Потерянный мир

      — Мы ведь не можем просто оставить его там и сделать вид, будто его никогда не было, — Намджун всеми силами пытается достучаться до здравого рассудка Хосока, но тот только уставился немигающим взглядом в стену напротив и ни в какую не хочет идти на контакт.       — Это была часть договора. Я должен был привести его туда сразу же, понимаешь? Сразу же… А я привёл его в наше поселение, познакомил с тобой, даже… впрочем, уже не важно. Я просто пожалел его, он казался таким напуганным, что тогда я не мог саморучно передать его в руки, которые больше не дадут ему свободы. Я думал, что вместе мы сможем придумать, как отправить его обратно, — Хосок заканчивает свою тираду, понуро опускает голову, вплетает длинные пальцы в темную шевелюру и едва слышно стонет от бессилия.       — Для чего же ты только согласился на это, — риторический вопрос. Намджун устало трëт лицо ладонями, из его груди вырывается тяжелый вздох, он опускается рядом с поникшем Хосоком, который тут же реагирует и резво вскидывает голову, упирается обессиленным взглядом в Кима, шепча одними губами:       — Ты ведь знаешь…       — Знаю. Прекрасно знаю, но, Хосок, ты же понимаешь, уже столько времени прошло, они вряд ли оставили его в живых, — мягко отвечает Намджун, со всей осторожностью пытаясь сгладить острые углы, — он просто манипулирует тобой, а ты ведëшься.       — Я понимаю, но каждый раз надежда заново зарождается в моём сердце, я просто не могу не отреагировать на это, — Хосок почти воет. Намджун давно его таким не видел. Первый и последний раз он узрел друга в таком состоянии, когда его возлюбленного забрали в другое поселение. Чимин стал лучом света в мрачной жизни Хосока. Чимин стал тем, за кого Кацу выпотрошит кишки любому. Это была сказочная любовь, не было ни одного дня после момента их воссоединения, когда эти двое ходили злые или грустные: их лица освещала яркая улыбка, из-за неё у Чимина глаза превращались в узкие щелочки и тот ничего не видел, чем бесцеремонно пользовался Хосок и целовал пухлые щеки и курносый нос. Пак обычно после такого ярко краснел, закрывал лицо руками или несильно бил маленьким кулачком Хосока в плечо. А в один день всё изменилось. Тогда Чимин с серьёзным лицом подошёл к Кацу и просил поговорить. Разговор закончился тем, что Чимин, не дождавшись момента, пока мужчина переварил полученную информацию и начнёт крушить всё вокруг или пытаться его удержать, собрал свои вещи и ушёл в соседнее поселение. По своей воле. Ему предложили свободу и новую жизнь. Он обменял любовь на свое безбедное и беззаботное бытие.       Его можно было понять. И Хосок понял. Сначала сильно сердился, но потом злость ушла.       С того злополучного дня улыбка Хосока померкла навсегда.       Его лицо было бледным и угрюмым. В его действиях всё чаще проявлялась жестокость и холоднокровие.       Спустя года два до ушей Кацу дошёл слух о том, что в соседнем поселении для неизвестных целей проводят эксперименты на людях, после которых уже никто не выживает.       Хосок настолько сильно переживал за Чимина, что в тот же момент сорвался с места и помчался сломя голову спасать Пака. Только на соседнюю территорию его не впустили и отказались говорить что-либо. Кацу пробыл около чужих ворот трое суток в надежде, что над ним сжалятся и пустят поговорить с главой поселения. Только никто не выходил, стража насмехалась над ним, говоря, что ему тут нечего ловить. Хосок не слушал, упорно стоял до того момента, пока за ним не пришёл Намджун, силком уводя обратно.       Кацу не верил, что Пака больше нет. Он брался за любую работу, чтобы отвлечься, чтобы не забивать голову дурными мыслями. А спустя ещё три года к ним в поселение собственной персоной заявился Чон Чонгук — тот самый глава соседнего селения. Кацу только увидел его издалека и уже хотел набить ему его довольную морду, но останавливал тогда только Намджун, говоря, что нужно хотя бы его выслушать, а если сейчас Кацу одолеет злость и он совершит ошибку, то Чонгук не посмотрит и не сжалится, вырежет всех здесь живущих людей и спалит поселение. Ему за это даже ничего не будет. Его просто некому будет наказать, выше него уже нет никого.       