Глава 5. Заставь мою кровь кипеть
6 ноября 2024 г., 13:51
Ливиньо, солнечный горнолыжный курорт, зимой утопал в алмазных снегах, а летом — в изумрудных лугах. У подножья Доломитовых Альп норвежцы тренировались до заката, а по вечерам, когда Эйрик Носсум и Арильд Монсен отдыхали в беседке, старая гвардия любовалась розовыми закатами, а молодежь — лидером сборной.
— Черный ему к лицу. Еще красивее стал после расставания.
Недремлющий Эмиль Иверсен навострил ухо. Белобрысый мальчишка, который год назад задал дельный вопрос про растяжку, нынче опростоволосился.
— Еще бы, — откликнулся озабоченный остряк с прической Нортуга — этот часами отпускал пошлые шутки и глаз не сводил с задницы Клэбо. — Русский трепал ему нервы и насиловал перед гонками. Ясно как день, почему Йоханнес не блистал на лыжне.
Несколько лет назад Эмиль загоготал бы гиеной, отхватившей кусок падали. Тогда он мало, чем отличался от двух идиотов, которых молчаливо осудил на пороге тридцатилетия.
— А марафон? — не унималась пародия Нортуга. — Большунов вытолкнул нашего мальчика с лыжни и настоял на дисквалификации. На его месте, я бы на коленях умолял Йоханнеса меня простить.
«Поэтому тебе и не быть на месте Большунова. Он опускается на колени перед Клэбо не за извинениями», — рассудил Эмиль с толикой злорадства. Молодежь уродилась циничная и бестолковая.
— Говорят, он год спал с бывшей за спиной Йоханнеса. Ну, не идиот ли изменять Королю Лыж? Йоханнес нечто. Такое вытворяет на спусках… Большунову поучиться бы ловкости и грациозности. Амбал никого не уважает и крушит все на своем пути.
«Этого у него не отнять, — Иверсен снисходительно усмехнулся. — Вам бы друг на друга облизываться, а не на Клэбо».
— Йоханнес не Король Лыж. Титул получает тот, кто выиграет тридцать и пятьдесят километров на главном старте. Большунов был близок. — К парочке подошел Харальд Амундсен, двадцатидвухлетний, подающий надежды дистанционщик. — Откуда сплетни? Из желтой прессы?
Эмиль лег на лужайку подле болтунов и залюбовался облаками.
— У нас есть глаза и уши, — глупый блондин томно хмыкнул. — Тише, он идет…
Клэбо слез с велосипеда и невозмутимо вытер футболкой влажный торс.
— Красуется. Я бы слизал каждую капельку пота у резинки шортов.
— Глаза могут обмануть, а уши — неверно расслышать, — возразил Харальд.
— Расставание с Большуновым — пиар-ход Носсума и Бородавко для популяризации спорта, — не унимался мини-Нортуг. — С тех пор как их застукали вместе, лыжные гонки бьют рекорды по просмотрам. Не удивлюсь, если обоим отстегнули Олимпийский фонд призовых за драму в марафоне. — Клэбо прошел мимо сплетников в душевую. — Задница так и играет под шортами… Загляденье.
— Кто-то в курсе, какая у него любимая поза в сексе?
— Версий много, но я склоняюсь…
— Вам не стыдно? — одернул Харальд. — Йоханнес и мой кумир, но я не опускаюсь до подобных высказываний. Только и можете, что сплетничать за спиной. Невооруженным глазом видно, что ему плохо. Думаете, что хотите, а я верю, что он искренне любил Большунова, а Большунов — его.
— Свечку держал, когда они трахались?
— Чем впустую болтать, лучше бы брали с Йоханнеса пример и тренировались. Оставьте его в покое. Очевидно, он не нуждается в вашем навязчивом внимании.
— Это и странно, — блондин, наконец, включил голову. — Почему Йоханнес избегает мужчин, если одинок? Он никому не дает.
— С чего ты взял, что одинок? — фыркнул его развращенный товарищ. — Он постоянно с кем-то переписывается. Держу пари, вернулся к Иверсену.
— Вранье. Эван сказал, он мутит с Петтером.
— Советую присмотреться к шее, — подсказал остроумный Амундсен. — Йоханнес носит подвеску с медвежонком. Он любит Большунова. Его сердце занято. Там нет места для другого, озабоченные глупцы.
— Браво, Амундсен, — похвалил Эмиль. — Далеко пойдешь. Рядом, но не в цель.
Клэбо вышел из душевой и скрылся в тени деревьев от взглядов, полных обожания и вожделения.
— Его сердце не занято. Оно разбито.
***
— Бедный мальчик! — вздохнул Арильд, когда молодежь увязалась за кумиром. — Нигде нет покоя. Клэбо безуспешно менял лужайки и скамейки, но докучливые спринтеры не отставали. К неудовольствию Эйрика, перед одиноким, скромным Йоханнесом не устояли дистанционщики, которым он строго-настрого запретил приближаться к мальчишке. — Король и его свита. В том году было не лучше. — Не скажи, — не согласился Монсен. — Твои восхищались шепотом, мои поглядывали одним глазком. Как с цепи сорвались после новостей из России. Набегавшись, Клэбо плюхнулся под дерево и надел наушники. Гарем разместился поблизости. — Свадьба Большунова ни при чем. Одеваться нужно скромнее, тогда и пялиться перестанут, — раскритиковал подопечного Носсум. — Парни молодые, горячие, а Йоханнес, не обладая внешностью кривозубой старухи, в неглиже лежит на траве и провоцирует. Конечно, засматриваются. Отменная генетика, гибкость, сексуальность и грация, откровенная одежда, еще и поведение хуже некуда. Что не скажи — дерзит и огрызается. Стоящий пример для юниоров! Избалованный, строптивый наглец. Зачем приехал? Форма феноменальная. Ему сбор не нужен. Занимался бы с дедом. И ребятам, и мне спокойнее. — Мне казалось, ты мудрее и дальновиднее. Не пора ли признать ошибки и сделать шаг к примирению? — С ним сложно. Тяжелее всех. Ни с кем нет таких проблем. Не понимаю, как Большунов справлялся. Йоханнес неуправляем. Его невозможно приструнить. Честно говоря, у меня опускаются руки. Озорная усмешка омолодила Арильда на несколько лет. — Ты выбрал неверные методы воздействия. Мои сплетники шептались, что с русским он был покладистым и ласковым. — Наш Клэбо, который на лыжне глотку за золото перегрызет? — Эйрик скептически фыркнул. — Нашел, кому верить. — Йоханнесу было хорошо с ним. — Слышал к своему стыду. — Красивая пара. Жаль, что распалась. — Шутишь, должно быть? Два человека из разных миров. Ничего общего. — Отчего же? Оба выдающиеся лыжники. Максималисты и перфекционисты. Оба не представляют жизнь без снега, гонок и золота. Оба мечтали о победе в марафоне. Оба проиграли, — не спеша перечислил Монсен. — У них все общее. — Мы отвлеклись, — небрежно сменил тему Эйрик. — Я объясняю — Йоханнес не слушает, делаю замечание — игнорирует, повышаю голос — препирается и уходит. Через полгода Олимпиада. Пандемия, высота, тяжелейшая трасса. Неизвестно, повезет ли с погодой. У нас нет времени на капризы и притирку. Нужна команда и лидер, а у меня