Здесь всегда идет снег

      В пятом часу вечера среди застывших в серебре елей стелились нежные, бледно-лиловые сумерки. За окном тренерской расхаживал Эйрик Носсум, которого морозная Рука испугала едва ли не больше, чем подопечных.       — Что ж, — окинул он цепким взглядом сборную, — поздравляю всех с открытием лыжного сезона. Перед обсуждением тактики на завтрашний спринт остановимся на организационных вопросах. В дни дистанционных гонок в Руке обещают до двадцати градусов мороза, поэтому финский этап используем для подготовки к Олимпийским холодам. Высота, ветер, затяжные подъемы тоже не сыграют нам на руку. Будьте готовы к тому, что командная тактика окажется нашим единственным козырем против России.       — Каковы наши шансы? — осведомился лениво потягивающийся Эмиль. — В борьбе за медали хваленая высотная подготовка мало, что решает. Я не нагнетаю, но погодные условия на стороне наших русских друзей. Ради Олимпийского золота Большунов будет грызть снег зубами.       — На трассе Пекина проще горнякам. Национальность не имеет значения.       — Не стоит недооценивать соперников, — злостно хмыкнув, Иверсен отвернулся к окну, где вдоль трассы один за другим зажигались фонари. — Русские всегда что-то замышляют…       — Кхм… — кашлянул Эйрик. — Теперь о коронавирусе. В ЮАР выявлен новый штамм. Омикрон более заразный по сравнению с предшественниками. Жесткие ограничения — вопрос времени. Положительный ПЦР-тест у одного, и на карантине окажется каждый второй. В Руке прошу придерживаться простых правил, а именно: не задерживаться на финише и в микст-зоне, не разгуливать по злачным местам, не вступать в контакт с незнакомцами, принимать пищу в определенные распорядком часы, надевать маску после гонки и снимать непосредственно перед награждением и фотосессией, руку сопернику пожимать в перчатке. Напоминаю, что объятия и длительные беседы с представителями других сборных запрещены. В случае нарушения режима — объяснительная записка и штраф.       Сидящие бок о бок Симен и Ханс насмешливо взглянули на Клэбо. Отчего-то на лице лидера сборной читалась безмерная скука.       — Касаемо личной жизни, — продолжил Эйрик. — В Олимпийский сезон романтическим мыслям не место в голове. Не позволяете себе увлечься. Звонки по видеосвязи в свободное время — пожалуйста. Роман с соперником или партнером по сборной допустим, но не в ущерб результатам на лыжне. В последний раз напоминаю, что запрещено сплетничать, выяснять отношения на публике, ночевать в чужих номерах и вступать в интимную близость перед гонками. Симен и Ханс! Держите себя в руках, если не хотите, чтобы вас расселили как в Валь Сеналес.       Огорченный Крюгер скуксился и сжал руку возлюбленного. На сборе в Италии они и вправду немного увлеклись…       — Правила есть правила. Переходим к тактике. Арильд, — мужчина обратился к коллеге, — тебе слово.       Час спустя, когда предстоящий спринт разобрали по косточкам, Эйрик распустил сборную, но задержал Йоханнеса, который на собрании не проронил ни слова. Решив, что угадал причину плохого настроения, Носсум ободряюще заговорил:       — Я пообщался с тренером сборной Франции. Русселе не против отношений Люка, но в случае нарушения дисциплины и ухудшения результатов незамедлительно просигнализирует. В общем и целом, я тоже ничего не имею против.       В полумраке глаза Клэбо, колкие и пустые, насмешливо сверкнули.       — Разумеется… Он же не русский, который в последнем скиатлоне раскидал твою дистанционную сборную.       — Что за язвительный тон? Я даю тебе чуть больше свободы, а ты не ценишь.       — Мне без надобности твои поблажки, — ледяной голос пробрал Эйрика до костей. — Я не собираюсь нарушать правила ради Шанава.       — А ради Большунова?       — Я устал повторять: у нас все кончено.       — Очень на это надеюсь, — Носсум удержал парня за локоть. — К тебе доверия нет. Если нарушаешь правила — нарушай так, чтобы ни я, ни Федерация не узнали, и на утро ПЦР- и допинг- тесты показали отрицательный результат. И так день за днем, до конца твоего последнего в карьере сезона. Мы пришли к соглашению, Йоханнес?       — Не видеть тебя — звучит слишком хорошо, — презрительно улыбнулся Клэбо. — Не возражаешь, если пробегу пару кругов? Еще нет шести.       — Не переусердствуй, — сухо ответил Эйрик. — Завтра ты должен выиграть. Не хуже меня знаешь, что Рука — твое слабое место.       За дверью тренерской Йоханнес нос к носу столкнулся с Иверсеном. Мужчина стремительно отпрянул, но скрыться с места преступления не успел.       — Что ты вынюхиваешь здесь?       — Ничего. Как насчет пары-тройки кругов по стадиону? У меня неважная форма.       Клэбо прошел мимо, но докучливый норвежец увязался следом.       — Я не тренируюсь со слабаками. Отвяжись.       — Хочешь увидеть его? — Иверсен, как приклеенный, шел рядом. — Настолько бесстыжий, что на первом этапе наставишь влюбленному французу рога?       