Здесь всегда идет снег

      В одноместной палате Крымской больницы находились трое: пострадавший, его супруга и тренер по лыжным гонкам, чье лицо по истечении трех часов не утратило болезненного шока и беспокойства.       — Не переживайте, Юрий Викторович, — прервал Саша тягостное молчание, — Главное — кости целы. Вроде все и обошлось…       — Я нашел тебя в луже крови с драным лоскутом кожи на локте. Ты не можешь нормально ходить. В лучшем случае через неделю снимут швы. Я не большой ценитель юмора, Саня. О чем ты думал, когда несся под гору с такой скоростью?       — Неважно, — ушел от ответа парень. — Чуток не подрассчитал и кувыркнулся. Асфальт не снег — мягко не приземлишься.       — Я просил быть осторожным на первом сборе. Что прикажешь с тобой делать?       — Не злитесь, — Большунов через силу улыбнулся. — Для неудачников у вас всегда есть запасной план.       — Восстановись для начала, там видно будет. Тренировочный план скорректируем.       — Но…       — Никаких «но», Большунов! Твое здоровье важнее. Слышал рекомендации врача? Полный покой две недели. К нагрузкам приступим с разрешения физиотерапевта. Мы не спешим и прислушиваемся к организму. Реабилитация — процесс не быстрый. Начнешь активничать, и откроется кровотечение. Тогда ничего вразумительного мы зимой не покажем.       — Простите. Я вас подвел.       — Что ты нюни-то распустил? Смотри вперед. Таким, как ты, сбавить обороты даже полезно. Многие вещи откроются с другой стороны. — Юрий Викторович украдкой взглянул на Аню. — Вам, наверно, поговорить нужно. Подожду в коридоре.       Мужчина вышел из палаты и не увидел, как наедине с женой подопечный опустил плечи.       — Вижу, демонстрация бодрости и оптимизма закончена, — Аня подсела ближе. — Любопытно, что ты теперь намерен делать?       — Не знаю. Я вылетел из тренировочного процесса на месяц. Не видать мне Олимпийского золота как своих ушей.       — Не знала, что ты любишь себя жалеть. У Клэбо научился?       Саша потихоньку ощупал повязку на сгибе руки, потянулся к забинтованному колену. Вязкая боль разлилась от ступни до бедра и довела до отчаяния.       — Тебе смешно, дура?! — прикрикнул он на девушку. — В межсезонье я не могу встать с постели. Это тебя так веселит?       — Хватит орать, Большунов. Мы в больнице, а не в лесу. Вытри сопли и возьми себя в руки. Что случилось, то случилось. Ситуация не из приятных, но при должном уходе восстановление не займет много времени.       — Ты что ли будешь за мной ухаживать? — усмехнулся парень.       — Я, — потвердила Аня. — Или ты женился на ком-то другом?       — Тебе заняться нечем? Ты ничем мне не обязана. Оклемаюсь, и разведемся.       — Хорошо. Если к концу лета не передумаешь — пойдем в загс. Но до тех пор ты остаешься моим мужем. В болезни и здравии, помнишь?       — Дерьмо, — емко охарактеризовал Саша положение дел. — Пиздец какой-то. Почему со мной и почему сейчас?       — Не накручивай себя. Времени до Олимпиады предостаточно. Главное, кости целы. Твоя мама сказала бы: в рубашке родился.       — Предки, надеюсь, не в курсе?       — Мы с Юрием Викторовичем посчитали, что лучше сказать, — предвидя ураган, Аня примирительно вскинула руки: — Разумеется, полуправду в мягкой форме. На сборе ты получил легкую травму. Ничего серьезного, уже идешь на поправку. Сам по суди, твое отсутствие на тренировках не останется незамеченным. Лучше они узнают от нас, чем от соседей или из интернета, где факты перевернут с ног на голову.       На эмоциях Саша саданул кулаком по спинке кровати.       — Вы нахрена это сделали?! Не могли со мной посоветоваться прежде, чем звонить? Блять! — он стиснул зубы, когда правая рука чуть не отнелась от боли.       — Осторожнее, — Аня придержала мужа за локоть. — Тебе лежать нужно, а не кулаками махать. Саш, поступок ужасный, но не слишком ли жестоко наказывать родителей ложью?       — Им нет до меня дела. Отец расстроился, что я не убился насмерть?       — Прекрати! Он ждет твоего звонка.       — Я не намерен с ним разговаривать. Передай ему…       — Сам и передай, — осклабилась девушка. — Нашел телефонистку. Я дала ему твой новый номер.       — Спасибо, удружила.       Больше они не говорили. В палату вернулся Юрий Викторович, который купил паре билеты до Москвы и час спустя отвез Сашу и экс-лыжницу сборной России в аэропорт.

***

      Недвижимость в живописном, экологически-чистом районе Подмосковья Саша приобрел летом 2020-го.       Вдохновленный примером любимого соперника Большунов остановил выбор на коттедже и, закончив с ремонтом, проложил вокруг лыжную трассу. Новый дом не уступал в площади и удобствах королевской резиденции Йоханнеса Клэбо. Среди изысканной простоты, вдали от шума, пробок, камер и голосов, супруги провели не один уикенд неприлично жаркого июня.       В первые дни разногласий было не счесть. Саша не принимал еду и лекарства из рук жены, мучился с застежками и шнурками, худел, бледнел от боли в ноге и руке, но наотрез отказывался от помощи, упрямо храбрился и терпел. Аня сердилась, но упертый как осел парень стыдился беспомощности и раздражался всякий раз, когда она прикасалась к нему.       На пятый день закровил шов, к вечеру поднялась температура. Перепуганная девушка вызвала врача, который после осмотра наложил гемостатическую повязку и отсчитал обоих за халатность.       Полночи Саша в горячечном бреду бормотал: «Йоханнес», о чем супруга тактично умолчала.       — Не буду, — отказался Большунов, когда на утро жена принесла чай с лимоном. — Я взрослый мужик. Сам о себе позабочусь.       — Заканчивай играть в героя, — процедила девушка. — Тебя неделю назад заштопали. Ты болен. Тебе нельзя напрягать руку и ногу. Самонадеянность вредит здоровью. Никто не думает, что ты слабак. Если хочешь в феврале на Олимпиаду, засунуть гордость в известное место, выпей чай и дай мне снять с тебя чертовы трусы! — Большунов открыл рот, но супруга опередила: — Бога ради, давай без возражений! Мы четыре года встречались. Ничего такого, что я не видела.       — Дело не в том, что мне неловко.       — Да, да, знаю, — Аня устало закатила глаза. — Не хочешь ему изменять. Обещаю, Клэбо не узнает, что я снимала с тебя трусы. Не в моих интересах остаток жизни ходить в парике.       — Ладно.       Не желая затягивать лечение, Саша пригубил чай и позволил себя раздеть со смесью неловкости и благодарности.       Следующую неделю Аня кормила и переодевала его, помогала в душе и туалете. Принимая помощь, Большунов невольно думал о Йоханнесе. Как бы норвежец отнесся к его немощности? Иногда вместо женских рук он представлял мужские, уповая на то, что они не уступят в заботе и терпении.       — Подними, пожалуйста, ногу.       