вместо лидера — влюбленная, обиженная на жизнь истеричка. Не хотелось бы нагнетать, но, если Йоханнес не пересмотрит отношение к работе в команде и моим требованиям, мы рискуем остаться без золота во всех дисциплинах, кроме спринта. Если в Пекине его переклинит, Игры насмарку. Мы не можем уступить русским первое место в медальном зачете. За результат Федерация спросит с главного тренера. — Тем более нужно наладить контакт и договориться, — беспристрастно ответил Арильд. — У нас нет разногласий, но кое-что меня настораживает. Йоханнес выкладывается на тренировках, но глаза не горят. Чрезмерное усердие вредит организму. Он работает… — Работает на износ? — подхватил Эйрик. — Как в последний раз или в последний сезон в карьере? Взгляды тренеров обратились к лужайке. Клэбо набирал сообщение в телефоне, но цепочка на шее интересовала его куда больше переписки. — Вот и повод серьезно поговорить. — Я не верю, — упрямился Эйрик. — Он не настолько безумен, чтобы бросить лыжи в расцвете лет. — Ты бы отказался от карьеры ради Мелины? — Мелина - моя жена. Йоханнес свободен как ветер. Отношения закончились. Остался соперник, которого нужно победить. — И видеть на лыжне год за годом, гонку за гонкой. Мучение для обоих. — В спорте высоких достижений нет места для любви, разрушающей человеческую личность. Вспомни Йоханнеса на Олимпиаде в Пхенчхане. Восходящая звезда, которой рукоплещет мир. За три с половиной года из победителя с холодной головой он превратился в эмоционального, нестабильного глупца. Нет, я его не отпущу. Он должен Норвегии столько золота, сколько проиграл Большунову. Через месяц Blink. Йоханнес выступит, хочет того или нет. — Принуждать — идея не лучшая. Под давлением мальчик закроется от тебя еще больше. — Он выступит! — вскричал Эйрик. — При всем уважении, Арильд, я главный тренер. Мои решения не обсуждаются. Я знаю, что лучше для Йоханнеса. — Также ты говорил, когда запретил ему видеться с любимым человеком, — напомнил Монсен. — Ничего хорошего не вышло. — Они виделись на гонках. Более, чем достаточно. — Достаточно для соперников, но не для влюбленных. Когда пошли слухи, я просил тебя не принимать поспешных решений. — Я не мог оставить нарушение дисциплины без внимания. Результаты Йоханнеса ухудшились. Он витал в облаках, избегал ребят, опаздывал на тренировки и на собраниях копался в телефоне. Его мир сузился до соперника. Других людей он знать не желал. — Ты потревожил зародившиеся отношения, — мягко возразил Арильд. — Йоханнес несколько лет добивался любви Большунова. Конечно, он не желал отдавать только что обретенное. — Мне следовало закрыть глаза на неприличное поведение, дискредитирующее сборную? — разгорячился Носсум. — Они занимались сексом перед гонками, тискались в каждом углу и целовались перед камерами. Что тут обсуждать? Йоханнес не имел права спать с соперником. Не будь он лидером сборной, а Большунов — его раздражителем, я, быть может, закрыл бы глаза. Он выжил из ума, когда подпустил русского. Нет и еще раз нет. Нарушил правила — отвечай. Мужчина добродушно хмыкнул. — Что же такого неприличного в его поведении? Разве на сборах ты не занимаешься любовью с женой, не берешь ее так, что от криков у бедняжки немеет язык? — Монсен! Не сравнивай! — Ты ведешь себя несколько лицемерно. Не находишь? В любви нет ничего постыдного, — Арильд бросил теплый взгляд на Йоханнеса. — Надеюсь на твое благоразумее, Эйрик. Доброй ночи. Носсум кивнул и, когда алые Альпы скрылись во тьме, вернулся на базу.***
Поздним вечером, накануне отъезда из Ливиньо, явился Носсум. — Что тебе нужно? — ощетинился недовольный вторжением Йоханнес. — Как видишь, я один. Нет необходимости контролировать каждый шаг. — Слово «субординация» тебе не знакомо? — одернул Эйрик надменного мальчишку. — Ты спортсмен, я тренер. Относись ко мне с должным уважением. Я не потерплю панибратства как у русских. Отправлю на скамейку запасных, если не прекратишь язвить. — Пришел выпрашивать уважения? — парень заливисто рассмеялся. — Попробуй сказать обо мне хоть слово. Федерация укажет тебе на дверь раньше, чем начнется сезон. Грей задницу в кресле главного тренера и помалкивай, если в Пекине хочешь озолотиться. Ты видел мою форму. Можешь представить, на что я буду способен в феврале. Я твой единственный козырь против Бородавко и Большунова. — Ты что себе позволяешь?! — Нечеловеческим усилием Эйрик сохранил спокойствие и ответил на неуважение холодным, многозначительным взглядом. — Прикуси язык! Еще одно слово, и штрафом не отделаешься. — Подавись, — Йоханнес бросил под ноги тренеру пластиковую карточку и пару мятых купюр. — У меня денег столько, что твои штрафы как чаевые в ресторане. — Не ожидал от тебя такой низости. К чему изматывать организм в межсезонье? Ты не глупец. Знаешь, какие могут быть последствия. Прощупывает, понял Йоханнес. Опустившись на подоконник, он непринужденно произнес: — Пришел нотации читать? — Я беспокоюсь. Пытаюсь наладить отношения, а ты противишься. Олимпийский сезон — неудачное время для обид и разногласий. Прекрати делать мне на зло, команде — во вред и привлекать к себе повышенное внимание! Ты отвлекаешь юниоров неподобающим внешним видом. Форма для тренировок должна прикрывать, как минимум, середину бедра! — Перекладываешь на меня ответственность за чужую похоть? — Йоханнес презрительно скривил губы. — Что за лыжник не в состоянии контролировать мысли при виде нежной, упругой задницы? Это не лыжник. Одно название. Если не можешь устоять перед искушением, нечего делать в контактных гонках. Спринт — это контроль, способ заставить других играть по твоим правилам. Пусть малолетки тренируют выдержку. — Допустим, но шорты… — Тоже мечтаешь отыметь меня в них? — Клэбо! — Да, папочка? Разложишь меня на столе в тренерской? — Йоханнес пошло облизнулся. — Посмотрите на него! Таскается ко мне по вечерам, отсчитывает, а у самого руки трясутся. Не боишься, что слухи до женушки дойдут? — Если немедленно не закроешь рот, в следующую встречу мы прогуляемся до суда, — жестко осадил Эйрик. — Раз деньги лишние, заплатить штраф за клевету труда не составит. — Ты так и не понял, - Клэбо бросил злой взгляд на тренера. - Ты манипулировал моими чувствами, чтобы получить преимущество перед соперником. Не притворяйся честным и порядочным. Ты жадный, алчный циник. Я для тебя инструмент. — Я сделал тебе выгодное предложение, чтобы загладить