Надев лыжи, Йоханнес ударил Эмиля палкой и прошипел обветренными губами:       — Клянусь, я проткну тебе бедро, если не закроешь рот! Что тебе нужно от меня, ничтожество?!       — Осторожно, Саш! Не поздновато для тренировки?       Забыв друг о друге, норвежцы повернули головы. Под матовым светом фонаря на любимых Rossignol рассекал Большунов. Рядом в безразмерном сером пуховике трусила его жена.       Шаг к свету. Протяжный вздох Ани и нервный выдох Эмиля. Красно-черные Rossignol и золотисто-черные Fischer сошлись на поле вечного боя — слепящем до слез снегу.       Мороз крепчал, кусал пышные ели за мохнатые, нежные лапы. В небе цвета индиго красовалась одинокая, млечная звезда. Чуть поодаль катались итальянцы. А они стояли и стояли не двигаясь, не дыша…       Нога к ноге на мерцающем глянце, глаза в глаза под бескрайним небом: у Йоханнеса они бледно-синие от недосыпа и пролитых слез, у Саши — тускло-зеленые от усталости и отчаяния. Под стеклянным куполом безвременья воском застыли минуты и часы. За инеем на ресницах и непрошеными потемками не укрылись серость лиц и впалость щек, некрасиво отросшие волосы и щетина над верхней губой, сжатые в кулак пальцы и тоска с отливом едва различимой радости в глубине все также сильно влюбленных глаз.       Хрустальный момент разрушил громко икнувший Иверсен.       — Какая встреча… Учишься кататься на лыжах, Большунов? — с нервной усмешкой Йоханнес толкнул в спину товарища по команде. — Эмилю как раз нужен спарринг-партнер. Не стесняйся, слабаки должны держаться вместе.       — Это ты о себе и Шанава? — не остался Саша в долгу.       Нахальная улыбка, одна из тех, которую Йоханнес в прошлой жизни (до Оберстдорфа, расставания и свадьбы) безумно любил, заискрилась на бледных губах. Снег ушел из-под ног. Сердце ухнуло в груди, ногти до боли впились в ладони, вихрь противоречивых эмоций распахнул створки очерствевшей души. Под кожей — лава от взгляда, близости, голоса и колкой, не лишенной ревности пикировки.       — Да ты… — рассвирипевший от мороза и ярости Клэбо сплюнул сопернику на ботинок. — Я поставлю тебя на место. Отстригу волосы, если завтра пройдешь квалификацию спринта. Я отращивал восемь месяцев. Не разочаруй меня.       Сверкнув глазами, Йоханнес проворно направил лыжи в сумеречный лес, но за поворотом все-таки оглянулся.

***

      Перед финальным забегом однотонное, безбожно высокое небо охватило объятиями стадион. В стартовом коридоре Йоханнес отсчитывал секунды до выстрела — тягучие, безжалостные мгновения, отделяющие от лидерства в общем зачете. Свое он забрал у Большунова без боя, а карикатуры — Вальнес, Таугбель, Терентьев, Мяки и Жув — вышли из игры, стоило руке с пистолетом взметнуться в воздух.       По старой схеме Клэбо отсиживался за спинами до решающего виража перед спуском. Год за годом он проделывал один и тот же маневр: заигрывая с Большуновым, расталкивался чуть раньше или чуть позже, удирал у подножья или на середине подъема. Две с половиной минуты в жизни он едва ли нуждался в чем-то, кроме леса и стадиона, снега и звезд, ветра в ушах и трехцветного флага на алом плече соперника.       Угнетаемый мыслями Йоханнес выскочил из-за лопатки Таугбеля и на пригорке атаковал по дальнему радиусу. К глубокому сожалению, Большунова здесь нет. Не с кем дурачиться и церемониться, некого опасаться и караулить, незачем оттягивать разборки и рисковать победой ради мимолетной близости плечом к плечу.       Соперники-недоумки предсказуемо прозевали рывок, задолго до финиша склонились перед его мастерством. На радость трибунам Йоханнес оторвался на спуске и покорил обледеневшую гору фирменным стилем. Ликующие болельщики раздели Большунова и заочно облачили его в желтую майку — поспешно как и всегда.       Дерзкий мальчишка, на которого король спринта не ставил, виртуозно скопировал его бег и пулей пронесся слева. Зачарованный, сраженный своим же оружием Йоханнес впился налитыми кровью глазами в спину соперника, что уже выкатывался на финишную прямую. Русский… Черт бы их всех побрал!       Движения Терентьева мощнее, чаще, эффективнее… Резвый мальчишка усовершенствовал мельницу Клэбо — технику, годами не знавшую равных. Будь финишная прямая длиннее, он бы растерзал наглеца на последних метрах.       За дюжину отталкиваний перед роковой чертой Йоханнес беспомощно, по инерции оглянулся… Большунова за спиной не было.       На финише униженный Клэбо демонстративно не подал русскому руку. Монсен и Носсум перехватили его по пути в раздевалку, куда он, взбешенный поражением, плелся не глядя по сторонам.       — Ты в порядке? — участие Арильда пришлось не кстати. Поджав искусанные в кровь губы, парень повесил голову и отвел взгляд. — Йоханнес, этот мальчик — сюрприз для всех нас. Запредельный уровень, впечатляющий бег. Вдохновимся его успехом и продолжим работу. Ничего страшного не произошло.       — У меня другое мнение, — не поддержал коллегу Эйрик. — В межсезонье ты смотрелся куда лучше. Что случилось, Йоханнес? Снова отвлекающие факторы?       — Не понимаю, о чем ты, — гордо вскинул подбородок Клэбо.       — Не делай из меня идиота. Эмиль рассказал, что накануне ты виделся с Большуновым. Должно быть, хорошо провели время, раз на горе тебя обошли как стоячего.       — Я встретил его случайно. Это ничего не значит. Мы даже не разговаривали.       — И снова ложь… Одна за другой. Мальчишка безумно силен. Совладать с Терентьевым сегодня все равно, что расправиться с Большуновым на пике формы, — непосильная для тебя задача, — откровенно злорадствовал Носсум. — Пора привыкнуть к твоим поражениям в Руке. Разбор полетов оставим на завтра. Отдыхай.       — Зачем ты его провоцируешь? — упрекнул раздраженный Арильд, когда подопечный скрылся из виду. — Почему не наладишь с ним отношения?       Эйрик вежливо кивнул Бородавко и пояснил:       — Я устал от него, Монсен. Не один разговор с Йоханнесом не проходит конструктивно. Скажу прямо: он неугоден мне при всех его выдающихся достоинствах. Самовлюбленный, заносчивый, непослушный, острый на язык. Сам себе на уме. Бедовый волюнтарист. Раздутое эго не знает границ. Будет лучше, если Йоханнес завершит карьеру, как желает его разбитое сердце. С уходом Клэбо бардак в лыжных гонках закончится, юниоры окрепнут и возмужают, уровень конкуренции вырастет, и я, наконец, вздохну свободно.       — Ты спятил! — ахнул Монсен. — Йоханнес — неограненный бриллиант.       — Да, брось, Арильд. Я похож на идиота, который разбрасывается лучшими лыжниками? Его держат в сборной за феноменальный финиш. Не будь он хорош в спринтах, я вышвырнул бы его давным-давно. Зачем мне лыжник, который крутит романы с соперниками, грубит, нарушает дисциплину, клевещет на меня, без видимых причин отказывается от дистанционной группы и Blink, тренируется и ест отдельно от команды, разобщая ее, и на старте сезона проигрывает вчерашнему юниору? Сколько еще это будет продолжаться? У меня заканчиваются ресурсы. Раз не понимает по-хорошему, будет отсчитываться за каждый проигрыш, каждую ночь в чужой постели.       — Ты соображаешь, что говоришь?       — Вполне. Оберстдорф — стечение обстоятельств. Я не верю в Йоханнеса в Пекине. Удел посредственных дистанционщиков — бегать на равнине. Эта Олимпиада имени Ханса и Симена. Они рождены для высокогорных трасс. Если Клэбо желает уйти на покой в расцвете сил — скатертью дорога. Я больше не инвестирую в проект «золотой мальчик» и уговаривать его остаться не собираюсь. — Воодушевленный Эйрик поманил коллегу за собой. — Идем, Монсен. Пора поздравить победителей.

***

      После сокрушительного поражения докучливые репортеры настояли на интервью. Опасаясь прослыть высокомерным невежей, Клэбо отдал себя на милость NRK, однако робкая надежда, что свои утешат и отпустят, не оправдалась.       — По тебе проехал русский товарняк, — искрометно пошутил журналист. — Сегодня без шансов?       — Я видел его рывок, но ответить было нечем, — прояснил ситуацию угрюмый Йоханнес. — Он быстр. Его техника лучше, универсальнее мельницы Клэбо.       — Разочарован?       Смертельно уставший парень выдавил приторную улыбку. Какой глупый вопрос…       — Не особо. Я сделал все, что мог.       — Что скажешь о Большунове? Он не прошел даже в полуфинал.       Йоханнес на полтона позеленел. Пресса когда-нибудь перестанет ковырять коросту?       — Он в порядке, — небрежно ответил Клэбо. — В квалификации выглядел лучше, чем я ожидал.       — Два Александра звучит угрожающе?       — Не один, так другой. Русским не привыкать выскакивать из-за спины и рушить, казалось бы, идеальный день. У Терентьева впечатляющий старт сезона. Сегодня я справился не лучшим образом.       — Поздравил его?       — Еще нет. Пожму руку на награждении.       Бесконечно раздраженный Йоханнес покинул микст-зону, не забыв о еще одной фальшивой улыбке. Глупая самонадеянность, уязвимый имидж и общественное мнение не позволили упасть лицом в грязь и прилюдно разочароваться. Зациклившись на неудаче, Клэбо не сразу заметил серо-зеленые глаза, что наблюдали за ним издалека.       Чужой среди своих, безразличный ко всему Большунов разглядывал его с обреченной, болезненной нежностью.       Оторопевший Йоханнес замер на месте и под пристальным взглядом аккуратно сглотнул ком в горле. В межсезонье он заматерел как спортсмен, но рассыпался как человек, и в мыслях задушил русского не единожды. На подступах зимы обратная тяга, слабость в ватных ногах и извращенная радость, что, кажется, мучился не один, ненадолго одержали верх над ненавистью и черной обидой. Большунов сделал шаг, и Клэбо ответил тем же, будто не было между ними утекающего сквозь пальцы снега и неподеленного золота в заветном марафоне.       В разгар переглядок из-за спины выглянул Люка и ласково приобнял за плечи.       — Вот ты где! А я тебя ищу!       Усилием воли Йоханнес сосредоточился на простодушном лице и глянцевой улыбке.       — Я соскучился… Малыш, ты в порядке?       Клэбо поспешно кивнул и протянул руку любовнику, избегая темнеющих зеленых глаз.