На полу, между разведенных коленей, с невиннейшим видом сидит Йоханнес. Ангельски красивое лицо в обрамлении светлых волос не оставляет Саше шансов на неповиновение. Любимый кропотливо избавляет его от носков и трется щекой о бедро в бандаже. Шелк волос щекочет израненную асфальтом кожу. Не вполне осознанно Большунов тянет руку к локонам, но в последний момент одергивает себя.       — Тебе что-нибудь принести? Есть сок, чай, водичка… — Йоханнес усердно растирает ему ступни и как ни в чем не бывало заглядывает в глаза — там столько желания, что Саше больно. — Может, хочешь массаж или… — он запинается и отчего-то краснеет. — Что-то не так?       — Ничего не надо.       — Почему? — беспокоится Йоханнес. — Что-то болит? Может, врача вызвать?       — Хватит валять дурака! Думаешь, я намеков не понимаю? Знаю, что тебе нужно. Тоже, что и всегда. Мог бы не устраивать спектакль, а честно сказать, что хочешь секса.       — Ты о чем вообще?! Я о тебе забочучь.       — Полчаса с меня носки снимал, — смеется Саша. — Думаешь, если пятки лизать, болячки быстрее заживут? Еще бы ноги вымыл как послушная рабыня.       Пощечина отрезвляет. Подрагивающая нижняя губа и судорога на кончиках пальцев выдают болезненное бешенство и обиду любимого.       — Йоханнес…       Саша жмурится от очередного удара и ловит теплую ладонь, замахнувшуюся в третий раз.       — Прости, — целует он костяшки. — Не хотел обидеть.       — Черт тебя подери, Большунов! Я не девка, чтобы со мной так разговаривать. Думаешь, других дел нет, кроме как нянчиться с тобой? Я не пытаюсь затащить тебя в постель. Да, я хочу тебя. Очень хочу. Но я снимаю с тебя носки не для того, чтобы трахнуть! Хотел бы трахнуть — трахнул бы еще в Пхенчхане после марафона.       Кашель мешается со смехом, шок — с восхищением. Здоровая рука тянется к талии, но, передумав в моменте, скользит по бедру в мешковатых шортах и успокаивает вспыльчивого норвежца.       — Прости. Последние мозги растерял после травмы.       — Можно подумать, они у тебя были, — от греха подальше Клэбо убирает руку с бедра. — Тебе нужен отдых. Ложись и не спорь.       Саша послушно устраивается на спине и с мягкой, немного недоверчивой улыбкой наблюдает за хлопотами. Йоханнес прикрывает окно, поправляет одеяло, измеряет температуру, пульс, приносит стакан воды.       — Смотришь с таким желанием, так эротично заботишься… — утолив жажду, шутит Большунов. — Тебе точно ничего не нужно?       — Дурак. Еще раз нагрубишь, так легко не отделаешься.       — Ляжешь со мной?       Йоханнес не отказывает — пристраивается рядом и нежно целует в губы и шею. В груди горячеет от желания прижаться ближе, захватить инициативу, по которой соскучился, но он сдерживает порывы и не тревожит любимого. Не зная, куда деться, норвежец нерешительно утыкается в плечо и с раздражением отмечает, что Саша не нашел для ласк лучше места, чем ягодицы. С жалобным выдохом парень отодвигается. Они неделю не занимались любовью, и теперь каждое прикосновение — разряд тока в живот.       — Что такое?       — Плохая идея — лапать мой зад.       — Знаю, но отпустить его я не могу, — Саша сжимает ягодицы с приятной, чувственной агрессией, и в шею обиженно, уже немного нервно стонут.- Не хочу провоцировать, но как-то само выходит. Прости, что ничего не могу тебе дать.       — Все в порядке, Саш. Твое здоровье важнее, — Нырнув под одеяло, Йоханнес жмется к теплому боку. — Не холодно?       — Июнь на дворе, принцесса. Ты не обязан сидеть дома из-за моей оплошности. Можно нанять сиделку.       — Еще чего. Ни одна сучка не прикоснется к моему парню! У тебя есть я. Только я могу снимать с тебя трусы и видеть голым! Это не обсуждается!       — Послушай…       — Я все сказал, Большунов!       С тихим смешком Саша оттягивает белье и медленно гладит, иногда слабо, мстительно-нежно сжимая шелковистую, горячую от ласк кожу.       — Маленький диктатор, — он откидывает одеяло и шлепает здоровой рукой по округлым, приподнятым в однозначном желании ягодицам.       — Саша… - в полном отчаяние стонут в губы. — Ты с ума сошел… Перестань, пожалуйста.       — Ты устал. Тебе нужно расслабиться и снять стресс.       — У тебя рука болит, — возражает Йоханнес.       — У меня две руки, — Саша приглашающе хлопает по коленке. — Ложись, как удобно.       Опасаясь потревожить бедро, Йоханнес велит любимому расставить ноги и осторожно накрывает его тело своим. Сердце неистово стучит.       — Не больше десяти, — устанавливает он желаемое количество и, как никогда взволнованный, приспускает шорты.       — Угомонись. За пару минут ничего со мной не случится, — ладонь опускается на пятую точку и под одобрительное мурчание сжимает и поглаживает. — Постараюсь быть нежным…       Мягким, скользящим движением Саша прикладывается ладонью к соблазнительным ягодицам. В собственной спальне хочется отшлепать любимого особенно страстно, задушить в объятиях и утопить в чувствах, но он сдерживается и не спешит.       Йоханнес вздрагивает от неожиданности и пока еще эфемерного тепла. После шлепка долго гладят, и он мгновенно расслабляется.       — Так хорошо?       — О, да… — норвежец прелестно жмурит голубые глаза. - Очень нежно…       Желая немного подразнить, Саша шлепает его снова, до легкой дрожи, настойчиво оглаживает и сжимает, чтобы кожа слегка порозовела. Йоханнес сладко, протяжно вздыхает. Ягодицы немного жжет, и это кажется ему вызывающе сексуальным. От нежности твердеет между ног, и первые капли орошают одежду.       — А так нравится?       Из вредности Клэбо качает головой и на следующем шлепке, звонком, но деликатном, выгибается в пояснице и втягивает воздух, который неожиданно горячеет. Ожог на нежном месте заглаживают. Йоханнес нетерпеливо ерзает и стонет, когда упругую кожу сминают. От ласки чувствительная ягодица пылает еще сильнее, и ему уже хорошо.       — Нравится, любимый?       — М-м…       — Можешь не отвечать, — смеется Саша. — Ты обожаешь, когда тебя шлепают.       — Идеально… — мурлычет Йоханнес. — Еще семь таких.       — Эти три не считаются. Еще десять.       Счет обнуляется. Ягодицы шлепают снова и снова, с любовью щиплют и массажируют, пока не вспыхнет кожа и не намокнет белье. Чувственный Йоханнес стонет в губы, царапает шею и затылок, не замечая, как усиливается напор по мере возбуждения. Сашу его жаркая несдержанность пробирает до дрожи. Возбужденный, он прижимает любимого к себе и заключительный раз шлепает особенно сладко, особенно горячо. Чувстует, как ему нравится… Им обоим.       — Саш… — тихо зовет Йоханнес. — Слишком нежно… Голова кружится. Давай еще десять и посильнее.       Сплетая ласку и строгость, Большунов целует его за ухом и нетерпеливо мнет в пальцах осточертевшее белье.       — Сам напросился. Разденься.       Дыхание перехватывает. Желая угодить, Йоханнес грациозно обнажается и без стеснения льнет возбужденным телом к возлюбленному.       — Так?       — Да, — хвалят его. — Ты такой красивый…       Предвосхищая вкусы, Саша усиленно, но довольно ласково шлепает каждую ягодицу в ожидании, когда сможет отбросить деликатность.       Йоханнес приоткрывает губы и запрокидывает голову по велению руки на затылке. Связь с реальностью рвется по мере того, как горячеет его чувствительная попа, — чем дольше ее шлепают, тем чаще шумные, довольные вздохи сменяются нежными, капризными стонами. Хочется еще больше внимания, но он не смеет наглеть.       Саша шлепает его идеально. Ему нравится тягучий, размеренный ритм и редкие паузы на ласки, сильная хватка в волосах и требовательные касания губ к шеи, ожоги на оголенной коже и приправа из поцелуев.       Лежа на любимом Йоханнес бесстыдно трется об ответное возбуждение и вылизывает ключицы. До десяти осталось всего ничего, но он не может думать ни о чем, кроме как выпросить еще столько же. Ему так сладко, что хочется прикоснуться к себе, погладить бедра, почувствовать ласку между перламутровых, разгоряченных шлепками ягодиц. Не отказывая себе в желаниях, он отвлекает любимого пылким поцелуем.       — Не вздумай ласкать себя, — Саша перехватывает ладонь и строго шепчет на ухо: — Кончишь от моих шлепков. И больше никаких пощечин.       — Прости.       — Видимо, плохо тебя воспитывали. Придется мне.       — Да, Большунов… — выдыхают в губы. — Да, любимый…       Манящий контраст кожи и одежды возбуждает обоих. Саша скользит ладонями по гладким изгибам, сжимает, наслаждаясь податливостью и редким, неожиданным послушанием. Йоханнес отдает ему себя без борьбы и по истечении дюжины со стоном целует. Они договорились о скромном числе, но обоим хочется яркого продолжения.       — Еще десять? — норвежец поднимает блестящие от вожделения глаза. — Саш, ты хочешь?       — Хочу. Можно отшлепаю посильнее? Не могу больше нежничать.       — Делай со мной, что хочешь.       Саша следует за желанием и, наконец, шлепает основательно, как хотел. Увлекшись, он забывает о шве на сгибе руки, о больном бедре, но не забывает о Йоханнесе, интересуется, насколько ему комфортно. Тот вскрикивает и стонет в его руках, обильно течет от собственной чувствительности и нежелания мириться с тем, что сильно завелся от грубых шлепков по нежным, уже очень розовым ягодицам и горько-сладкого шепота на ухо.       Беззащитность и утрата контроля сводят с ума. Шлепки набирают силу до жгучих и жалящих, на пике возбуждения желанных до боли. Звук, с которым горячая ладонь соприкасается с саднящей кожей, возносит душу на небеса.       Йоханнес надеется несколько дней наслаждаться в зеркале оттенками розового, ловить жадный взгляд в ожидании, когда Саша подкрадется сзади и схватит, чтобы в следующее мгновение обнажить для себя, сжать все еще алую ягодицу в ладони и прошептать на ухо властным голосом, что этот раз не последний…       — Моей нежной принцессе нравятся грубые шлепки по попке?       — Ничего подобного, — краснеет Клэбо, чьи мечты бессовестно обрывает бестактный вопрос.       — Да брось, Йоханнес. Я вижу, как ты поджимаешь пальцы на ногах. Почему не сказать, что нравится, если правда нравится? Каждый раз одно и то же. Пока не сознаешься — не буду шлепать!       Норвежец возмущается, когда ягодицы долго, излишне нежно оглаживают.       — Нравится… — робко шепчет он.       — Что именно? — ухмыляется Саша. — Ты так обижен, что мне даже стыдно дразнить.       — Когда шлепаешь…       — Как?       — Нежно… И грубо. По разному… Пожалуйста, шлепай!       — Сильно нравится?       — Большунов, ты умеешь работать молча?! Нравится! Так сильно нравится, что сейчас кончу на тебя! Саша… — забыв о гордости, Йоханнес обиженно царапает плечи и повторяет желание: — Шлепай!       — Тише… Возьми подушку под бедра. Неудобно, когда твой зад так низко.       Клэбо делает, как велят, и вскоре забывается в наслаждении. От постоянных шлепков ягодицы и щеки краснеют до невозможности, но он покорно принимает строгость любимого и подставляет лицо и шею под поцелуи. Он редко командует в постели и давно не гонится за инициативой, предоставляя Саше полную свободу действий. В паузы Йоханнес жмется к ладоням для обоюдного удовольствия и удобства и судорожно шепчет:       — О, Саша… О, да, еще… Саша, шлепай меня…       Грубость Большунова сексуальна, притягательна и желанна. Идеальна для него. Йоханнес с нежностью смотрит в зеленые глаза и приоткрывает рот, когда Саша касается нижней губы большим пальцем. Его давно не шлепали, и каждое хлесткое касание горячих, желанных рук ощущается острее, чем когда-либо. Он всхлипывает, не зная, куда деться от раскаленных углей и огня между ног, искусанных губ и агонии эрогенных зон.       В порыве страсти Саша сжимает ягодицу, захватывает нежную кожу, в складках которое пульсирует розовое, жаждущее его нутро. На вопросительный взгляд Йоханнес качает головой. Нет, не сегодня.       Безупречный контраст сладкой, чувственной грубости и нежнейших, как лепестки, прикосновений достигает пика, когда на последнем шлепке его кусают за губу и горячо ругают на манящем русском. Йоханнес вскрикивает и томно, бесстыже смотрит в пылающие огнем глаза. Голова кружится всякий раз, когда он слышит над ухом хриплый, бархатный голос и заветное, возбуждающее: «Блять…»       — Я с ума схожу… Мне так хорошо…       — Как же ты стонешь… Еще десять, любовь моя?       — Да… — соглашается самый нежный норвежец в мире. — Грубее, пожалуйста. К черту ласки.       — Хочешь посильнее? — вновь проверяет его искренность Саша.       Смущенный Йоханнес прячет лицо на плече.       — Да… Мне так больше нравится… Сделай, пожалуйста, как я хочу.       — Моя капризная принцесса.       На первом шлепке они страстно целуются, на втором — шепчут друг другу самые пошлые, самые нужные слова в мире, на третьем — Йоханнес ступает на край неги, на четвертом — из последних сил сдерживается, чтобы не оседлать любимого, не схватить за ушибленный локоть, не взмолиться, чтобы взял так же грубо, как отшлепал. Кожу прилично печет, но он не останавливает, доверяет настолько, чтобы на пятом, шестом и седьмом шлепках, на грани призрачной, как вуаль, боли стиснуть зубы и не просить ласки. Саша, который только что укусил его в шею и оттянул волосы, трогательно зарывается лицом во взмокшие локоны и догадливо проводит рукой по алой, как румянец на морозе, ягодице. От палитры контрастов Йоханнес покрывается мурашками и стонет его имя, будто только об этом и мечтал.       — Еще три… — напоминает он, отдышавшись.       — Уверен? — Большунов вдыхает запах его волос и успокаивающе гладит по спине. — Ты весь дрожишь… Не хочу сделать больно.       — Ты и не сделаешь. Пожалуйста… Хочу до конца.       Он просит с такой отчаянной вежливостью, что Саша не может отказать. Триада обрушивается на ягодицы с такой жалящей, магнетической силой, что Йоханнес разваливается на куски в объятиях и заканчивает со слезами боли и радости на глазах.       — Мне нужно в душ… — задыхается он. — Прости, испачкал тебя… Я только что…       — Знаю, — Саша успокаивающе целует его. — Я почувствовал. Устал?       — Очень…       Большунов гладит его по волосам и бережно обнимает, не навязывая прикосновений. Йоханнес отчаянно, нежно стонет, когда после продолжительной серии шлепков любимый наконец ласкает. Немного обиженный, что его так горячо отшлепали, он смиренно лежит и дуется, пока Саша целует его слезы.       — Мы договорились на десять, а не на сорок.       — Нечего выпячивать зад, маленький бесстыдник! Жмется ко мне округлой, нежной задницей, а потом удивляется, что отшлепали. Ты чего-то другого ожидал, когда разделся и послушно выгнулся?       Йоханнес влюбленно краснеет, когда ставят на место.       — Я скучаю по нашей близости, по твоим рукам и губам на теле, по горячему шепоту. Я скучаю по нам. А ты?       — Тоже, — отвечает на первозданную искренность Саша. — Особенно по твоим стонам. Мне кажется, я не могу уснуть не столько от боли, сколько от невозможности тебя любить. Не нужно, — все еще возбужденный, он не позволяет к себе прикоснуться. — Главное, что ты удовлетворен.       Йоханнес, как бывает после шлепков, тянется за лаской. Сил шевелиться почти нет.       — Хочешь воды? Я принесу.       — Не нужно, лежи.       — Не переборщил? — волнуется Саша. Он бережно поглаживает мягкую, невероятно горячую кожу. Клэбо шипит и кусает его за плечо. — Прости. Больше не буду так грубо шлепать.       — Кончай душнить, Большунов. Ты отшлепал меня как последнюю сучку, а я влюбился в тебя еще сильнее! В следующий раз занежишь?       — Еще не решил, — довольный откровением Саша протягивает ему белье. — Наденешь?       — Нет, к черту, — Йоханнес ощупывает ягодицы. — Кажется, завтра я не смогу сидеть.       — Будем лежать. Все нормально? Получилось расслабиться?       — Еще бы! Извини, что я раздражаюсь по пустякам. У меня не все получается, как надо. Я переживаю за тебя, нервничаю, когда делаю что-то не так, чего-то не понимаю или не могу помочь.       — Ты отлично справляешься. Надеюсь, через пару недель оклемаюсь.       — Не думай об этом. Все будет хорошо, — Йоханнес целует любимого в серединку губ. — Я подожду.       — И на лыжне?       — Да. Никого нет лучше тебя. Буду ждать столько, сколько понадобится. Пока мой Большунов не вернется ко мне, — Клэбо приподнимается и касается губами резинки белья. — Мне все-таки нужно в душ, но сначала…       — О нем думаешь?       Большунов чуть не взвыл, когда в пикантную фантазию ворвался голос жены. Йоханнес, который мастерски ублажал его на коленях, краснел от похвалы и одобрительных поглаживаний, напоследок бесстыдно вильнул ягодицами, покружил бедрами и исчез.       — С чего ты взяла?       — По лицу вижу.       Аня многозначительно кивнула ниже пояса. Стыдливо прикрывшись, Саша поплелся в душ, но она окликнула.       — Все хотела спросить… Помнишь, ты Клэбо на день рождения пригласил? Тогда еще Устюгов с Иверсеном чуть не сцепились.       — Ну?       — У тебя такой вид был, когда я вернулась… Вы с ним сексом на столе занимались?       — Почти, — мрачно подтвердил Большунов. — Еще что-то интересует?       — Да, Квебек. Он настойчиво ломился в дверь и угрожал. Почему не ушел к нему после банкета?       — Йоханнес слишком много на себя берет. У него есть привычка решать за двоих и бежать впереди паровоза.       — Гуманнее обманывать меня почти год? — Аня улыбнулась уголками губ. — Отличная философия, Большунов.       — Прости.       — Да что там… Родителям звонил?       — Нет.       — Ясно, все еще дуешься. Удивительно для тебя.       — Я не дуюсь. Не хочу разговаривать, — поколебавшись, Саша добавил: — После оскорблений, разбитого телефона и плевка в душу… С чего бы вдруг?

***

      Усердие и отзывчивость супруги благоприятно сказались на здоровье Большунова — к середине июня сняли швы и бандаж. Саша обрел самостоятельность и вернул контроль над жизнью, которая ненадолго оказалась в женских руках. Под надзором физиотерапевта он приступил к легким нагрузкам, к концу месяца — к умеренным тренировкам. Синяки и ушибы зажили, локоть и бедро обросли новой кожей. Тело выглядело здоровым, но в действительности, избитое и ослабшее, нуждалось в лечении, на которое не было времени.       На сборе в Эстонии после взрывного спарринга с Червоткиным воспалились ахилловы сухожилия. Без промедления Юрий Викторович вернул щадящий режим и ограничил силовые нагрузки.       — Это несправедливо, — воспротивился Саша, когда ему дали день отдыха. — Девчонки тренируются больше меня.       — Девушки, слава Богу, здоровы, ты — нет.       — Нахрена я сюда приехал? В номере сидеть? Спасибо, насиделся в Москве.       Под суровым взглядом парень мгновенно умолк.       — Что ты мне предлагаешь? Хочешь, чтобы я увеличил объемы и завтра ты не встал с постели? — осадил мужчина. — Раз сухожилия воспалились, значит, нагрузка чрезмерна.       — Раньше я…       — Большунов, я не по-русски объясняю? — повысил голос Юрий Викторович. — Ты не восстановился. Травма дает о себе знать. Мы снижаем объемы и лечимся дальше. Если не хочешь усугубить ситуацию, прижми задницу и умерь пыл. Ясно выразился?       — Яснее ясного, — взбрыкнул неугомонный Саша. — Середина июля, а я страдаю хуйней. Ни силы, ни скорости. Когда мне добирать объемы?       — Наберешь форму за счет стартов. Вылечись, мать твою! Ноги отекают, а он зубы скалит.       Большунов осмотрел опухшие, покрасневшие стопы и безрадостно пошевелил пальцами.       — Скоро гонка Фуркада и Blink.       — Надеюсь, не нужно объяснять, почему ты не едешь? Никаких шоу-гонок, тем более в коронавирус. Спринты для тебя под запретом. Только разрыва связок не хватало.       — Но я хочу поехать, — упирался Большунов. — Вы не можете мне запретить.       Смекнув, куда рвется русская душа, Юрий Викторович покачал головой.       — Я знаю, что привлекает тебя в Норвегии. Мой ответ — нет. Увидишься с ним в Руке, если я разрешу стартовать.       — Вы хуже отца.       — Я не препятствую общению с соперниками, но и не поощряю его. Ты не экономишься на гонках с Клэбо. Только дураки рискуют здоровьем, чтобы произвести впечатление. Я ознакомился с промежуточными результатами итальянского сбора. Его форма звенит. Ты не готов к встречи с ним.       — Боитесь упасть лицом в грязь перед Носсумом?       — Мне не стыдно за твои неудачи. Твои поражения — мои ошибки.       — Я знаю, что сейчас ему не соперник, — Саша незаметно помассажировал икроножную мышцу, которая тоже поднывала.       — Могу сказать одно: после Оберстдорфа он замотивирован как никогда. По моим прогнозам, Клэбо, которого нам предстоит лицезреть, будет лучшим Клэбо в карьере. Нет ничего страшнее лыжника, одержимого личными счетами.       