вину. Сколько можно к этому возвращаться?! — Ты от меня откупился. Ни ты, ни твоя дистанционная группа мне не нужны. Не ты ли сказал, что переход плохо скажется на финишном рывке? Спринт — все, что у меня осталось. Я не могу потерять еще и это. — Йоханнес, — неожиданно мягко позвал мужчина. — Есть комбинированные методики. Обещаю, ты не потеряешь в скорости. — Не уговаривай меня! Доверия больше нет. Ты не вернешь его угрозами и подачками. Я уважаю в тебе профессионала, но презираю человека. Поверить не могу, что несколько лет назад восхищался тобой, — Йоханнес не сумел скрыть горечи. Носсум кивнул. В голосе, охрипшем от ветра, зазвучали тоскливые нотки. — Я поздно разглядел, что ты не командный игрок. — Никогда им не был, — легко согласился Клэбо. — Год, Эйрик. Год, и ты меня не увидишь. После Олимпиады взойдет новая звезда. Амундсен мечтает занять мое место. Я видел его в деле — блестящее будущее. А уж как Большунов обрадуется сопернику — дистанционщику… Интересно, сколько гонок спустя мое имя сотрется из его памяти? — Ты же не всерьез? — сглотнул Носсум. Сердце болезненно сжалось под безразличным, лишенным жизни взглядом. — Кто тебя надоумил? — Мое решение. — Из-за Большунова? — Нет. Да. Какая разница? — Йоханнес спрыгнул с подоконника и нервно заговорил: — Я не собираюсь откровенничать. Скажешь кому-нибудь — разорву контракт или подхвачу коронавирус. Будь уверен: в Пекине золото достанется русским. Растерянный Носсум переминался с ноги на ногу, пока парень возился с отросшими, неухоженными волосами. Наконец, он стянул их в небрежный хвост и повелительно указал на дверь. — Ты все еще можешь поговорить со мной. — С тобой — не могу. Тебе не понять. Ты и раньше не понимал. Сколько раз я просил оставить нас в покое? Разве я не говорил, что люблю его, что у нас серьезно, что хочу отношений больше побед? Ты слушал, но не слышал. В борьбе за Кубок Мира я проигрывал уйму очков, но ты все равно запрещал мне с ним спать и его целовать! Подозреваю, ты пришел сюда по наводке Арильда. Уходи. — Я этого так не оставлю. — Ты ничего не можешь сделать. В последний сезон я вложу все ресурсы. Уйду так, чтобы болельщики запомнили, а он не забыл. — Скоро Blink, — сухо напомнил Эйрик. — Послезавтра отправлю заявку. — Я не буду выступать. — Издеваешься надо мной? По-твоему, в Норвегии ждут итальянцев с французами? — Скажу иначе. Я отказываюсь выступать с Большуновым. Если организаторы желают видеть Клэбо, пусть отклонят заявку русских. Ему не место в Норвегии. Так понятнее? — Они желают видеть обоих. Как и болельщики, и спонсоры. Йоханнес, это огромные деньги! — От недостатка финансов не страдаю. — На Олимпиаде такая же отговорка будет? — Эйрик тихо выругался, но уговаривать не решился. — Не сравнивай фестиваль с главным стартом. Мой парень выступит. Поддержка с трибун сойдет за участие. — Встречаешься с кем-то? — оживился Носсум. — Не рано ли? — Большунов объявил о помолвке через неделю после расставания. Чем я хуже? Я устал быть один. — Как же чувства? — Нет у меня к нему чувств. И больше не напоминай о русском, — Йоханнес отвернулся и осипшим голосом повторил: — Уходи. Мне надо выспаться. Ничего не добившись, Эйрик вышел на воздух и задумался над откровением. Кто он — таинственный избранник, сумевший обойти Большунова на любовном фронте и покорить сердце неприступного, своенравного красавца?***
Идея Улы выгорела — сообщение, отправленное во Францию, нашло адресата, и у Йоханнеса завязалась переписка с Люка Шанава — двадцатишестилетним конкурентом в коньковом спринте. Молодой, привлекательный мужчина влюбился в одаренного норвежца с первого проигрыша. Как и многие, он опасался перейти дорогу Большунову, поэтому любовался украдкой, восхищался шепотом. С поклонником Клэбо был вежлив, но холоден за исключением дней, когда ссорился с любимым. Размолвка толкала на отчаянный флирт, неловкие прикосновения и похвалу. Чужая рука на плече служила катализатором примирения. У раздевалки Саша украдкой касался губами шеи, а в отели выпускал внутреннего зверя, ревнивого и не слишком нежного. Йоханнес, чьи игривый нрав и строптивость не позволяли уступить мгновенно, таял от безудержного напора и в полночь зацелованный, проученный за кокетство клялся в верности до последнего вздоха. В отличие от Большунова он обожал мириться в постели. Мнимая заинтересованность развязала Шанава руки, и он засыпал норвежца сообщениями. «Легкая добыча», — подумал Йоханнес и оставил без ответа предложение о дружеском спарринге. Несколько дней Люка извинялся за настойчивость и поспешность. В конце концов Йоханнес поддержал идею с тренировкой и покинул чат, сославшись на занятость и усталость. Сообщения он пролистывал вечером в окружении юниоров, одурманенных его одиночеством и красотой. Навязчивость француза отталкивала. Очерствевший, растерявший энтузиазм Клэбо не писал первым. В общение с Шанава он вкладывал столь же мало, сколько в соперничество с ним: ограниченный запас энергии, импульс, каплю мастерства — и все равно выходил победителем. Рандеву с глазу на глаз состоялось на второй день после возвращения в Тронхейм. Йоханнес встретил Люку в аэропорту и, хотя короновирус буйствовал, а уровень близости оставлял желать лучшего, позволил обнять себя. По пути в отель Клэбо избегал нежного взгляда, опасаясь прикосновений и расспросов, к которым был не готов. К концу поездки завязался натянутый разговор о новом сезоне и подготовке к Олимпиаде. На прощание француз проявил чудеса такта: галантно махнул рукой и к облегчению Йоханнеса скрылся из глаз. Следующим утром, чуть только на окраине Тронхейма забрезжил рассвет, лыжники обменялись рукопожатиями и с первым лучом солнца помчались наперегонки. Трасса петляла среди зрелой, темно-зеленой листвы и на крутых виражах, где требовались концентрация и баланс, отвлекала Йоханнеса от навязчивых мыслей о неугомонном сопернике — единственном и принципиальном, чье призрачное дыхание ласкало шею легким дуновением ветра. — За тобой не угнаться! — восхитился Люка. — Передохнем? — Мы пробежали два километра, — холодно заметил Клэбо. — Больше, чем среднестатистический спринт. Мне не помешает отдых. — С твоим упорством нечего делать на Олимпиаде. — Она не завтра, — опомнившись, Шанава съехал с обочины и уступил. — Йоханнес, давай еще раз. Норвежец будто не слышал, прижмурившись в рассветных лучах. Вспышка боли под веками вернула полуночный