***

      На второй день соревнований подморозило. Зацепившись за край неба, бледнолицее солнце стояло в зените, когда под сорок восьмым номером стартовал в классической разделке Йоханнес Клэбо.       После позорного поражения в спринте и бессонной ночи уверенности поубавилось. Он злился на себя, на молчаливого Большунова и отчего-то на Шанава, который все делал правильно. Трепетная забота не спасала от переживаний, жалости к себе, перманентного раздражения и настойчивых зеленых глаз, что под утро снова приснились, а на разминке не постеснялись ловить каждое грациозное движение.       Взгляды, что раньше согревали, нынче обжигали, заставляя пылать каждую клеточку тела. Йоханнес умело избегал соперника, но тот сквозь холод вежливого расстояния, казалось, видел его насквозь.       Разделка предсказуемо не задалась. Тело не слушалось, на каждом километре накатывала усталось. К середине дистанции утомленный Клэбо вернулся мыслями в вечер прошлого дня, занятого чтением насмешливых комментариев российских болельщиков. После провала в спринте фанаты Большунова не упустили возможности уколоть побольнее. Иностранные СМИ, в том числе три норвежских издания, объявили о рождении нового короля спринта, Вальнес сравнил мальчишку с пушечным ядром, а Нортуг и вовсе заявил, что бренд Клэбо и его мельница изжили себя после колеса Терентьева. Потрясение и отчаяние не знали границ.       В профильной классике Йоханнес финишировал девятым, проиграв Нисканену сорок секунд. Гордиться было нечем. Быстрее пробежали не только Вальнес и кем-то воодушевленный Иверсен, но и пятеро русских, двое из которых поднялись на вторую и третью ступени пьедестала.       На интервью вялый, необычайно нервный Клэбо с трудом удержал язык за зубами: бронзу главного соперника он воспринял как личное оскорбление. Форма была при нем, но на лыжне получалось меньше, чем ничего. Блестящие показатели в межсезонье обернулись провалами и расстройством на Кубке Мира. Вчера его размазал сопляк Терентьев, а сегодня уделала сборная России во главе с проклятым, лишающим покоя и сна семидесятым номером, что лишь месяц назад приступил к тренировкам.       Крепко задумавшись, Йоханнес налетел на приоткрытую дверь в раздевалку русских. Привлеченный до боли знакомой норвежской бранью в проеме показался одетый в штатское Большунов. Оба застыли, разглядывая друг друга с внимательностью, на которую не хватало времени последние три дня.       Первым обрел дар речи Клэбо.       — Проклятие! От тебя одни неприятности!       — Прости, — встревоженный Саша посторонился. — Сильно ударился?       — Не твое дело!       Йоханнес отвернулся, намереваясь уйти. Плечо неслабо пульсировало, но куда сильнее заботила вспышка исступленной, горькой радости встречи.       — Избегаешь меня?       Голос соперника утратил силу и краски и на последнем дыхании осени, под ослепительным солнцем и необъятным небом, поразил норвежца тусклыми нотами и отчуждением.       — Больно ты нужен мне, — усмехнулся Клэбо дрожащими губами. — Дай пройти, что ли…       — Мне кажется, нам нужно поговорить.       — Не нужно. Как ты однажды сказал, соперничество — единственный способ общения, который нам удается. «Поговорим» завтра в преследовании, если будешь в форме.       — В раздевалке ни души, — не сдавался Саша.       — Какой ты жалкий, однако… — рассмеялся Йоханнес. — Уговорил, Большунов. Не на морозе же слушать твои бредни. Еще увидит кто-нибудь.       Осмотревшись по сторонам, норвежец переступил порог и нервно выдохнул, когда дверь закрылась, и они остались наедине. В замкнутом пространстве воспоминания о желтой майке, в которой щеголял год назад, нескромных ласках и страстных поцелуях у стены смутили, стеснили грудь мучительным томлением. Витающий в облаках Йоханнес не сразу расслышал вопрос.       — Можешь снять маску и шапку? Хочу увидеть тебя.       — На жену уже насмотрелся? — издевательски поинтересовался Клэбо, но просьбу выполнил: отказывать Большунову он так и не научился.       Покорность, открытость его желаниям и нарушение правил не смущали, чего не скажешь о спутанной шевелюре, впалых глазах и посредственном внешнем виде. Не в силах гадать, насколько уродливым его нашли, Йоханнес торопливо пригладил волосы.       — Что, не нравлюсь? — с вызовом спросил он. — Уже не самый красивый в мире?       — Самый, — с улыбкой подтвердил Саша. Он в упор не видел неухоженности и безобразия и уже несколько секунд не сводил глаз с искусанных губ, вспоминая нежность и сладость. — Вернешь старую прическу? Зря что ли я прошел квалификацию.       — С чего ты взял, что по твоей прихоти я избавлюсь от волос?       — По моей прихоти ты не отращивал, — напомнил Саша, разглядывая суетливого Йоханнеса, что в паре метров от него колупал стену. — Вижу, ты нервничаешь. Все хорошо?       Чуткость, внимательность к мелочам и эфемерный уют вернули Клэбо в безмятежное время, когда они были счастливы. Большунов знал о нем все — эрогенные зоны, родинки, привычки, реакции, не нуждался в разъяснениях очевидных вещей и читал его, чужого, обиженного и недолюбленного, еще лучше, чем в отношениях.       — Я в порядке! Чего тебе? — растеряв самообладание, воскликнул Йоханнес. — Говори, что хотел, и поживее!       — Как ты?       — Я-то? Жив, здоров. Остальное — не твоего ума дело. Стану я отсчитываться перед изменником и лгуном!       — О чем ты?       — Невозможно после аварии и двух операций финишировать третьим в разделке. Овощи не проигрывают Нисканену на классике четырнадцать секунд. Судя по результатам, твоя царапина на бедре давно зажила. Не удивлюсь, если ты выдумал болячки, чтобы тебя не только ненавидели, но еще и жалели, — сложив руки на груди, Клэбо прищурил льдистые глаза. — Лгун, каких поискать.       Пожав плечами, Саша переместился поближе.       — Йоханнес, я не притворяюсь больным. Я мало тренировался из-за проблем со здоровьем. Не знаю, чего от себя ожидать. Выхожу на старт и гадаю, получится ли. Сегодня получилось.       — Давай без драм, Большунов. Хватило в Оберстдорфе.       — Все еще злишься… — огорчился Саша. — Пора уже отпустить прошлое.       — Я не забуду. С детских лет я мечтал о победе в марафоне!       — Ты ошибся в тот день. Не думаю, что есть смысл обсуждать это снова. Моя обида осталась в марте, почему твоя — нет?       — Да какого черта?! — вскричал Йоханнес, толкая его. Рана закровоточила, и эмоции безжалостным ливнем обрушились на Сашу. — Мне снится снег, финишная прямая и твоя палка. Это твоя вина! Если бы ты подвинулся, гребаный ублюдок…       — Пожалуйста, давай не будем.       — На тренировках все мои мысли о том, как ты умудрился мне нагадить! До чего же тошно видеть тебя, знать, что, ущербный как никогда, ты можешь больше, чем остальные. Не проходит и дня, чтобы я не вспомнил марафон. Я никогда не оставлю это в прошлом. — Йоханнес поднял синие-синие, лучистые от подкативших слез глаза. — Выпусти меня. Я хочу уйти.       Отперев дверь, Большунов прислонился к косяку и усмехнулся: норвежец боязливо высунул нос в щель.       — Перестраховываешься? Ты не осторожничал, когда мы были вместе.       — Мы расстались. Нас больше нет.       — Не жалеешь?       — Уйти от тебя — лучшее решение. Что ты делаешь? — спохватился Йоханнес, когда Саша с силой захлопнул дверь и прижал его к соседней стене — жестко, но безболезненно.       — Никуда ты не пойдешь, притворщик хренов. Ты увязался за мной в раздевалку, по моей просьбе снял намордник. Между нами меньше полутора метров. Ты трижды нарушил правила. Если скажу: «Раздевайся», разденешься для меня?       — Пошел ты, — дернулся в западне Йоханнес. — Убери руки.       — Нет. Ты так хорошо осведомлен о моих болячках. Читал интервью, чекал истории и посты Волкова. Все посмотрел? Не ври, что тебе все равно. Если не оттолкнешь снова, я тебя поцелую.       — Только попробуй!       — Мне и раньше было плевать, что у тебя кто-то есть, а теперь и подавно.       Несколько секунд они смотрели на губы друг друга. Опомнившись, Йоханнес вырвался из объятий и в смятении отшатнулся.       — Хватит! Чего ты добиваешься? Наши отношения — досадная ошибка! Есть Клэбо, который встречается с Шанава, и Большунов, который женат на Жеребятьевой. Оставь меня в покое. Сколько можно пялиться? Не хочу, чтобы нас видели вместе и распускали грязные слухи, будто я все еще к тебе не остыл.       — Ты не остыл, — уверенно ответил Саша.       С ругательством на языке Йоханнес выскочил на мороз, на ходу растирая горящие щеки.

***

      Ужин сборной Норвегии омрачился дурным прогнозом погоды. К разочарованию тренерского штаба, Иверсен, Крюгер и Холунн наотрез отказались стартовать в двадцатиградусный мороз, позже к товарищам присоединился Вальнес и даже не участвовавший в обсуждении Клэбо поддержал бойкот гонки небрежным кивком.       Разговор с Большуновым выбил из колеи, лишил настроя на контактную борьбу. Одолеваемый тягостными мыслями Йоханнес написал любовнику и после ужина утянул его на просторную постель двухместного номера.       — Малыш, ты зря переживаешь… — большим пальцем Люка вырисовывал круги на ладони в надежде незамысловатым узором расслабить недовольного собой норвежца. — Здоровье важнее очков в Кубке Мира. В мороз отказ от борьбы — вынужденная мера. Спортсмены твоего уровня всегда думают о будущем. Мне не нравится, что ты напряжен… Я плохо массажирую?       С беззвучным стоном Клэбо закатил глаза и отнял руку. Он давно бы расслабился, если бы мужчина мягким, властным движением перевернул его на живот и, одержимый страстью, приложился ладонью к истосковавшимся по шлепкам ягодицам, сильно и сладко, чтобы не смел возразить и ослушаться. Пока Йоханнес ерзал на покрывале, истязая себя фантазиями, недогадливый во всех отношениях Шанава наглаживал ладонь и, словно ярый фанатик, скандировал слова кумира из интервью.       — Люка, я все это знаю! Мне претит мысль, что русские разберут медали, а полуумные болельщики Большунова окрестят меня трусом в социальных сетях.       — Знаешь что? — француз приобнял его за плечи. — В преследовании мне ловить нечего. Русселе поймет, если спринтер решит поберечься.       — Ты не обязан… — возразил Клэбо.       — Но я хочу. Это мое решение, — Люка навис над ним и развязно шепнул: — Следующий старт через шесть дней. Я не упущу возможности провести с тобой время.       