Саша живо представил искаженное от ненависти лицо и ярко-синие, мстительно полыхнувшие глазам. Настроение испортилось еще больше.       — Мне невыносимо сидеть сложа руки, пока он тренируется. Я разобран. Организм не слушается и не работает. Йоханнес феерит, а я отлеживаю бока. Не за горами Кубок Мира, Тур де Ски, Олимпиада…       — Расставь приоритеты, — посоветовал Юрий Викторович. — Организм сигнализирует, отбрасывает ненужное и незначительное. Всего не охватишь. Надеюсь, после Оберстдорфа очевидное не оспоришь?       — Я лох, не отрицаю. Больше не побегу все гонки.       — Ты будешь в порядке, Саня, — мужчина хлопнул парня по плечу. — Разве мои установки не самые верные?       — Простите, что усомнился.       — Отдыхай. Во второй половине дня поедем на осмотр и, если дело в нагрузке, перестроим тренировочный план.       Наедине с собой Саша погрузился в размышления о Йоханнесе, жизнь и успехи которого в разгар лета оставались неведомы. Вместе с сим-картой Большунов сменил и номер, но норвежец так и не вышел на связь. Любимый соперник не только проигнорировал звонки и сообщения, но и заблокировал в Инстаграме, куда Саша заходил в двух случаях: разместить фото с победной гонки и заглянуть в профиль Клэбо. Норвежец постил все подряд: от тренировки до купания в бассейне, от перекуса до посиделок с семьей. Саша раздражался, когда в кадре Йоханнес обнимался с соперниками, сверкал обнаженным торсом и гладкими ногами, а уж если натыкался на пошлые комментарии, то зверел и мчался к возлюбленному.       — С Шанава тоже удали… — ласковое требование Саша подкрепил весомым аргументом: глубоким толчком в раскрытое, как роза, нутро.       Йоханнес неприлично пискнул и закинул на него длинные, дрожащие ноги, которые нежно огладили от коленей до пальцев.       — Какую именно, любимый?       — Все.       — Все? — Клэбо игриво сверкнул чернильно-черными от желания глазами. — Чем он тебе не угодил?       — Глазами тебя раздевает. А ты — мой.       Йоханнес ущипнул себя за сосок и со стоном сжал любимого внутри. Жесткий, не лишенный заботы рывок между ягодиц и собственническая хватка на внутренней стороне бедра, нежнейшей, жутко чувствительной эрогенной зоне, закрыли ему рот.       — Как грубо… Уговорил… Что мне за это будет?       — А секс, — Саша вжал его в постель и вновь овладел податливым, как пластилин, телом, — тебя уже не устраивает?       — Если устроишь ночной марафон — удалю все, что скажешь.       — Что и комментарии шведов про твою сексуальную задницу?       — Да.       — И видео с массажем?       — Да, Большунов.       — И фотку, где оседлал розового фламинго?       — Да, Саша. Э-э, нет, она приличная! Черт… — Йоханнес выгнулся в ревнивых, необычайно настойчивых руках. — Вместо нее удалю последнее видео на тредбане. Там под шортами нет белья.       — И Шанава.       — Идет. Что насчет марафона?       Саша спустил его ноги с плеч и легко перевернул на бок.       — Стиль свободный, инициатива за мной, смена лыж не раньше тридцать пятого километра.       Йоханнес заливисто, счастливо рассмеялся и отставил бедро.       — Говорил, что люблю тебя?       — На финише и не такое скажешь.       Набирая имя и фамилию в поисковой строке, Саша волновался как на последнем подъеме в Оберстдорфе: только бы не увлекся другим и не закрутил роман. Долгие месяцы спортивная жадность, чемпионская страсть и эгоистичное желание не делиться любимым дремали, оттесненные на задний план отпуском, ссорой с родителями и травмой.       С апреля по июнь опубликовали три статьи с медиа-контентом: к первой приложили ссылку на рекламный ролик пены для бритья, ко второй — запись ток-шоу, к третьей — фотографии с высотного сбора в Альпах, где Йоханнес в непривычных взгляду черных шортах и футболке наматывал велокруги.       Рекламу Саша оставил без внимания, зная, что в натянутой улыбке, манерности и жеманных ужимках не увидит ничего настоящего. Широкомасштабные съемки и кривляния перед камерой утомляли Клэбо настолько, что он не радовался гонорарам. Известность и красота с лихвой компенсировали скудную мимику и посредственную актерскую игру. Йоханнес рано остыл к популярности и как-то после секса признался, что предпочел бы позировать обнаженным Большунову, чем торговать лицом на весь мир.       К норвежскому шоу Саша включил английские субтитры и опешил от ожесточенности, с которой любимый колотил его фото на боксерской груше. В пылу ссоры и в разгар страстного секса Йоханнес иногда давал ему пощечины, которые распаляли и раззадоривали. Пикантная, как перчинка, грубость не шла ни в какое сравнение с чистой яростью на глазах публики. Осоловелый, потерявший осмысленность взгляд, хаотичные удары и утрата контроля не выходили у Саши из головы вплоть до получасового интервью с неудобными вопросами о марафоне. Он знал Йоханнеса как облупленного и, глядя на экран, не сомневался, что норвежец солгал не единожды, — и о ролике на ютуб-канале, и о смирении, и о негативных эмоциях, которые больше не гложат. Неискренность о наболевшем пробудила злость: на него, на себя, на инвентарь, на талый снег и на узкий для двоих коридор.       «Ты можешь обмануть кого угодно, но не меня. Я вижу, как дрожат твои губы и бегает взгляд… Ты обдумываешь вопрос и придумываешь ответ. Лжешь им. Разумеется, лжешь. Фанатам ты скажешь, какой я блестящий лыжник, а мне в лицо — какая я мразь. Скажешь мне правду, Йоханнес? Лучше бы тебе быть свободным и разговорчивым, когда мы встретимся вновь».       Раздражение ушло вместе с ложью. Клэбо проговорился о желании взять реванш и неосторожной ремаркой «бежать быстрее, чем он» подтвердил личный характер соперничества.       Большунов глупо улыбнулся. Может, не все потеряно, раз они до сих пор друг у друга в голове?       Провокационные вопросы сорвали маску. За внешней холодностью и напускным равнодушием скрывался растерянный, немного напуганный Йоханнес. Бледный и беспомощный, он разбудил в Саше забытую нежность, потребность быть рядом, желание прижать к себе и защитить от любопытного мира.       После шоу Саша открыл фотографии и залюбовался. Среди скульптурных Альп и буйной зелени светловолосый Клэбо с ровным, золотисто-медовым загаром выглядел ангелом в райских кущах. Длинные, стройные ноги с чуть заметным пушком, траурная форма и прилично отросшие волосы в первую очередь обратили на себя внимание. Йоханнес нарочно уничтожал все, что любили они оба, — нежность и гладкость кожи, яркие цвета, короткие локоны. На крупном плане Саша с удивлением разглядел синяки под глазами, сухость губ и обломанные ногти. Очевидно, любимый не следил за собой, нервничал и почти не спал. Красота, неряшливая и дьявольская, потрясла, но еще больше озадачили пустой, устремленный в никуда взгляд, тяжелая нижняя челюсть и новая цепочка на шее. Кто же ему такую подарил?

