду.        Не сориентировавшись в пространстве, Клэбо налетел на дверь, больно ударился, но виду не подал.        — Осторожнее! — Пернилла подбежала к бедовому парню и заботливо ощупала лоб. — Привычка убегать от проблем? Присядь, и мы поговорим. Прости, я зря на тебя набросилась. Ты мне очень нравишься. Не хотелось держать руки при себе.       Потрясенный Йоханнес кивнул. Ему удалось успокоиться, но не принять тот факт, что он позволил к себе прикоснуться.        — Я не смогу дать то, что тебе нужно.        — Откуда ты знаешь? Ты меня неправильно понял. Я ошиблась с выбором тактики. К тебе нужен другой подход. Если хочешь, я покажу.        Клэбо неодобрительно прищурился.        — У меня нет дурных намерений на твой счет. Идем, — не получив согласия, Пернилла взяла его за руку и увела в просторную спальню. — Ложись, — приказала она.        Йоханнес неуверенно опустился на простыни цвета красного вина. Было не по себе, но он убеждал каждую клеточку тела принять чужие ласки, которые ни сердцем, ни телом не желал. Пока он терзался сомнениями, девушка задернула шторы, приглушила свет и в развратном полумраке и бликах теней разделась до нижнего белья и чулок.        Пернилла оседлала его грациозным рывком и вдавила округлыми бедрами в постель. Йоханнес заметался, как сумасшедший, привязанный к кровати ремнями, но девушка усмирила его сильным толчком в грудь и неторопливо раздела.        — Ты очень зажат… Расслабься.        Она изводила его долго и отчаянно, отказываясь верить, что отточенное годами мастерство может оставить кого-то равнодушным. Йоханнес не противился женским рукам, но не испытывал удовольствия, лежал недвижной льдиной и потел от стыда, не понимая, зачем нагая, самодостаточная девушка, жаждущая секса, облизывает ему пальцы ног. Меньше, чем когда-либо, он чувствовал себя мужчиной и мечтал оказаться под тем, ради кого лег под женщину.        С Сашей он был разным: мягким, дерзким, нежным, непослушным, диким, чувственным, своенравным, гордым и всегда одинаково возбужденным и удовлетворенным. Исподлобья наблюдая за манипуляциями, Йоханнес удрученно вздохнул: она не он. Большунову достаточно посмотреть ему в глаза на старте, чтобы между ног невыносимо пылало до финиша. Искренние, нежные прозвища и шутки возбуждали сильнее искусных, механических ласк, которыми его пытались впечатлить и заинтересовать.        «Если бы ты знал, как мне было с тобой хорошо», — обратился Йоханнес в пустоту.        Надоедливые волосы, непривычная легкость тела, хрупкость конечностей, загар, острые, безупречные ногти, гладкая, безволосая кожа — он и представить не мог, сколько всего ненавидит в женщинах!..        После получасовой возни Клэбо свесил ноги с постели и признал поражение: тело не хочет. Пернилла натянула халат и растянулась подле него на простынях, оттенявших шоколадный загар.        — Не переживай, — она дружески хлопнула его по спине. — У мужчин случаются осечки. Усталость, стресс, возраст.        — Мне двадцать четыре, — напомнил Йоханнес, которому неудача в постели принесла больше облегчения, чем разочарования.        — Полагаю, ты перенервничал. Первый раз с женщиной?        Опершись на локоть, Пернилла с любопытством наблюдала за неуклюжестью и суетливостью. На лыжне хитрый спринтер писал сценарии гонок и генерировал решения не хуже искусственного интеллекта. Быт же вел нерасторопный, расхлябанный мальчишка, нуждающийся в контроле и дисциплине.        «Очевидно, слухи о капризах сильно преуменьшены».        — С Большуновым в постели ты такой же тормозной и неловкий? Мой интерес глубже, чем думаешь. Я могла бы его заменить.        — Ты не справишься, — цепкая рука ухватила за предплечье, и Йоханнесу пришлось задержаться.        — Я инженер. Знаешь, сколько раз я слышала от мужчин фразу «ты не справишься»?        — Зачем тебе я? Ты очаруешь, кого угодно.        — В отличие от гетеросексуальных самцов ты не отрицаешь, что женщина может быть умнее и сильнее, позволяешь вести и не притворяешься, будто ради меня свернешь горы. На будущее: я ненавижу взгляд победителя и руку в волосах, когда ублажаю кого-то на коленях. Догадываюсь, о ком ты думал, но еще раз схватишь — неделю не сможешь ходить в туалет. Гребаные мужики думают, что единственная функция женщины — раздвигать ноги по команде. Я слышала, в России от таких еще кто-то рожает. Глупые крольчихи со средневековым мышлением.        — Да, что-то вроде того, — усмехнулся Йоханнес, которому полегчало после откровений.        — Видел бы ты моего бывшего… Каждое утро приносил кофе в постель с таким видом, будто в чашке амброзия, и я до конца жизни должна стоять раком в качестве благодарности. Озабоченный слизняк так и не понял, что, если постоянно лезть рукой мне в трусики, — однажды я вылью кофе ему за шкирку и вышвырну из дома. С тех пор я ненавижу кофе и завтраки в постель. Стойкая ассоциация с сексом.        Йоханнес вспомнил Иверсена и понимающе кивнул        — Я примерно по той же причине ненавидел дни рождения. Мой первый мужчина (если кусок дерьма можно назвать мужчиной) не сделал ни одного подарка от большой любви. Всегда услуга за услугу, ты — мне, я — тебе.        — Ты забавный. Мило стесняешься и не требуешь безграничной любви.        — Разве девушки не мечтают, чтобы носили на руках?        — Мне сопли без надобности. Я не сижу на одном месте. Много двигаюсь и путешествую. Мне не нужен истероид. Я никому не позволю полоскать мне мозги, указывать, как жить, и донимать разговорами про семью и детей. Я не хочу детей ближайшие десять лет.        — Я вовсе не хочу, — пробормотал Йоханнес. — Нет ничего хуже, чем делить любимого человека с маленькой плаксой.        — Солидарна. Насчет секса не переживай. Что-нибудь придумаем. В секс-шопах столько всего продают. Я что-нибудь для тебя подберу. — Девушка заглянула в перепуганные глаза и ласково потрепала по волосам. — Я не слишком на тебя давлю?        — Все в порядке, — Клэбо привычно смутился. — Мне пора, увидимся после сбора.        Пернилла многообещающе подмигнула.        — До встречи, Йоханнес.

***

       С громким чавканием Ула проглотил бургер и замаскировал смех под кашель от крошек.        — Я не ослышался? У тебя не встал на красивую, обнаженную девушку, которая ласкала каждую сладкую складочку твоего тела? Ты импотент?        — А чего ты ожидал?! — огрызнулся пристыженный Йоханнес. — Мне нравятся парни. Я не могу вот так сразу с женщиной, с настойчивой женщиной. Мне нужно подготовиться и настроиться.        — Смотри, не обмочись от страха, — издевался юноша. — Не понимаю, как ты удержался. Она богиня. Неужели не екнуло?        Вялый Йоханнес выдавил сухое «нет». Вечер с Перниллой выбил из колеи, и, хотя они ограничились поцелуями и ласками, он обругал себя за слабость и бесхарактерность. Мало того, мучился угрызениями совести и больше обычного думал о Саше.        — Она требовательная и жесткая. Это причиняет дискомфорт. Я пытаюсь что-то сказать, но она решает за двоих и навязывает свою точку зрения. Отношения развиваются стремительно. Я не привык к ней. Меня не прельщает перспектива быть ее очередным вызовом обществу и стереотипам.        — Минет не понравился? — догадался Ула.        — Мы едва знакомы. Я не люблю, когда лезут в штаны после первого поцелуя.        — Не строй из себя недотрогу. Сам знаешь кому, ты в штаны лез после каждой гонки.        — Это другое, — отнекивался Йоханнес. — Без долгой, нежной прелюдии…        — Йох, да какая, к черту, прелюдия? Ты же не девчонка. Это им надо, чтобы потечь. У тебя все должно работать как часы.        — Я люблю ласки. Саша всегда меня ласкал. А ты кретин! Я гей. Меня не возбуждает женская грудь. В постели мне нравится быть в роли девушки, и я не собираюсь менять предпочтения ради сомнительного удовольствия. Один черт, никого нет лучше моего Саши.        — Кажется, я понял, в чем твоя проблема. Ты ждешь от потенциального партнера харизмы Большунова, но стоит реальности не совпасть с ожиданиями — брезгливо отмахиваешься от человека. Если ласки не по вкусу — нужно открыть рот и сказать, а лучше — показать, от чего улетаешь в постели. Иначе не получишь желаемое. Новые отношения — старые правила.        — А вот Саша…        — Да сколько можно! — взвыл Ула. — Саши больше нет! Кроме Большунова, никто не умеет читать твои мысли. Бери, что дают. Жизнь предлагает тебе Перниллу — согласись уже на выгодные условия и будь счастлив!        — Вряд ли у нас что-то получится. Она ждет от меня инициативы, а я в постели…        — Не привык шевелиться? — подсказал юноша. — Боюсь, пассивность не единственная проблема. У тебя не хватит мужества ее трахнуть. Ты хоть знаешь, что делать? Почему ты никогда не был сверху? С Иверсеном понятно. Большунову не предлагал?        — Нет, — Йоханнес застенчиво опустил глаза. — Хотел быть его. Всегда. Да и какой из меня актив? Я люблю, когда меня, ну, ты понимаешь…        — Не верю, что мы родные братья. Ладно, проехали. По крайне мере, ты согласился на перемены и подпустил к себе хоть кого-то. Все не так уж и плохо, — Ула кисло улыбнулся. — Все даже хуже, чем я думал. Одной Перниллы недостаточно. Пиши Шанава.        — Ты хочешь, чтобы я с ним тоже?        — Естественно. Он мужчина. Сексуальный и притягательный. Смазливая мордашка и мускулистое тело должны заинтересовать твои чертовы гармоны.        — Как же Пернилла?        — Перниллу со счетов не сбрасываем, но она одна с Большуновым не справится. Двое на одного — уже кое-что. Пиши. Будет не хватать — найдем третьего.        — Так нельзя, — упирался Йоханнес. — Ты соображаешь, что творишь? Я задурю головы обоим, а сам…        — Даже не думай соскочить! — Ула всучил брату телефон. — Мутить с двумя не измена, а поиск альтернатив. Открывай контакты и ищи Шанава. Почему «Любимый Сашенька» и «Люка» идут друг за другом? На норвежском же… Русская раскладка на Айфоне? Почему я не удивлен…        — Я переименовал контакты, когда учил язык. Это называется полное погружение.        — Это называется помешательство. Как ты у него заведен? Скорострел?        — Моя принцесса, — Йоханнес пнул брата. — Хватит издеваться. По-твоему, мы поступаем разумно?        — Хуже уже не будет. Ты на пути к новым отношениям. Главное, лыжные новости не читай.        — Что-нибудь особенное?        — Нет, — чересчур энергично ответил Ула. — У русских все по-старому. Тренировки, сборы. Сборы, тренировки. Пиши.        «Прости, братишка. Чем позже узнаешь, тем лучше для тебя».        «Все из-за тебя! — в то же время думал Йоханнес, не решаясь нажать «отправить». — Я из-за тебя это делаю. Ты меня вынудил! Если бы не… Если бы не это все, я бы на другого и не взглянул, всю жизнь любил бы тебя одного. Ты искромсал мне сердце, чертов ублюдок».        Наконец, он сдался. Виртуальный сигнал надежды отправил во Францию, а кусочек разбитого сердца — в Россию.