Лиллехаммер, росчерк звезд и губы, к которым отчаянно потянулся, — тренировка, закончившаяся нервным срывом, ревностью и страстными ласками на снегу, все еще делала его несчастным. — В гору наперегонки. По моей команде. — Нелегко будет обыграть великого спринтера, — Люка шутливо хлопнул его по плечу. — На горе ни у кого нет шансов против тебя. — Включи голову и навяжи мне борьбу. Сделай хоть что-нибудь. Дай мне эмоции! Заставь мою кровь кипеть! Опаленный солнцем Йоханнес сорвался с места и почти поверил, что рядом он, упертый перфекционист, его больная, безумная любовь, которой не хочется делиться. Льстивый, манерный Шанава не владел гоночным интеллектом — предсказуемо разогнался и отстал. Сдержанный и педантичный, он не перейдет дорогу звезде; в день Х уйдет в тень, расчистив путь на вершину. Саша другой. Он бы позволил себе лишнего: и на трассе, и на пит-стопе. Для него счастье от рассвета до заката гоняться за Клэбо по золотистым от солнца виражам, дразнить и на территориях передышки прижиматься сухими, горячими губами к капелькам пота на висках и шеи. — Саш… — нежно тянет Йоханнес. — Увидят, любимый… — Здесь никого нет, недотрога. Но раз для тебя это важно… — Большунов мягко обхватывает запястье. — Снимай роллеры, и идем. Озираясь по сторонам, Клэбо следует за соперником вглубь лесополосы и вспыхивает румянцем, когда прижимают к теплой сосне и целуют. — Попался! Сквозь многолетние кроны за влюбленными подсматривает щербатое солнце в мареве. Саша нежно гладит дрожащие, трогательно сведенные лопатки и чуть погодя властно пришпиливает запястья к душистой, смоляной коре. Йоханнес не подчиняется - вырывается и оплетает шею: сегодня он еще более капризный и неуступчивый, чем обычно. Большунов принимает вызов. Мягкие губы прикусывают и с упоительным трепетом оглаживают языком. Говорить в ленивое утро неохота. Под ласковым напором Йоханнес жмется к горячему телу и сонно шепчет о безграничной любви. Мгновением позже идиллию нарушает его истеричный, встревоженный вскрик. — По спине кто-то ползет! Саш, посмотри! Вдруг клещ или муравей?.. Отлипнув от желанных изгибов, Большунов разворачивает норвежца и задирает футболку. — Параноик. Это мурашки, — он заботливо чешет чувствительное место. — Клещи не ползают по деревьям. Они сидят в траве. Йоханнес опасливо переступает ногами по шишкам. — Не бойся, — успокаивает Саша. — Эти падлы питают слабость к мягким местам с теплой кожей — шея, ягодицы, пах… Любят кусать за ушами и под коленками. Будь я клещом, укусил бы тебя за зад. Самое нежное место. Мнительный Клэбо гнется на ветру и беззастенчиво хитрит. — Осмотришь меня? Неожиданно везде зачесалось. Не укусили ли? — Если не успокоишься, тебя укушу я и на неделю оставлю без секса. И не только, — Саша слегка шлепает любимого по ягодицам, и тот с чувственным, сладким вздохом прогибается и проигрывает. Наглые, жутко горячие губы касаются шеи, закрепляя успех. Йоханнес сконфуженно шепчет: — Ненавижу, когда ты так делаешь… — Неужели? Может, хоть себе перестанешь врать, принцесса? — Ладно, твоя взяла. Сильные руки заботливо впечатывают в сосну, заставляя забыть о страхах и отдаться чувствам. На прямом участке Клэбо отогнал фантазию и оглянулся. Люка мерил шагами трассу как дистанции в горах Тур де Ски. Незыблимое превосходство огорчало тем сильнее, чем больше в голове укреплялась мысль: Шанава не боец. Атлетичный, вежливый, обходительный, он не способен разжечь в груди Клэбо огонь, заставить кровь из кубиков льда кипеть. — Сдаюсь. Ты невероятно хорош! — рассыпался Люка в похвалах после очередного проигранного забега. Йоханнес скользнул по нему безразличным взглядом и отвернулся. «Нет. Просто ты безнадежно слаб».***
Скомканная тренировка с бестолковым соперником перетекла в романтический ужин с нежеланным мужчиной. Йоханнеса пригласили в Speilsalen — лучший ресторан Тронхейма, который он недолюбливал за оживленность, напыщенность и помпезность. Обменявшись любезностями с хостесом, пара последовала за официантом в зеркальную залу. Многочисленные гости проводили кумира и его спутника любопытными взглядами. — Йоханнес, что-то не так? — суетливый Шанава отодвинул для норвежца стул и позволил себе взять его за руку. — Я недостаточно хорошо одет для ресторана, удостоенного звезды Мишлен? Галантность француза привлекла еще больше внимания. Клэбо убрал ладонь и с привычной холодностью ответил на неуклюжую шутку. — Почему ты выбрал это место? — Изысканный интерьер, превосходная кухня и обслуживание. Я не был бы французом, если бы пригласил тебя в ресторан, недостойный твоей красоты. — На нас пялятся. — Ты преувеличиваешь, — Люка простодушно улыбнулся. — Внимание даже приятно. Держать лицо — часть нашей работы. — Я не на работе, чтобы держать лицо и гадать, сколько снимков на утро украсят страницы желтой прессы. — Йоханнес, поклонникам любопытно, где и с кем ты проводишь досуг. Без ложной скромности меня тоже узнали. Не возражаешь, если отойду на пару минут? Компания за соседним столом желает фото. «Кто его мог узнать?» — недоумевал Клэбо. — Мы пришли отдыхать, а не раздавать автографы. Я думал, ты сделаешь заказ. — Я доверяю твоему вкусу. Выбирай все, что душе угодно. Шанава испарился, оставив Клэбо с гневно-розовым румянцем на скулах и непечатными ругательствами на языке. Йоханнес заказал лангуста в соусе из мятного йогурта, тарталетки с черной икрой, королевскими креветками и крабом и две бутылки шампанского Krug. Среди безвкусного китча, звона бокалов и многоголосья он чувствовал себя песчинкой под микроскропом. Невольно вспомнился вечер в Тронхейме, когда Саша замариновал шашлыки и после продолжительного нежного секса пригласил его в скандинавский ресторан. Аутентичный и калоритный, он покорил Йоханнеса мебелью из винтажного дерева, панорамными окнами на набережную Нидельвы, северной кухней и северными акцентами в самобытном интерьере. В полутемном зале они были одни: без конца любовались друг другом, соприкасались коленями под столом, держались за руки, не опасаясь утренней огласки. Когда вино было выпито, а лефсе и форель с миндальными лепестками съедены, опьяненный любовью, он пересел к Саше на колени и, тая от счастья, потянулся за поцелуем… — Йоханнес, ты слушаешь? Люка сидел напротив и шевелил губами. — Извини, задумался. О чем мы? — Звезда Мишлен. Ты просил рассказать предысторию. — Точно, — Йоханнес подавил вздох и неискренне