***

      Полтора месяца спустя, под занавес судьбоносного, бесславного лета, в Отепя состоялся этап Кубка Мира по лыжероллерам.       К последней декаде августа Саша подошел не в лучшей форме. Ахилловы сухожилия больше не беспокоили, но остаточная боль в бедре ограничивала интенсивность и частоту движений. В погоне за объемами парень перескакивал ступени и забывал об отдыхе. Регулярные нагрузки изматывали физически и психологически — в Эстонии загнанный организм включался на тренировках и выключался на стартах.       В первый день Саша не прошел квалификацию спринта, во второй — провалил масс-старт, а на третий, после двух подряд неудач, — обошел партнеров по сборной в классической разделке и занял в общем зачете скромное одиннадцатое место. На интервью он пришел в пасмурном настроении, которое не сумел скрыть от ушлого репортера.       — Александр, поздравляю с победой! Как впечатления от гонки? Слышал, лето выдалось не из легких.       — Спасибо. Рад, что сегодня удалось выиграть, — угрюмо выдавил Большунов. — Состояние непонятное. Сам не знаю, чего от себя ожидать.       — Как обстоят дела с подготовкой к Олимпиаде?       — Рано делать выводы. Ближе к зиме, когда встречусь с соперниками и сравню кондиции, появится определенность.       — К слову о соперниках, — оживился журналист, обрадованный возможностью осветить горячие новости. — Две недели назад Йоханнес Клэбо представил миру нового бойференда и разбил сердца сотням тысяч поклонников. Что думаете о его романе с Люка Шанава?       Земля ушла из-под ног. Не поверив ушам, Саша сухо ответил:       — Впервые слышу.       — Пару засняли целующейся в одном из лучших ресторанов Тронхейма. Накануне популярного фестиваля Blink лыжники вместе тренировались. Сам Йоханнес проводил много времени в обществе Шанава. На финише спринтерской гонки он бросился в объятия француза и в интервью для NRK подтвердил отношения с соперником. Так что вы думаете?       — Думаю, это не мое дело! — не без раздражения сказал Большунов. — У меня нет времени размышлять о Клэбо в межсезонье с таким количеством неприятностей. Его личная жизнь интересует меня не больше личной жизни других соперников. Это был последний вопрос?       — На самом деле… — журналист отвел взгляд и пролепетал: — Мы закончили. Еще раз поздравляю с победой!       В номере Саша включил телефон и открыл статью, элегантно озаглавленную «Новая любовь Йоханнеса Клэбо». Шокированный, он прочел интервью, полистал фотографии с Blink и локаций Тронхейма. На глянцевых кадрах пара держась за руки гуляла по улицам города, тренировалась на стадионе, танцевала и целовалась в дорогом ресторане. Йоханнес откровенно прижимался к французу, чья пятерня обнимала его за талию, и всеми правдами и неправдами демонстрировал, как ему хорошо.       Мучительная, безрассудная ревность накрыла прежде, чем Саша отвел взгляд от улыбки, адресованной не ему. В бешенстве он отшвырнул телефон и ударил по столешнице с такой силой, что на пластиковой подставке задребезжали стаканы с водой.       Аня подняла взгляд от книги.       — Чем на этот раз недоволен? Выиграл у второго места меньше минуты?       — Полюбуйся! — парень подтолкнул к жене телефон. — Какого хуя он связался с Шанава?!       — Сколько раз я просила не орать? — устало поинтересовалась девушка. Статью она, впрочем, прочла и даже дважды хихикнула от вида Клэбо. — Ну, и? Что не так? Нормальная пара, хорошо вместе смотрятся.       Саша эмоционально выругался. Недоверие к новостям и бессилие перед обстоятельствами лишили его и манер, и сдержанности.       — Пиздец. Йоханнес встречается с Шанава. С Шанава, блять! Слышала о таком?       — Что с того? Кому задницу подставлять — личное дело Клэбо. Ты тоже четыре года спал не с Терезой Йохауг.       — Это другое!       — Что с тобой не так, Большунов? — Аня отложила книгу и уставилась на него колючими, вечно холодными глазами. — Если я правильно помню, ты послал его к черту и женился на мне. Не ты ли устал от истерик, вранья и зависти? «Йоханнесу лучше с тем, кто не бросает тень на его заслуги». Твои слова? По-моему, он нашел, что искал, а ты добился, чего хотел. Этот француз — идеальный вариант для Клэбо, бледная тень в лучах его величия. Никому и в голову не придет их сравнивать. У любви есть предел. Разве не поэтому ты пришел ко мне после марафона?       — Да, все верно, — Саша повесил голову под тяжестью жестких, но справедливых слов. — Но я не думал, что Йоханнес захочет отношений… Полтора месяца назад у него никого не было. Блять, я не понимаю! Откуда взялся Шанава?!       — Саш, ты отшил его, заварил кашу со свадьбой, улетел со мной на Мальдивы. Ты действительно негодуешь, что спустя полгода тебе нашли замену? Побойся Бога!       Бледный от волнения Большунов вцепился в столешницу и чуть не опрокинул ее. Новость о Йоханнесе перевернула жизнь. Теперь он понял, как обманулся роковым вечером седьмого марта. Израненная душа эгоистично верила, что Клэбо никого не встретит, никогда не полюбит, останется навечно свободным, навечно его.       — Я знаю Йоханнеса. Он обожает делать мне на зло. Не удивлюсь, если и с Шанава тоже…       Скептично настроенная Аня энтузиазма не разделяла.       — Не слишком ли высокого ты о себе мнения? — лизнув палец, она перевернула страницу. — Ты выдаешь желаемое за действительное. Без обид, но твой поезд ушел. Позволь другому дать Клэбо то, что ты дать не смог.       — Я нужен Йоханнесу! Я и только я. Нет того, что я бы не дал ему в постели и на лыжне.       — Похвально, что ты верить в лучшее, но правда не на твоей стороне. Она посередине, между твоими словами и словами Клэбо. Глаза раскрой. По-моему, он влюблен.       — Только не в Шанава… — усмехнулся Саша. — Йоханнес потешался над ним после каждого спринта, обзывал слащавым, бестолковым и бесхребетным, обнимал на финише и хвалил в интервью, чтобы я бесился и ревновал. Когда он перегибал палку, я напоминал в постели, что лучше меня у него не будет. Йоханнес чувствителен, многогранен и сложен. Он особенный. С ним нельзя делать то, что с другими. Его нежная, капризная натура избирательна. Некоторые потребности, скажем так, чудны. Шанава с ума сойдет от запросов. Йоханнес ему не даст. Он поклялся.       — Мнение о людях меняется. Когда-то и тебя Клэбо не считал за соперника. В общении с глазу на глаз человек открывается с неожиданной, весьма привлекательной стороны.       — На шута горохового намекаешь?       — Эмиль здесь ни при чем, — осадила Аня ледяным тоном. — На твоем месте, я бы не тешила себя надеждами. В интервью Клэбо сказал, что ты ему безразличен. Кажется, впервые не соврал.       — Он и после марафона так говорил. Йоханнес соврал, а я купился. Никогда не был так взбешен. Видеть его не мог после Оберстдорфа.       — Бесишься, что поторопился и выкинул за борт жизни самое ценное, чем обладал? Я предупреждала, что игра свеч не стоит. — Аня увеличила лица на последнем фото и хмыкнула: — Где он против, Саша? Страстно отвечает на поцелуй.       — Это игра, — без колебаний ответил Большунов. — Плохая игра на публику. В Зеефельде Сундбю сказал, что Йоханнес ненавидит публичные поцелуи. Это правда. Он не любит, когда трогают на людах. Если позволяет — это любовь напоказ.       Как по заказу в голове зазвучал голос, когда-то давно подтолкнувший его к сопернику. «Йоханнес устраивает спектакли, когда жутко мучается. На душе у него неспокойно».       — Допустим, ты прав, — не оспорила факты Аня. — Все же ты его лучше знаешь. Однако Клэбо в курсе аварии, швов, сухожилий и твоей паршивой формы. Он не может не знать. Неужели обида настолько велика, что он игнорирует новости? Гордость не позволяет разблокировать в Инсте и написать? Любил бы — не сидел бы сложа руки. Инфантильная выскочка.       Задумчивый Саша разглядывал фото из ресторана. Танец, руки Йоханнеса на плечах, поцелуй — кажется, все это было с ними в прошлой жизни, где они тонули друг в друге и никого не подпускали ближе, чем на три метра. Про себя он позлорадствовал неудачи Шанава. Норвежец терпеть не мог толпы и напыщенные места. Надо же было пригласить его в такое пафосное заведение.       «За дурака меня держишь? Хуево же вы смотритесь вместе».       Оказывается, легко отпустить соперника, который вторгся в коридор и сломал палку, лишил золота и титула, растоптал и причинил боль, но не любимого, чьи руки и губы ласкали тело бессонными ночами. Нет, он не отпустил Йоханнеса Клэбо. Ни за что не отпустит.       — Не поверю, пока не увижу, — стоял на своем Саша. — Раз такой легкомысленный, пусть скажет в лицо, что не любит и не хочет.       — Неисправим, — отмахнулась Аня и между делом прощупала почву: — Лето заканчивается. Что ты решил?       — Не время для развода.       — Я почему-то так и подумала, — девушка улыбнулась уголками губ и спрятала воодушевленный, полный затаенного трепета взгляд за раскрытой книгой.