Неуступчивый на лыжне Йоханнес не возражал, когда мужчина перехватывает инициативу в постели и ненавязчиво подчиняет себе. Жадный до ласки, он послушно разводил колени для Саши, но с Люка стыдился раскрепощенности и эмоциональности. Сердце отвергало непрошенную нежность и не позволяло отзывчивому телу млеть под другим.       Отсутствие реакции смутило обоих. В замешательстве Шанава прижался к мочке уха губами:       — Не нравится?       — Нравится… — солгали в ответ. — Мне нужно чуть больше времени.       Сгорая от неловкости и чувства вины, Йоханнес прикрыл трепещущие веки. Когда же бездонная пустота отпустит, и проклятая физиология возьмет свое? Жгучее, противоречивое воспоминание обожгло воспаленные нервы. Что бы произошло в раздевалке, если бы он остался, а Большунов не отпустил? Поцелуй, примирительные ласки или секс — поспешный и бессознательный, но неизменно страстный? Ладони, ласкающие плечи, опасная близость губ, хищный взгляд, лопатки, вросшие в стену под небрежным толчком… Как же сильно его прижали…       Если скажу: «Раздевайся», разденешься для меня?       Язык любовника очертил распираемую жаром грудную клетку — та раскрылась и впустила фантазии невиданной глубины. Утрать Большунов самоконтроль, и Йоханнеса раздели бы догола, овладели бы им у стены на зло заученным, лживым словам. Любить после Оберстдорфа — кощунство, но как же манило прошлое в осколках худой, никуда не годной реальности. Русский — его вечная слабость и неизлечимая головная боль.       Чувствуя, что заводится, Йоханнес негромко застонал и отпустил себя, вопреки спортивной морали и угрызениям совести представил, какого было бы лечь под него снова, — искусать губы, расцарапать бледную кожу, отдать тело, которое других не знало, не признавало, не желало.       Соски моментально затвердели. Изнемогая, он нежно нажал на припухшую ареолу, и от простого касания возбудился до спазмов. Последний раз белье было таким тесным и влажным прошлой весной.       — Каждый раз забываю спросить, что у тебя за татуировка? — озадаченный Люка обвел языком бедренную косточку. Стройные ноги, с которых только что он снял шорты, незамедлительно раздвинулись шире. — Не разберу, что написано.       — Давай потом, — выдохнул Йоханнес, еле ворочая языком. Он воображал, как на стыке страсти и ярости они с Большуновым переступят черту. Чем сильнее запретное, чувственное и безусловное застилало глаза, тем настойчивее он давил на затылок француза, уместившегося между раскинутых, дрожащих как в лихорадке ног, направлял любовника в немом приказе, который не посмел бы отдать любимому.       — Малыш… — плотоядно облизнулся Люка. — Ты так горяч…       Он сказал не одну пошлость прежде, чем сорвал с губ полный злости и облегчения стон. С затылка ладонь Йоханнеса соскользнула на шею: ему не нравились роскошные волосы, карие глаза и слащавая интеллигентность, с которой любовник его ублажал. Лежа под другим, толкаясь в такое же, как у Большунова горло, он вспоминал другие ласки и горел от морока сильнее, чем от яви.       «Даже здесь он лучший», — вторили внутренний голос, разбитое сердце и неудовлетворенное тело.       Каким бы искусным не был Люка, оральные ласки не приносили норвежцу наслаждения. Пальцами в слюне Йоханнес без конца нежил возбужденные, налитые ареолы, стонал, когда блестящие капли застывали на твердых сосках, и немного нервно ерзал ягодицами по покрывалу. Как же ему хотелось сдаться в раздевалке...       Разгоряченный, одержимый эротическими иллюзиями, он представлял, как желанные руки подтягивают колени к груди, сжимают и гладят стопы, пылко, болезненно шлепают мягкую кожу чувствительных бедер, упиваясь безоговорочной капитуляцией и неожиданной невинностью между ягодиц — он последний, кто там касался.       Фантазии толкнули к запаздывающей разрядке, что ни наслаждения, ни расслабления не принесла.       — Вижу, ты доволен, — оценил Люка первозданный румянец и взмокшую челку на лбу. Сглотнув, он выразительно взглянул на возлюбленного, однако потерянный, притихший норвежец не понял красноречивого намека. — Все нормально, солнце?       Йоханнес, которого после оргазма сморили сонливость и меланхолия, рассеянно кивнул.       — Я подумал… — Шанава чопорно взял его за руку. — Как ты смотришь на то, чтобы сегодня стать еще ближе?       С напускным сожалением Клэбо покачал головой.       — Я не могу. Я неудачник на старте сезона. Завтра останусь без очков в преследовании. Мне нельзя пропускать и проигрывать гонки, если я хочу победить в общем зачете. Все, что не касается лыжных гонок, может подождать. Не так ли?       — Разумеется, — француз понимающе улыбнулся. — Я так горжусь тобой, милый. Мы не торопимся. Займемся любовью, когда будешь готов. После душа жду рассказ о татуировке.       В ванной зашумела вода. Перевернувшись на живот, Йоханнес хлестнул себя по попе, еще и еще, не в силах насытиться болью и волнующими мыслями о его теплых руках на нежной, саднящей коже. Истерзав ягодицы, он вжался лицом в изгиб локтя и, жутко неудовлетворенный, пропустил подушечки пальцев между губами. Спешить было некуда. Что на лыжне, что в душе скоростью Люка не отличался.