улыбнулся. Поощренный Шанава пустился в исторические дебри, миксуя тонкости французской кухни и этикета с ситуационными вопросами и высокопарными комплиментами. От скуки Клэбо разглядывал бархатные кресла и гравюры с деревьями и облаками. Как истинный француз Люка восхищался Парижем, хвалил красоту Йоханнеса, много говорил о любви к Родине, но почти не говорил о себе. За несколько часов норвежцу удалось вытянуть несколько пунктов скудной биографии. На рассказе о Маврикии он увлекся шампанским и предсказуемо опьянел. — Божественные тарталетки! Песочное тесто исключительное. Вкуснее делают только во Франции, в местечке под названием… На ум пришло нецензурное русское слово, которое безмерно любил его брат. Удержав ругальство на языке, Йоханнес без аппетита проглотил закуски и для приличия похвалил Шанава за «тактически грамотные» забеги. Люка расцвел как майская роза и раболепно поцеловал его руку. — Поверить не могу, что ужинаю с Йоханнесом Клэбо, — театрально вздохнул он. — Я мечтал о свидании с тобой. От тебя глаз не оторвать на лыжне. Фантастическая техника. Я боготворю тебя! Ты вдохновляешь миллионы. Норвежец капризно поджал губы. Похоже, он пришел не на свидание с мужчиной, а на интервью с ярым фанатом Клэбо. — Очень мило, но вообще-то я спросил, почему ты предпочитаешь свободный стиль классике? — Да? — Шанава обольстительно улыбнулся. — Извини, засмотрелся в твои глаза и не расслышал вопроса. В сборной дефицит тренеров-классистов. Отсюда проблемы с техникой и балансом. — Над техникой можно поработать самостоятельно. Было бы желание. — Не лучше ли быть профессионалом в узкой области? Тот, кто распыляется, рискует проиграть. Ресурсы нашего организма ограничены. — Буду знать, когда в следующий раз решу выиграть марафон. — Прости, не хотел напоминать. Тебе, должно быть, неприятно. — Все в порядке. — Йоханнес, я тебя утомил? Выглядишь усталым. Нетрезвый Клэбо нанизал на позолоченую вилку лангуста, вкус которого после шампанского ощущался на языке кисло-сливочным. Кажется, никогда еще ему не льстили так красочно и бездушно. На свиданиях Саша баловал его куда изощреннее: подшучивал, делал комплименты душе и телу, целовал, трогал и смущал. Внимание француза механическое и цивильное, затертый до дыр ритуал, чтобы затащить в постель. Все они хотят одного, отличаясь друг от друга цветом волос, степенью гона и никчемности. Отголоски «An-Break my heart» в соседнем зале заставили оглянуться и прислушаться. Окутанное живой музыкой разбитое сердце собралось по осколкам. Тень француза заслонила обзор и интеллегентно протянула руку. — Позволишь? — Потанцуем, принцесса? Твоя любимая песня. Память толкнула в спину, и Йоханнес неосознанно окунулся в душный шепот, винтажное сияние и лоск. На глазах слипшихся в танце гостей Люка вывел его в центр зала и приобнял за талию. Клэбо инстинктивно сжался: он касался иначе, чуть ниже и намного увереннее. Сглотнув, он робко опустил ладони на широкие плечи — единственное, в чем они были похожи. — Двигаешься потрясающе… Пузырьки шампанского ударили по вискам. Йоханнес в оцепенении зажмурился, представляя другие руки и позволяя воспоминаниям захватить с головой. На первом куплете Йоханнес дважды наступил ему на ногу. Когда конфуз случился в третий раз, Саша не удержался: — Не верится, что ты лучший лыжник всех времен и народов. Деревянный как Буратино. Готов поспорить, школьные дискотеки ты прогуливал. Несколько смущенный Клэбо крепче стиснул широкие плечи и мстительно топнул ногой, о чем нисколько не пожалел, — мышцы под пальцами натянулись как струны, талию немедленно прибрали к рукам. Возбужденный демонстрацией власти и собственничества Йоханнес расслабился в объятиях. Любимый распорядился его телом, прижав к себе еще ближе. — Я ходил. Из угла наблюдал за парочками в ожидании приглашения. С тощими коротышками, знаешь ли, не танцуют. — Нортуг с тобой поспорит. Не хотел бы я такую стриптизершу на день рождения. Щеки вспыхнули ярче красок за окном. — Смотришь мои посты в Инстаграме, но не подписываешься?! — Беру пример с тебя. Никогда бы не подумал, что мой закомплексованный любимый, который в постели с трудом формулирует желания, обтирает шест на пару с Нортугом, да еще так плохо. Черт возьми, Йоханнес! Как вышло, что ты не умеешь танцевать? В спальне такой гибкий и грациозный, так извиваешься подо мной… — О, заткнись! В постели мотивация посильнее! — Я научу тебя, но не раньше, чем расскажешь о маленькой шалости. Чем вы занимались? Штудировали лыжные методички лохматых годов? — Саша дернул растерянного норвежца за бедра и нагло огладил. — Какой же ты сексуальный в этой рубашке. Особенно, если сделать так… Верхние пуговки выдернули из петель, и черный вельвет обнажил Йоханнеса до скульптурных, надушенных ключиц. Горячие губы сомкнулись на горле, умело и трепетно лишили кислорода. — Это было два года назад, — сдался Клэбо. — Он заинтересовался мной после Олимпиады, пригласил на тренировку. Кто я такой, чтобы отказывать Нортугу?! — Действительно, — Большунов хрипло усмехнулся. — Репутация превыше всего. — Подурачились и распрощались. Петтер предлагал более близкие… ммм, интимные отношения, легкие и необременительные для обоих… Король Лыж решил, что мальчишке польстит его внимание. — Завороженный песней, танцем и откровением Йоханнес пристально посмотрел в ревнивые глаза. — Я не занимался с ним сексом. Ничего не было и не могло быть. Мои мысли уже были заняты тобой. — Похвально, но я все равно тебя проучу, — размягшее от поцелуев горло прихватили зубами. Лишь ласковый, молящий писк убедил Сашу сжалиться и ослабить тиски. Ответный ход не заставил себя ждать. Разгоряченный укусом Йоханнес коснулся любимых губ и, пока его собственные нежно ласкали, ухватился за галстук на шее Большунова. — Обожаю твой парфюм… — шептал он между поцелуями. — И твой запах… В этой сексуальной удавке ты еще сексуальнее… Знаешь, какие у меня на нее и на тебя планы? — Расскажешь? — Покажу, — резким движением Клэбо затянул узел под горло и победно сверкнул глазами. — Кому из нас теперь нечем дышать? Хватка ослабла. Саша, откашлявшись, похвалил: — Ловко. — Не играй со мной, Большунов. Не играй моими чувствами и желаниями. — Йоханнес… И в мыслях не было. Ты слишком напряжен, — Саша развернул любимого к себе спиной и заскользил руками по стройному телу. — Расслабься и получай удовольствие. Ты хочешь произвести впечатление, но