***

      В день открытия чемпионата мира по лыжероллерам долину Валь-ди-Фьемме залило нудным, сентябрьским дождем. Организаторы перенесли гонку, чему Саша не слишком обрадовался. Десна, которая опухла накануне вылета в Италию, у подножья зеленых Апеннин неожиданно воспалилась.       Намереваясь выступить в разделке, Большунов умолчал о проблеме и отказался от обезболивающих. Ночью поднялась температура. Лежа без сна он вспоминал, как пересек третьим финишную черту марафона, как сорвал с Йоханнеса цепочку и прогнал, как вручил ему приглашение на свадьбу, оттолкнул его руку и не оглядываясь ушел по горячим следам.       С тех пор как Клэбо завел французского любовника, Саша впал в состояние, близкое к отчаянию. Он искал новую информацию о личной жизни соперника и обдумывал слова жены. Виноват ли он? Может, стоило проглотить сломанную палку, вранье и грубость? Может, не следовало обвинять и убегать, бросаться громкими словами и хлопать дверью, которую теперь не открыть? Может… Может, в разгар короновируса приехать с опухшей десной в Валь-ди-Фьемме ради гор, где две зимы они были счастливы, идея не лучшая? Зачем он здесь? Йоханнес предпочел чемпионату мира — тренировки близ Трюсиль, лучшему лыжнику мира — спринтера Шанава. Не представлять, чем пара занимается в уединенной деревне среди хвойных лесов, выходило с трудом.       После полуночи Саша задремал, а на утро, чуть только розовый луч лизнул покатые склоны, проснулся с гнойной шишкой во рту. Через полчаса Юрий Викторович вез его в местную стоматологию и отсчитывал красочными оборотами русской речи.       — Мать твою, Большунов! Сколько ты уже мучаешься с десной?       — Пару часов, — неловко обманул Саша, держась за скулу. На фоне нескончаемой боли ложь вышла еще более неправдоподобной, чем он ожидал. — Жмите на газ! Глаза лопаются.       Бородавко выругался последними словами, но машину повел быстрее.       — Ты дурака из меня не делай. Вон как щеку растарабанило. Флюс, не иначе. Так когда?       — В самолете прихватило. Думал, пройдет…       — Идиот! — в сердцах бросил Юрий Викторович. — Два месяца до Руки! Что за «авось»? Почему молчал больше суток?       — Да не орите вы! Выиграть хотел! — крикнул Саша. — Да что выиграть… Выступить! Хоть где-нибудь, хоть как-нибудь! Ничком, ползком, пешком…       — А в Пекине ты выиграть не хочешь?! Саня, ей-Богу, до инфаркта доведешь своими выходками. Ни одно, так другое. Уясни, наконец, никто тебя лодырем не окрестит, если не пробежишь одну гонку.       — Да я не поэтому…       — Перед Клэбо рисуешься? Его здесь нет.       Саша не отпирался. Тщеславие нашептало, что Йоханнес прочтет о триумфальных победах и потеряет интерес к Шанава. Теперь он узнает, что Большунов не только не победил, но и позорно сбежал с первой гонки за час до старта. Репутация хуже некуда.       — Сосредоточься на себе, а не на сопернике.       Поверженный Саша отвернулся к окну и страдальчески застонал.       — Гоните, Юрий Викторович!       В стоматологии врач осмотрел десну и в жутковатом, бледно-лимонном свете лампы озвучил неутешительный диагноз.       — У вас неправильно запломбирован корневой канал. Отсюда жуткая боль, отеки и гной. В этом году были челюстные травмы?       — Нет, но в конце мая я упал с велосипеда и ударился подбородком об асфальт, — растерянно ответил Саша. — Несколько зубов подлечил.       — Ясно. Десну нужно вскрывать и чистить.       — Это антибиотики и минимум полмесяца на восстановление. У меня нет столько времени. Блять! Запломбируете как-нибудь, и я поеду.       Итальянец перевел взгляд с пациента на Бородавко.       — Новая пломба проблему не решит. Рецидив не заставит себя ждать. Если хотите сохранить зуб, настоятельно рекомендую хирургическое вмешательство. Чем скорее, тем лучше.       — Саня, пломба не панацея, — попытался вразумить подопечного Юрий Викторович. — Если в Пекине прихватит, что мы с тобой будем делать? Не время идти на поводу у эмоций. Надо решить проблемы со здоровьем в межсезонье. На Олимпиаде, сам понимаешь, задачи другие.       — Какая, блять, Олимпиада?! — Саша как умалишенный дернулся в кресле. — Я тренировался два месяца. После операции и антибиотиков не то, что Клэбо, — Шанава на дистанциях проебу.       — Решение в любом случае за тобой. Ты парень взрослый, голова на плечах.       — При благоприятном стечении обстоятельств восстановление займет не больше десяти дней, — дежурным тоном заверил стоматолог.       — Слышал? К октябрю будешь как новенький. За родителей не переживай, подстрахую.       Взвесив все за и против, Саша решительно кивнул итальянцу.       — К черту! Вскрывайте.       После операции ожидаемо поднялась температура, и напичканный антибиотиками Большунов пропустил спринт с масс-стартом.