***

      На заре двадцать восьмого ноября Руку задернула молочная дымка. Небо окрасилось в больные оттенки серого, и даже ели, опаленные солнцем, согнулись под белым налетом инея.       Из-за мороза и ветра гонку дважды перенесли, но, и когда пригласили на старт, Саша не воодушивился. В двадцать два градуса электронный секундомер вышел из строя, и на первый из шести кругов Большунов умчался с отставанием в три-четыре секунды от Червоткина. Злило, однако, другое: трусливые норвежцы отказались соревноваться и вместе с Носсумом следили за ходом событий из тренерской.       Годы борьбы с шайкой Клэбо сделали свое дело — среди соотечественников не нашлось места голоду, пылу и азарту. Километр за километром Саша разглядывал серебряную пыль на еловых ветках и, когда тугой снег оповещал скрипом под лыжами о новых членах группы, вопреки мышечной слабости возглавлял пелотон. Только бы Йоханнес, сидя в тепле перед монитором, не обратил внимания на медлительность, расхлябанную технику и смехотворную выносливость.       За Якимушкиным подтянулся Семиков, следом — Мальцев с немцем и чехом за пазухой. Тренировочный темп и новые лица внесли интригу в унылую, безнадежно испорченную гонку, на экваторе которой борьба с погодными условиями увлекала больше спора за золото. Колонна из восьми человек чинно прошла мимо трибун с застывшими истуканами.       К десятому километру Йоханнес, его поведение и слова вытеснили честолюбие Большунова — выиграть можно и малой кровью: отсидеться за спинами соратников и на последнем кругу атаковать. В заснеженном, мертвенно-бледном лесу из головы Саши не шла раздевалка. Бесцветные глаза, тихая ярость в горьких словах не отпускали, сколько бы не осталось позади отсечек. Вновь и вновь бороздя финские просторы, Саша гнался за единственным образом, что в личной иерархии возвышался над будущей целью, — огрубевшее, осунувшееся лицо в обрамлении золотистых волос до плеч. Красивый и в любви, и в ненависти.       Не сорваться спустя восемь месяцев, устоять перед Йоханнесом, диким, озлобленным, строптивым, не представлялось возможным с того момента, как прозвучало слово «Оберстдорф». Он поспешил, напугал, рассердил, но единственное, о чем сожалел, — не прижался к мягким губам прежде, чем отпустить.       За два километра до финиша Саша поставил мысли о норвежце на паузу и предложил соперникам темп, который позволили кондиции. Первым не выдержал Червоткин, чуть позже отстали немец и чех, последним сдал позицию Семиков. К развязке трибуны наполовину опустели: четверо русских в схватке за золото интересовали разве что сбежавших от мороза норвежцев.       Превозмогая боль в казалось бы зажившем бедре, Саша ушел от Якимушкина в последний подъем. Мальцев с Устюговым отчаянно цеплялись, но на финише ни один, ни другой не вышли на параллельную лыжню. С тем они и остались — вторым и третьим после уставшего, не особо довольного Большунова.       — Чего отсиживался? — первым делом поинтересовался он у Сереги. — И на горе, и на финише мог обогнать.       Устюгов, чьей бороде позавидовал бы Мартин Сундбю, насмешливо пожал руку.       — Были бы силы — обогнал бы. Я не из тех, кто подачки раздает. Но осадочек остался…       — Как без норвежцев?       — Будто ты сам не знаешь, — фыркнул Устюгов, расстегивая крепления. — Неинтересно. Если бы они бежали, результат был бы иным. Нам бы пьедестал не понравился. Будем работать дальше, Саня.       — Да, — согласился Большунов, и заклятые друзья разошлись.