оно мне без надобности. Даже если оттопчешь мне ноги, я тебя не разлюблю. Повторяй за мной. Йоханнес послушно вторил движениям. Когда он поборол неуклюжесть и скованность, похвала не заставила себя ждать. Шею жарко мазнули шершавым языком, обожгли изгибы и линии губами. Кончик носа деликатно столкнул полурасстегную рубашку с плеча. Смущенный норвежец попытался прикрыть наготу и в ленивой борьбе оцарапал любимому руку. Перехватив беспокойные запястья, Саша по-русски ругнулся ему на ухо, отсчитал и ласково поинтересовался: — Разве я разрешал? — Нет… — Ну, и в чем тогда дело? — в голосе прибавилось желанной строгости. — Нравится вредничать? — Да… Плечо обнажили, и голодные губы нетерпеливо впились в сахарную косточку. Под напором нежнейшая кожа вспотела, словно соленая карамель на раскаленной сковороде. С талии рука соскользнула на пояс, отмечая в тесных джинсах волнующее обоих напряжение. — Как же ты возбужден… — нарочито медленно Саша расстегнул и ремень, и пуговицу. — Так лучше? Ширинка разошлась. Проведенный по краю бесстыдства Йоханнес ухватился за стриженный затылок и оглянулся. Как в лучшем из снов за окном догорал закат, и немая Нидельва стыла в лучах тусклого февральского солнца. На улицах ни души. Только двое кружились в темноте, утопая в безумии и блаженстве. — Большунов, ты обалдел что ли? — выдохнул Клэбо в улыбающиеся губы. — Извращенец. — Не больше, чем ты, любимый. — Проклятие, — Саша приспустил его джинсы с бедер. — Еще теснее надеть не мог? — Там… Смотрят… — Я заплатил им столько денег, что даже если возьму тебя на столе, они притворятся слепыми и глухими. Ты же об этом фантазировал за ужином? — Я… Не то, что бы… Под теплым взглядом и лаской сухих губ Йоханнес растерял самообладание и застонал от неловкости и возбуждения. Восхищенный строгостью, спокойствием и собранностью, бесцеремонностью с одеждой и деликатностью с телом, он старался не думать, на что еще способны руки, которые оголили плечо и расстегнули джинсы в ресторане. — Боишься называть вещи своими именами, избегаешь говорить о желаниях, будто они ничего для меня не значат, теряешься, когда речь заходит о серьезных вещах, — не спеша перечислил Саша. — Никогда бы не подумал, что у тебя были отношения. Горячие руки на оголенных бедрах мешали думать и говорить. Мягкую кожу неожиданно стиснули до красноты, отозвавшейся в теле легким жжением. Между ног нежно надавили, и боль от собственничества показалась не просто приятной, а чарующей. — Ты у меня во многом первый, — шепнул Йоханнес, когда они оказались лицом к лицу. — Как и ты у меня, — вслед за пуговицами на рубашке Большунов застегнул молнию на джинсах и расправил вельвет на плечах. От глаз не укрылось, что любимый огорчился. — Ты не хочешь меня на столе? — Хочу, но не на этом. Я предпочитаю наслаждаться тобой наедине. Тебе так сильно хочется ласки? Клэбо потянулся к губам, но в последний момент отказался от искушения. — Прости. Я потерплю до дома. Мы же займемся любовью в нашей спальне? — Как захочешь, так и будет, — Саша очертил ладонью горящие скулы. — Ты очень смущаешься… Не нужно стыдиться эмоций и желаний. Если поделишься фантазией — станет легче. — Их много, и они неприличные, — Йоханнес отвел взгляд. — Оставлю при себе. Не хочу быть для тебя грязным, испорченным и озабоченным. — Чепуха. Нет ничего плохого в том, чтобы стать еще ближе. Наверно, чего-то хочется особенно сильно? — О, да… Я… — Расскажешь, когда научишься доверять мне без оглядки на прошлое, — Саша горячо поцеловал его в шею, в губы и, не удержавшись, погладил и сжал ягодицы. — Обещаю исполнить твое желание. Ты самый нежный… Я все в тебе люблю. Глаза Йоханнеса сияли, но за пеленой радости и удовольствия таился страх, который на припеве оформился в слова. — Не говори так. Не хочу, чтобы ты разбил мне сердце. Для меня нет ничего важнее наших отношений. Я люблю тебя. Я хочу тебя. Мое тело только для тебя. Я бы не отрывался от тебя ни на секунду. Мне хорошо с тобой. И я не только о сексе говорю. Мне хорошо, когда ты рядом. Я сделаю для тебя, что угодно, дам все, что попросишь. — Что даже лыжню уступишь? — пошутил Саша, когда они соприкоснулись лбами. — А ты хочешь, чтобы я уступил? — Йоханнес провел по скуле большим пальцем и повторил вопрос: — Мне отойти в сторону? — Нет. Без тебя лыжи не лыжи, гонки не гонки. К тому же кто-то должен надрать тебе задницу. — Хватит ржать, Большунов! Я пытаюсь сказать нечто важное. — Прости. — Если ты уйдешь — я не отпущу. Я слишком тебя люблю, чтобы с кем-то делить. Не делай мне больно, не заставляй ненавидеть. — Никуда ты от меня не денешься, маленький эгоист, — прижав его к себе, Саша поцеловал пульсирующий от волнения висок и мягко сжал светлые волосы на затылке. — Так вцепился в меня… Я не собираюсь тебя отпускать. Хватка на спине не ослабла. До чертиков влюбленный Йоханнес поднял ласковый взгляд и вывернул чувства на изнанку. — Поцелуй меня. Я так долго тебя искал. Где же ты был? Почему так сильно — на двадцать один год — опоздал? — Йоханнес, ты уверен? Чужой голос прорвал завесу. Хрустальный полумрак качнулся на волнах, пол и стены исказились рябью, заснеженные панорамные окна растрескались. Цепляясь за зыбкий силуэт, норвежец в отчаяние повторил: — Пожалуйста, поцелуй меня. Губы, внемлющие мольбе, оказались горячими и умелыми. Язык по-французски скользнул в рот, лаская нежную глубину. Сбитый с толку Йоханнес обмяк и прижался ближе, но, когда руки с плеч нерешительно скользнули на талию, отпрянул в недоумении. Сердце, только что целое, разбилось вдребезги. Очумевший от счастья Люка запоздало закрыл спутника от камер. — Йоханнес, что-то случилось? — Что ты наделал?! — одурев от отчаяния, Клэбо брезгливо стряхнул его руки. — Теперь эти фотки… — Честное слово, я не знал, что они снимают. Мне показалось, ты нормально отнесся и к танцу, и к поцелую. — Я хочу уйти. Немедленно. — Конечно. Позволишь проводить? — Прогуляемся до набережной, — опаленный взглядами Йоханнес вернулся за стол и подозвал официанта. — Оплати, пожалуйста, счет.***