***

      Австрийский Рамзау, предпоследний причал перед стартом сезона, встретил подопечных Бородавко заливными лугами и кроваво-оранжевой листвой.       На взгляд Юрия Викторовича, ребята смотрелись неплохо за исключением худого, изможденного Большунова, у которого вновь воспалилась десна. Операция в Италии повлекла за собой не только высокую температуру, антибиотики и постельный режим, но и кисту, вросшую в кость. На повторное хирургическое вмешательство Саша согласился без эмоций и споров. Ему уже было все равно. Резать так резать. Последние две недели он почти не разговаривал и шагал по черной полосе, растеряв веру в лучшее.       Опасаясь осложнений, врачи запретили физические нагрузки до конца месяца. Оставалось бесцельно слоняться по номеру, наблюдать из окна за тренировками Червоткина и Спицова и читать новости о Йоханнесе Клэбо, который пропустил лыжероллерную гонку внутри страны из-за легкого расстройства желудка. Саша списал недомогание на безалаберность Шанава: наверняка подсунул привередливому, разборчивому в еде норвежцу блюдо с глютеном или лактозой. Досадная мелочь планов соперника не изменила. Йоханнес усердно готовился к трехнедельному высотному сбору в Валь Сеналесе. Двадцатого октября он приступит к тренировкам в горах Италии, а Большунов растеряет последние кондиции, прикованный к постели антибиотиками.       В один из пасмурных октябрьских дней заглянул Бородавко. Зоркий глаз скользнул по осунувшемуся лицу и впалым щекам с чуть заметной щетиной.       — Как ты?       — Ахуенно, — с издевкой отозвался Саша. — Десна кровит. Я статист. Йоханнес встречается с Шанава. Да пошло оно все…       — Личная жизнь Клэбо интересует меня в последнюю очередь. А вот твой пессимизм… Не рано ли руки опустил?       — Ебаное межсезонье! У меня никогда не было столько проблем. Травма, ахиллы, зубы… Осталось подцепить корону и слечь. Я заебался! Чувствую себя гребаной развалиной!       Наставник и подопечный обменялись взглядами. К ужасу Бородавко, за месяц с небольшим до Руки в его лучшем лыжнике угасли спортивная злость и азарт, годами служившие локомотиву топливом.       — Не думал, что неприятности выбьют тебя из колеи. Что за упадническое настроение, Большунов?       — Какие могут быть поводы для радости, если нет здоровья? — огрызнулся Саша. — Я не успею набрать форму к Пекину. Может, так и должно быть… Я годами пахал на износ без отдыха. Организм подвел меня в Оберстдорфе, подводит сейчас и подведет в Пекине. Это расплата за жадность и самонадеянность. Кем я себя возомнил? Йоханнес прав. Мне не суждено выиграть марафон.       — Слова Клэбо, каким бы великим он ни был, — пустая болтовня в порыве отчаяния. Сказанное в Оберстдорфе нужно делить на два.       — Даже если и так… Я трижды облажался. В Пхенчхане не сменил лыжи, в Зеефельде отпустил Холунна в отрыв, в Оберстдорфе сломал палку.       — Это называется опыт, — пояснил Юрий Викторович. — Посмотрите на него. Трижды проиграл и повесил нос. Большунов, ты хочешь стать Олимпийским чемпионом?       — Естественно.       — Тогда нечего уповать на судьбу. Ноги в руки и работаем! Травмы, болячки, сбои в организме — нормальное явление в межсезонье. Ничего страшного не произошло. Взгляни на себя! От самоедства кожа да кости.       Вместо зеркала Саша подошел к окну, где его угловатый, усталый профиль украсила бурая охра листвы, только что сорванной ветром с дерева.       — Я не в порядке, — покачал головой Большунов. — Если в Пекине что-то пойдет не так…       — А, ну, кончай киснуть и программировать себя на неудачу! — сердито перебил Юрий Викторович, которому нытье и самобичевание порядком надоели. — Ты лучший дистанционщик в мире, самый молодой победитель Королевского марафона. Золото — вопрос времени. Я в тебя верю, болельщики знают, как ты хорош. Мнение твоего Клэбо едва ли на экспертность претендует.       — Он не мой, — буркнул Саша. — Уже не мой. Ладно, давайте к новостям. То, что говорят, правда?       — Да. Из-за вас двоих FIS изменила правила контактной борьбы. Впредь лидирующий лыжник выбирает траекторию движения, но не игнорирует соперника, бегущего рядом или позади. По-русски говоря, если бы ты снова столкнулся с Клэбо, скорее всего тебя бы дисквалифицировали. Я также не отрицаю, что могли дисквалифицировать обоих. При выборе коридора ты не учел его позицию, а он — твое преимущество. По новым правилам ответственность коллективная.       — Забыл спросить третий глаз на спине о локации Йоханнеса, — съязвил Большунов. — Лихо норги продавили избушку на курьих ножках.       — Будь осторожнее и гляди в оба, — предостерег Бородавко. — Сам знаешь, дай только повод…       — Сомневаюсь, что Йоханнес будет сидеть у меня на пятках. Он умный — не ошибается дважды. К тому же в нынешнем состоянии едва ли я выиграю спурт у кого-то быстрее беременной черепахи.       — Шутишь — уже хорошо. Как семья?       — Нормально, — отмахнулся Саша.       В Италию и Австрию Аня не полетела, но заверила, что в Финляндии составит компанию и продемонстрирует тонкости игры на публике. За короткое, полное неприятностей лето они сблизились и поладили. Между супругами сложились крепкие партнерские отношения, основанные на взаимной выгоде, безумном авантюризме и вере в успех.       С родителями дела обстояли сложнее. Напуганные травмой отец с матерью звонили каждый день, но натянутые, скомканные «вопросы — ответы» не приносили ни облегчения, ни утешения. Саша не верил в искренность и раскаяние и, хотя не держал обиды, поддерживал с родными символический контакт. С Настей он общался охотнее, но разговоров о личной жизни по-прежнему избегал.       От размышлений отвлек напутственный голос Бородавко.       — Пока тебя зашивали, Аня обмолвилась о ссоре. Вот, что я скажу. Александр Иванович — человек старой закалки. Ему нелегко принять твой выбор, но это не значит, что он не пытается.       — Он даже не извинился, — с горечью возразил Большунов. — При случае выскажет, какой я лох.       — Смири гордыню и съезди к родителям. Лицом к лицу разговаривать проще.       — Посмотрим, — срулил Саша с темы. — Что говорят врачи?       — Ориентир — двадцать восьмое октября.       — Слишком долго.       — Как иначе? Две операции за месяц. Если дают «добро», врабатываемся и развиваем технические качества. Еще раз: спринты не трогаем. Работа на высоких скоростях — это скачки пульса и давления. Как следствие, кровотечение.       — В смысле не трогаем?!       — Большунов, мне плевать на Клэбо! — гаркнул Юрий Викторович. — Я сказал: нет. В этом сезоне мы не работаем на спринты и Кубок Мира. Цель — дистанции на Олимпиаде. Если не вытащишь шило из жопы, в Пекин приедешь не стайером, а, как сам себя называешь, статистом.       — Понял.       В одиночестве Саша подошел к настенному зеркалу. Отражение обнажило многочисленные недостатки не самой привлекательной наружности. От болезней, бессоницы и нервов уплотнилась сетка морщин, выцвела светло-зеленая радужка, над верхней губой пробились усы, которые, как и мешки под глазами, состарили Сашу не меньше, чем на пять лет.       Йоханнес Клэбо не нуждается в таком ничтожестве. У него теперь нет Большунова, но есть Шанава — загорелый и привлекательный француз-картинка, с ровным рядом зубов, безупречными манерами и вкусом в одежде, одаренный спринтерскими и, Бог знает, какими еще навыками. Саша с его лицом и кондициями не представляет для Клэбо интереса: ни личного, ни спортивного, ни профессионального. Единственное, чего жаждет Йоханнес, — наступить ему на горло лыжным ботинком, втоптать в грязный снег, отомстить за седьмое марта — день, когда они расстались и упустили больше, чем золото, титул и несколько тысяч евро.