***

      Один за другим понурые норвежцы покинули тренерскую. Заприметив изящную фигуру в черной балаклаве, Саша кинулся к сопернику и в колком вопросе не сдержал изумленной радости.       — Носсум заставил смотреть гонку?       — С какой стати мне отсчитываться перед тобой? — возмутился Йоханнес. — Прочь с дороги!       — Давай поговорим.       — Ты из непонятливых, Большунов?! Сколько раз нужно повторить: наши разговоры — пустая трата времени и нервов?       — Даже итальянцы с французами бежали, — не унимался Саша. — Не говоря уже о норвежских девушках. Я не понимаю! Вчера были такие же погодные условия, но ты стартовал. Чем мороз и ветер в преследовании отличались от мороза и ветра в разделке? Отказываться от борьбы — не по-спортивному, Йоханнес. Испугался проиграть? Мое мнение…       — Я не спрашивал твое мнение! — вспылил Клэбо, растерявший терпение с первых минут рядом с ним. — Не тебе рассуждать о спортивных принципах после Оберстдорфа. Ты кого обыграл, ничтожество? Дряхлого Устюгова на выездном чемпионате России! Есть, чем гордиться, Большунов. Мало того, что хромой, так еще и безголовый! Я пропустил гонку по своим причинам. Какое тебе дело в конце концов?       — Бедненький… Сопельки потекли? — рассмеялся Саша ему в лицо. Из черных недр заржавевшей души поднялась издевательская, неудержимая злость. — Двадцать два градуса. Тоже мне, мороз. Шанава снялся вслед за тобой?       — Что с того? Это решение Люка.       — Как же марафон в Пекине? Едва ли на высоте 1850 метров теплее, чем здесь!       — О, я что-нибудь придумаю! Мне не составит труда расправиться с тобой, в какой бы форме ты туда не приехал. Выигрывать без лучших — твоя привилегия. Надеюсь, за пятнадцать километров отморозил не только голову, но и член. Не хватало еще, чтобы ты и твоя сука-жена размножались! Поводок для нее не забудь. Она уже десять минут кого-то высматривает в толпе.       Нежно-розовая ярость на скулах вызвала у соперника ироничную улыбку.       — Ты ревнуешь.       — Нет!       — Ты ревнуешь, — не без раздражения повторил Саша. Самообладание подвело, и он в запале встряхнул норвежца за плечи. — Послушай, я и Аня…       — Я не желаю слушать, как ты кувыркаешься с этой шлюхой в номерах! — психованный Клэбо скинул горячие ладони. — Не смей лапать меня!       — Ты оглянулся в финале спринта. Не отпирайся, я видел. Зачем ты оглянулся?       Вспыхнув алым заревом, зрачки Йоханнеса испуганно расширились и вновь черные, как сажа, сузились в надменном прищуре.       — В межсезонье еще и головой приложился? Довольно иллюзий, Большунов. Все кончено. Будь это не так — я с другим бы не спал.       Беспощадная правда или подлая ложь ударили по затылку чугунной сковородой. Саша собрал себя по частям и с болезненным недоумением отступил.       — Ты счастлив с ним?       — Тебе какая разница? Отцепись. Меня ждет мой парень.       — Плюшевый мишка подождет еще. Что за привычка отвечать вопросом на вопрос?       — Да, счастлив! Третья попытка оказалась удачной, — рану на сердце разъела соль, но Йоханнес выдержал и гордо вскинул почти прозрачные глаза. — Люка надежный, понимающий и галантный. В отличие от Иверсена и Большунова, он не делает мне больно ни в постели, ни на лыжне.       — Такой как надо? — с плохо скрываемой ревностью допытывался Саша. — Шлепает по заднице, как ты любишь, — раз нежно, раз грубо?       — Да уж получше тебя.       — Все с ним перепробовал в койке? Где он лучше меня, Йоханнес, — в постели или на лыжне?       — Большунов, ты идиот! Знаешь, где ты просчитался? Люка мне не соперник. Он не стоит у меня на пути, не путается под ногами, не выталкивает с лыжни, радуется моим победам и сожалеет о неудачах. С ним я могу быть искренним. Он не накинется с обвинениями, если я пропущу гонку или сойду с дистанции, не осудит за плохое самочувствие, отсутствие мотивации и формы, не полезет с поцелуями, когда я не в духе после поражения. Я могу быть уставшим, расстроенным, злым — он поддержит меня любого. Ты слабостей не прощал.       — Ясно. Что-нибудь еще?       — Он не женат, Большунов. На безымянном пальце нет золотого кольца. Йоханнес для него на первом месте. Ты же хотел только Клэбо. В придачу к заднице и медалям — еще и титул Короля Лыж! — жуткую улыбку под балаклавой сменил оскал и жалостливый, бессильный вопль. — Не смей обвинять меня! Не смей говорить, что я ушел сам! Ты выигрывал и не замечал, что мне больно! Я для тебя игрушка! Я тебе доверял, а ты меня трахал! Просто трахал целый, мать его, год!       В ярости Саша схватил его за локоть и дернул на себя.       — Ради Бога, Йоханнес! Закрой, нахрен, рот, пока я тебя не убил! Я никогда тебя не трахал! Всегда только любил… Какого лешего ты лег под него? Ты обещал!       — Большунов, ты спишь с женой! Какие ко мне претензии? Отпусти немедленно! Не хватало еще, чтобы нас увидели.       — Пусть видят!       Невзирая на истерику и протесты Саша обхватил дрожащие запястья и мягко привлек к себе. Позволит ли прикоснуться, нащупать под перчаткой и кожей неугомонный, родной сердцу пульс? Ему нужно что-нибудь настоящее: вскрик, укус, пощечина, мольба, стон — что угодно, кроме язвительности, надменности и оскорблений.       — Пожалуйста, Йоханнес… Мне нужно что-нибудь…       — Ну, иди, трахни жену! Успокоишь нервы! — вырвав ладони, вскричал Клэбо. — Нравится трахать ее, да? Как раз в твоем вкусе: светленькая, нежная, покорная…       — Рот закрой!       — Облажался, а теперь хочешь… Что ты хочешь от меня? Уясни, наконец, ты мне не нужен! У меня отношения. Я сосредоточен на себе и предстоящей Олимпиаде. Большунов может делать все, что хочет, — мне неинтересно. Ты глуп, если думаешь, что я боюсь проиграть тебе и всюду ищу твои глаза!       Низко мерцающее солнце закатилось за горизонт. Оставшись ни с чем, Саша взглянул на небо, что в очередной раз напомнило о цвете его глаз, получил пощечину от ветра и отступил — до поры, до времени. От негасимой любви остались вывернутая наизнанку нервная система, искалеченная душа и рваное сердце. Издалека он наблюдал за норвежцем и его пассией не в силах справиться с ревностью и щемящей тоской. Тоской по прежнему Йоханнесу, за которого отдал бы все на свете, если бы можно было его вернуть.