Чонгук пришёл с неожиданным предложением, от которого у Хосока глаза загорелись надеждой, он едва ли не подскочил на стуле, но вовремя сохранил холоднокровие. Чонгук хотел, чтобы к нему привели человека, который появится здесь из мира людей. На вопрос, почему он не мог сделать это сам, тот скривил гримасу и сказал, что не хочет пугать его, что ему нужно привыкнуть к этой обстановке. По его мнению тех двух дней, за которые можно было дошагать до его поселения, было достаточно. Кацу поменялся в лице, когда узнал, что за эту услугу ему вернут Чимина.       Намджун был рядом, и на это заявление он только хмурился и прикусывал щеки изнутри. Он не верил. Слишком долго знал этого человека, но Хосока останавливать не стал. Тот должен сам убедиться во всём. Ким знал, что Чимина рядом нет уже пять лет.       Тогда Хосок согласился и уже через неделю пришёл на ту точку, где должен появиться неизвестный ему человек.       Всего-то нужно доставить его в руки смерти.       Ничего такого.       Когда незнакомец начал появляться, то Хосок отошёл на много шагов назад, лёг на траву и стал наблюдать за парнем. Его тело появлялось медленно, сначала оно было прозрачное и едва заметное, потом облик стал прорисовываться чётче и уже через мгновение на земле лежал человек. Он был бледный, и Кацу подумал, что его тело ещё не полностью прояснилось, а потом незнакомец начал шевелиться, из-за чего Хосок плотнее прижался к земле.       Он решил понаблюдать.       Парень был совсем худым, при дуновении ветра его широкие штаны облегали тонкие ноги, его толстовка была на несколько размеров больше, из-за чего парень казался ещё более хрупким. У него были светлые волосы, бледная кожа и напуганное до смерти лицо, он шагал вперед, изредка осматриваясь. Хосок шёл поодаль и прижимался к земле, если парень оборачивался. Хосок отвернулся всего на секунду, завязать шнурки на чёрных тяжёлых берцах, а когда поднялся, то незнакомец уже нёсся вперед с оглушающем воплем, а за ним гнался хобырь. Парень бежал, существо за ним, Кацу двинулся за ними боком, но незнакомец был настолько занят спасением своей жизни, что не заметил движение, а только прибавлял ходу и громко кричал. Его голос резал Хосоку уши. В этот момент хобырь только раззадоривался и следовал за своей потенциальной жертвой по пятам.       Кацу выжидает лучшего момента, достает из ножен свою катану, замахивается и в мгновение лишает хобыря головы. Хосок решил, что слишком палится тем, что так неожиданно вырос из неоткуда и спас незнакомца, поэтому, чтобы у парня не возникло подозрений, вёл себя холодно и безразлично.       За непродолжительное время Хосок узнал парня чуть лучше, в нём проснулась жалость, и вот он уже свернул с намеченного пути к себе в поселение. Кацу был ужасно зол на то, что сейчас спасает худощавый зад Юнги. И он не знает, как будет выкручиваться из этого. Между ним возникла дилемма: можно спасти Чимина из рук зверя, отдав в обмен Юнги, а можно помочь Мину, только никто не знает, что за эту оплошность сделает Чонгук, которому понадобился человек. Только, как говорит Намджун, Чимин может быть уже и не живой, а Юнги вот, сидит на его спине и сюсюкается с кроликом. Сидит на спине своего палача, который в любую секунду может передумать и Мин окажется в загребущих лапах дьявола. Голова Кацу забита этой ситуацией, и он не знает, в чью сторону сделать выбор.       Проходит много времени, прежде чем Хосок начинает понимать, что вновь кто-то нагло пробрался в его сердце, заставил дохлых бабочек в его животе трепетать, во снах начал видеть бледное лицо и доверчивые глаза.       Хосок сделал выбор тогда, когда Юнги появился на пороге его поселения.       Выбор подтвердился тогда, когда Хосок наотрез отказался отдавать доверчивого Мина.       А потом парень пропал.       Хосок выходит во двор с кружкой холодной воды, обведя территорию взглядом, он не наблюдает Мина, который ещё минуту назад был здесь.       — Юнги, если это твои шутки, то тебе лучше вылезти сейчас, это совсем не смешно, — громко проговаривает Хосок. Он знал, что тот просто где-то спрятался, а теперь ждёт удобного момента, чтобы выпрыгнуть и с громким криком налететь на него. Но, обойдя двор, Кацу Юнги так и не нашёл. Сердце стучит сильнее, он раненым зверем мечется по двору и выкрикивает полюбившиеся имя, только ответа не следует.       