От ресторана до Нидаросского собора шли молча. Солнце еще не закатилось. Пронырливые туристы кружили на площади в надежде поймать лучший кадр. Йоханнес предусмотрительно юркнул в узкую улочку Старого города и, когда готический шпиль и ажурные своды скрылись из виду, милостиво завязал разговор с Шанава. После бесконечных извинений француз взял его за руку и попросил рассказать историю города. Клэбо не возражал, но на глубинном уровне не испытывал удовлетворения. Мысли терялись в февральском вечере у безлюдных стен, где в проемах между разноцветными, почти сказочными домами, под посеребренными фонарями, Саша его целовал. Тот же маршут, но какое разительное отличие… Вместо мягкого снега под ногами — ядовитая зелень, вместо чернильного, звездного неба над головой — золотые лучи, вместо уюта и тишины — топот, возня и суета, вместо любимого — нежеланный мужчина, чужой и ненужный, которого он обманывает по глупости и от безысходности. В манере заправского гида Йоханнес излагал сухие факты, которые гость из Франции с улыбкой глотал. Он не расскажет Шанава о Тронхейме, как рассказал Большунову, — взахлеб, на одном дыхании, будто не за горами переезд и новоселье; не покажет любимые места, не проведет к реке тайным маршрутом, не позволит увидеть город своими глазами. Пусть Люка держит его за руку, но душу по-прежнему бередит воспоминание о сухом и теплом касании. На закате набережная кишела туристами. Йоханнес успел пожалеть, что пришел сюда и, ведомый Шанава, поднялся по Старому мосту. Едва он коснулся красных перил, боль захватила с отчаянной силой. Воспаленный разум вновь унес его прочь от летнего зноя, французского шарма и топота ног за спиной. Крепко сбитый, жемчужный снег мерцал и поскрипывал в сумеречной красоте Тронхейма. Не слишком холодный вечер и почти обнаженные скаты крыш напомнили Йоханнесу о весне — в скором времени оттепель оставит на нежном, голубоватом покрывале уродливые следы ботинок. Послушное тело вдавили в опору за спиной, твердую, но под ласками отчего-то притягательную. На мост поднялись двое. Поймав взволнованный взгляд, Саша предусмотрительно закрыл любимому рот и прижал наискось. Жесткое ребро столба больно впилось между лопаток и желанно — между ягодиц. Из голубых глаз брызнули слезы. Сквозь колесо старого подъемного механизма под багровыми арками Йоханнес разглядел кусочек неба, обрамленного опахалом звезд. — Я будто стою у позорного столба, — шепнул норвежец, когда парочка скрылась из виду. — А ты клеймишь меня как преступника. Изнемогая от возбуждения, Саша развел его ягодицы так, чтобы острый угол вклинился между ними чуть глубже. Тихий, потрясенный выдох и низкий стон слились воедино. Ночное извращение на закате зимы сводило с ума, заставляя трепетать и умолять о большем. — Если так хочешь, почему не возьмешь меня здесь? — Йоханнес застонал, когда обхватили шею и страстно поцеловали. Саша не прикасался к нему, но штаны уже трещали по швам, а мост качался под ногами. Чем быстрее отмирали цвета на берегу Нидельвы, тем неистовее любимый вжимал его в столб и тер расщелину об угол, заставляя стонать и задыхаться. Йоханнесу нравилось, как обжигает на холоде горячее дыхание, как чуткое скольжение металла между ягодиц сменяется лихорадочным, необузданным давлением, как его нежно берут и почти грубо имеют. В агонии он дергал металлические цепи, и тогда шею сладко сжимали и целовали. — У меня подкашиваются ноги, и я представляю тебя… Перед оргазмом его оторвали от опоры и усадили на узкие перила, над тягучей водой. На смену неги пришел испуг. — Дурак! Я боюсь высоты. — Как же ты летаешь на самолетах и карабкаешься на Альпе Чермис? — Саша насмешливо сжал его в объятиях. — Обманщик. — Ты псих! — норвежец в страхе сжал ноги. — Спусти меня! Я кувыркнусь в реку и утону. Мне страшно, я плохо плаваю. — Расслабься, я держу тебя. Закрой глаза и расслабь спину, — немного нервно Йоханнес выполнил просьбу и ощутил теплое прикосновение к пояснице. — А теперь прогнись, — ладонь с мягким нажимом прошлась по позвонкам. — Вот так… А теперь… — Лучше ты. Люблю, когда ты это делаешь. Меня заводит. Зачарованный признанием Саша обхватил его ноги под коленями, чувственно огладил по всей длине и глядя в глаза нежно, как в первый раз, безумно медленно раздвинул. Зрачки Йоханнеса расширились, грудная клетка всколыхнулась, ведомая жаром и желанием. Открытый и уязвимый, возбужденный собственным смущением, он прикрыл глаза и томно, коротко застонал. Теряя голову от его соблазнительности, Саша сильно сжал ягодицы, которые не умещались на перилах. — Удобно? — Очень… — желая свести любимого с ума, Йоханнес шире раздвинул ноги и прогнулся в пояснице. — Хочу твои губы. Сейчас. Между поцелуями они любовались набережной и яркими домиками на сваях, красующимися в зеркале Нидельвы. Не знающая льдов река утопала во мгле; лишь изредка темная вода напитывалась золотом прибрежных фонарей, и тогда влюбленные отрывались друг от друга, чтобы полюбоваться видом. — Мы называем мост Воротами Счастья, — Йоханнес таинственно улыбнулся. — Говорят, если загадать желание и пройтись по мосту, оно обязательно сбудется. Старая легенда… — Давай загадаем вместе. Взявшись за руки, они задумались каждый о своем. — Имей в виду, Большунов, мост не поможет тебе обогнать меня на лыжне! — Есть кое-что, чего мне хочется намного сильнее, — Саша поцеловал румянец и наконец убрал руки с бедер. — Идем, принцесса. Попу отморозишь. Йоханнес спрыгнул с перил в объятия любимого. — На улице минус три. — Ну, раз так… — Саша с хитрой улыбкой поймал его за запястье и развернул лицом к столбу. — Может, вернемся к тому, на чем остановились утром? — Здесь что ли? — от смущения и предвкушения Клэбо задрожал на ветру. — Почему бы и нет? Здесь красиво, и ты оттоптал мне ноги во время танца. На мосту романтичнее, чем на кухне. Что скажешь, любимый? Хочешь, я тебя отшлепаю? — Очень… Точно никого нет поблизости? — Мы одни, — Саша снял галстук и бережно привязал его запястья к столбу. — Расслабься, Йоханнес… Прикосновение к плечу развеяло сладостное воспоминание. Расстроенный Клэбо оглянулся. Вместо Люки за спиной стояла группа иностранных туристов. — Извините, можно с вами сфотографироваться? — Конечно, — он через силу улыбнулся. Около получаса гости города изводили его однотипными вопросами о Большунове. Шанава благоразумно помалкивал, дожидаясь, пока лучший лыжник мира исполнит долг перед болельщиками. Неприметным французом не интересовались, чего не скажешь о русском, которому в феврале 2020-го, после отгремевшего Ски Тура, не давали прохода. Ревнивый Йоханнес непрерывно истерил, не желая делить внимание любимого с поклонниками. Наконец, туристы отстали, и Люка взялся за перила рядом с норвежцем. — Выглядишь уставшим. Могу