Жадно хватая утренний воздух, Кацу цепляется взглядом за кусты, грязно выругавшись, он несётся к ним.       Кацу руками раздвигает ветки. Взор падает на забор, в котором имеется небольшая дыра, пробирается сквозь кусты и заглядывает в неё. Его тело слишком большое для этой дыры и он туда не пролезет, поэтому высовывает только голову. За стеной никого нет тоже. Только на земле осыпан чёрный пепел, его много и это может говорить лишь о том, что здесь использовалась черная магия, которой, совсем этого не скрывая, в полной мере пользуется только соседнее поселение.       С помощью магии можно перенестись из одного места в другое всего за пару секунд, чем и воспользовались люди Чона.       Сжав кулаки, Хосок плетëтся назад, когда краем глаза замечает поблескивающий металл на пожухлой траве.       Повернув голову, он натыкается взглядом на меч Юнги.       Тот остался совсем без защиты. Один.       Орсон, заметив понурый вид человека, грустно и продолговато скулит, а осмелев, начинает носиться вокруг него и кусать за штанины. Занятый своими мыслями Кацу не обращает на животное внимание. ***       Юнги, насколько сильно бы он не старался, был не в состояние выкинуть чужие слова из головы. Они вновь и вновь заезженной пластиной крутились и каждый раз заставляли возвращаться в тот момент, когда были сказаны.       Чонгук не шутил. Это было понятно точно. Но теперь Мин хотел бы всё-таки выслушать и Хосока. Задать, наконец, волнующий его вопрос и получить вразумительный ответ.       Почему сразу не отвёл меня туда, куда было сказано?       Этот вопрос будет мучить его до тех пор, пока не слетит с его губ. А до этого момента сердце его будет жалобно сжиматься, готовое в эту же секунду разбиться на мелкие осколки и опасть возле ног.       Когда в сознании всплывают чужие карии глаза, Юнги до боли прикусывает дрожащую нижнюю губу, горячие слёзы противно щиплют глаза, готовые вот-вот вырваться наружу вместе с оглушающим воплем боли.       Мин обессиленно падает спиной на мягкий матрас, который легко прогибается под его весом, сжимает в ладони край одеяла до побеления костяшек и притягивает к лицу одну небольшую подушку, с силой прижимает её к лицу и громко надрывно кричит. Подушка приглушает его крик, и он не вылетает дальше комнаты.       Душа тоже пронзительно кричит. Но её, кроме самого Юнги, никто услышит.       Хосок был тем, кто должен был передать его в руки Чонгука. Хосок знал, что должен был сделать, но по какой-то понятной только ему причине забрал парня к себе.       Горькие слёзы боли и предательства так и не пролились из усталых и безжизненных глаз.       Юнги чувствует опустошение. У него такое ощущение, что из него вырвали что-то очень важное и без этого организм не может нормально функционировать. Так же ему кажется, что энергия безбожно быстро вытекает из его тела через какую-то пробоину.       Наконец, налитые свинцом глаза устало закрываются, сегодня Мин посвятит время самобичеванию, а заодно и подумает, что делать дальше.       Ему не на кого рассчитывать, кроме себя. ***       Спасительный сон медленно выпускает его из своих теплых объятий, вернувшееся сознание ещё не успело проснуться полностью, как Мин ощущает легкие касания на своей щеке. Он доверчивым котенком льнет к теплу, его бледную кожу ласкает холодный ветер из всё также открытого окна, тот, не прекращая, легко колышет алый балдахин и доносит запах свежести с улицы.       Проходит целых десять секунд, прежде чем шестерёнки в голове Юнги начинают работать; веки резко распахиваются, а зрачки расширяются в ужасе: над ним навис Чонгук, который плотоядно улыбается и водит костяшками пальцев по впалой щеке. Под его телом Юнги подтягивается к спинке кровати, всем естеством желая оказаться подальше от ненавистного человека, но тот хватает его правой рукой за талию, придавливает и не дает сдвинуться с места.       — Котёнок, с добрым утром, не будем брать во внимание, что сейчас уже обед, —ласковым голосом шепчет Чон, аккуратно перебирая чужие жесткие волосы, заправляет прядь волос за ухо. Ладонью он оглаживает тонкую талию, не сводит взгляда темно-карих глаз с бледного лица, которое от удушающего страха побледнело ещё больше. Последнее, чего он хотел, так это оказаться в одной постели с пугающим его человеком.       