представить, как тебе это надоело. — Что именно? — Вопросы о Большунове. Прости, если лезу не в свое дело. — Нет, ты прав, — Клэбо немного нервно забарабанил пальцами по железу. — Одно и то же по кругу. Как идет подготовка к Олимпиаде? У вас были контакты с Большуновым последний месяц? — Что думаете об аварии с его участием? — подхватил Шанава, радуясь, что они, наконец, на одной волне. — Точно. Эти шведы так и прицепились… Черт бы их всех побрал! Погоди… — Йоханнес стиснул перила до белых костяшек. — Что за авария? — Ты не знаешь? — удивился Люка. — На сборе Большунов упал с велосипеда и чуть не убился. Какие уж тут тренировки… Руки затряслись. Солнечный жар опалил кожу и без того разгоряченных щек. — Чуть не убился?! — Точно. Повезло, что кувыркнулся на асфальт, а не под колеса машины. — Давно это случилось? — В начале июня, — безразличие на красивом лице озадачило француза. — Ты не выглядишь расстроенным. — Меня это не волнует, — Йоханнес пожал плечами и поспешно сменил тему: — Значит, он не выступит на Blink? — Нет, ему не до фестиваля. К началу сезона собрать бы кости. Трудно сказать, что он покажет на Олимпиаде с сорванной подготовкой в межсезонье. — Ясно. Мне нужно домой. — Что-то случилось? — Нет. Накопилась усталость. — Хорошо, — уступил огорченный Люка. — Провожу тебя? Йоханнес покачал головой. Сердце требовало избавиться от попутчика и немедленно открыть новостной портал. — Поцелуй в ресторане… Он что-то значил для тебя? Безразличие на лице перестало быть мнимым. — Я не знаю. Мне нужно больше времени, чтобы понять. Увидимся на Blink, — Клэбо махнул на прощание и чуть ли не бегом пересек Старый мост.***
За безлюдным углом Йоханнес прижался к изумрудной стене и набрал в поисковой строке его фамилию. Статьи замелькали перед глазами, и отчаянная, бессильная ругань сорвалась с искусанных губ. На пороге дома охватила удушливая ярость. Стоило брату открыть дверь, Клэбо ударил его и с криком: «Лживый ублюдок» повалил на пол. Оторопевший, дезориентированный Ула зажал окровавленный нос и с трудом увернулся от кулака. Завязалась короткая потасовка, окончившаяся для Йоханнеса оплеухой. Не желая травмировать брата, юноша аккуратно спихнул его с себя, и тот откатился к двери. — Скажи спасибо, что я сдержался. В следующий раз отделаю так, что на Олимпиаду не поедешь, — отдышавшись, Ула запрокинул голову, и кровь из носа хлынула в горло. — Ебнутый! Я жду объяснений! Какого хуя только что было? Растрепанный Йоханнес пригладил волосы на затылке и передразнил: — «Главное новости не читай», да? — Проклятие… Шанава проболтался? — Какая разница?! Ты знал про аварию и не сказал! — Да, знал, — рявкнул юноша. — И не собирался говорить. Нечего тебе знать. Только-только все наладилось. — Ты обманул меня! — И что с того? Пока Шанава не обмолвился, вы прекрасно проводили время. Ты о Большунове и не вспоминал! — Да ни черта подобного! Свидание отвратительное! — воскликнул Йоханнес. — Он слабак на лыжне и зануда по жизни. Он пригласил меня в ресторан, который я терпеть не могу, вырядился как пингвин и рассказал о Франции столько, что теперь меня от нее тошнит. Шанава скучный, посредственный и недалекий. Я дышать в его присутствии не могу. — Если все так плохо, нахрена сосаться с ним на глазах у всех? — Ула болезненно усмехнулся. Кровь, наконец, остановилась, но после удара отекла переносица, и вокруг носа расплылась гемотома. — Что смотришь? Во всех новостях новая любовь Йоханнеса Клэбо! Может, ты и потрахаться с ним успел? — Это не твое дело. Так вышло… Поцелуй ничего не значит. — Оставь оправдания для Шанава, Перниллы и прессы. Блять, ты сломал мне нос! — застонал Ула. — Больной придурок. Принеси лед. — Обойдешься. Почему ты не сказал про аварию? — не унимался Йоханнес. Скула нещадно горела, но отступать он был не намерен. — Тебя это волнует? У вас все кончено. Проблемы Большунова не твоя забота. Чем ты ему поможешь, находясь за тысячи километров? Ты тренер, физиотерапевт, его жена? Без тебя разберутся и утешат. Не принимай все за чистую монету. Журналюги умеют нагнетать. — Наши отношения… — Ваши отношения держались на сексе. Мы оба знаем: заботиться ты умеешь только о себе. Нет ничего привлекательного в том, чтобы водить мужика в туалет, снимать с него портки, чтобы он поссал, менять грязные бинты и делать перевязки. Ты бы не справился. Я уж молчу, что трахать тебя он бы не смог как минимум месяц. Тебе такой не нужен. — По-твоему, я люблю не его, а секс с ним?! — завелся Йоханнес. — Ты ничего о нас не знаешь! Я мучаюсь, а ты врешь мне в глаза, морочишь голову и заставляешь ходить на свидания! Что ты за брат?! — Ты попросил помощи, и я помог. Я хотел защитить тебя от новых потрясений. Как же ты меня заебал! Ты всех заебал со своим Большуновым! Пернилле приспичило отсосать, Шанава — засунуть язык тебе в рот, а крайним в очередной раз остался я! Не надоело винить других? Если так любил его, нахрена отпустил? Только на лыжне и умеешь забирать свое. — Ты нарочно мне не сказал! — Да о чем говорить? Его жизнь наказала. Одним конкурентом меньше на Олимпиаде! — Ты влез в мою жизнь, и все испортил! — не помня себя, орал Йоханнес. — Один вред от твоих советов. Если бы ты рассказал, у меня был бы повод позвонить… Вдруг он получил травму из-за того, что... — Из-за того, что вы расстались? Не смеши меня! У тебя паранойя и мания величия, — мрачно заключил Ула. — Как же достало твое нытье! Он не справился с управлением и вылетел с трассы. В ошибке Большунова нет твоей вины! Это несчастный случай. Ты противоречишь сам себе. Хочешь разлюбить его, но никому не даешь шанса, говоришь, что он тебе не нужен, но психуешь, когда с ним что-то случается. — Я два месяца жил в неведении. Я мог бы… — Ничего ты не сделал бы, — осадил его юноша. — Больно трусливый и гордый. Позвони ему. Посмотрим, как далеко он тебя пошлет после лобзаний с Шанава. Ничего ты не сделал и не сделаешь. До ноября будешь бегать на свидания с Перниллой и Шанава, потому что его тебе не вернуть, а с ними хотя бы не одиноко. Жалкй неудачник! — Ненавижу. Пошел вон из моего дома. Потрясенный Ула наскоро собрал вещи и через полчаса покинул коттедж, прихватив из морозильника кусок льда. Какое-то время Йоханнес неподвижно сидел возле двери с телефоном. Наконец, он решился на звонок. — Набранный вами номер не обслуживается. Последний солнечный луч озарил зловещие, бурые капли на белом ламинате.