Юнги смотрит в чужие глаза запуганным котенком, которого окружили дворовые собаки, последний раз дергается, не теряя надежды обрести нужную ему свободу и резко замирает, даже, возможно, перестав дышать, когда в глазах напротив мелькает злоба, а рука на талии сжимается сильнее: синяки не останутся, но неприятные ощущения будут сопровождать его ещё долгое время, Мин даже не сомневается в этом.       — Какой пугливый. Юнги, ты должен понимать, что я не сделаю тебе плохо, мне будет во много раз больнее, если я позволю это себе, — говорит мягко. Чонгук наклоняется ближе, проводит холодным кончиком носа по чужой ушной раковине, по контрасту жарко выдыхает в него, опускается ниже и оставляет поцелуй-бабочку на тонкой шее.       — Ты уже делаешь, — совсем тихо возникает Мин, всё же опасается чужой реакции, он даже дышит через раз, боясь чужого гнева, хотя этот человек ещё не сделал ему ничего такого, из-за чего его можно было бы шугаться как огня, скорее всего, он просто вызывает леденящий душу страх.       — Ты даже понятия не имеешь, как плохо я могу сделать, — хрипло отвечает. Юнги чувствует на своих выпирающих ключицах болезненный укус, но не дергается; надеется, что Чон поймет, что тело под ним перестало оказывать сопротивление, и у него пропадёт всякий интерес.       Но интерес, по какой-то неизвестной Мину причине, всё никак не пропадает. Чонгук только сильнее распаляется, жадно всасывает восковую кожу на ключицах, ловким движением пальцев растëгивает пуговицы на белой рубашке Мина, опускается поцелуями и болючими укусами на грудь, что часто вздымается. Но не от возбуждения, нет, от страха. Юнги крепко зажмуривает веки, плотно стискивает губы и весь сжимается.       Ему неприятны эти прикосновения, но, как иронично, его никто слушать и не собирается, как всегда, впрочем.       — Пожалуйста, не надо, — жалобно молит Юнги. — Отпусти, я не хочу, — худые руки со всей имеющейся в них силой упираются в крепкую мужскую грудь, только на хилые сопротивления никто не обращает должного внимания, наоборот он ощущает, как его грудь постепенно обнажается, пуговки одна за другой выпутываются из петель.       — Мне неприятно, пожалуйста, — Юнги не сдерживается и громко кричит. Глубоко вдыхает и отталкивает от себя Чона, который сначала опешил от неожиданности, но тут же вернулся в своё обычное состояние.       Юнги окатили безразличным взглядом.       Парень отползает к изголовью кровати, притягивая к себе одеяло.       — Юнги, — угрожающе рычит мужчина, — я просил тебя не делать глупостей. Ты так хочешь, чтобы было больно? — Юнги видит, что Чон находится на грани. Холодная ярость вот-вот охватит его разум.       — А я просил остановиться, — с толикой страха в голосе парирует Мин. Его голос пробивает дрожь. В черные омуты он уже не смотрит, не хочет видеть в них всепоглощающую ярость, что непременно утащит и его. В глазах напротив нельзя увидеть тепло, только холод, что морозит душу.       — Ты должен принять меня и подчиниться мне, как и раньше, давай же, котенок, ползи ко мне, — мужчина раскидывает руки в стороны, ожидая, что Мин послушается и в здравом сознании приползет к нему в руки.       Юнги понятия не имеет, о каком «раньше» идёт речь, но с места не двигается. Он даже мысли не допускает о том, чтобы самовольно сдаться в руки хищнику, возможно, это и глупо, но Мину настолько страшно, что голова отказывается здраво мыслить; ладошки, что крепко стискивают одеяло, сильно потеют; сердце, что, оказывается, исправно функционирует, стучится в бешеном темпе, в любую секунду готовое пробить ребра и опасть осколками к ногам.       Как и ожидалось, Чонгук быстро теряет всякое терпение. Одеяло, что было единственной защитой у Мина, отлетает в угол — с такой силой его швырнул взбешенный мужчина.       У Юнги из горла вылетает испуганный вскрик, когда его грубо подтягивают за лодыжки ближе. Чон легким движением задирает рубашку до груди, тянет к себе на колени худые бедра, верхняя часть тела Мина остаётся на черных помятых простынях. Нижнего белья, как оказалось, на теле Юнги нет. Он полностью обнажен перед мужчиной. Парень пытается свести широко раздвинутые ноги вместе, но Чонгук слишком крепко держит его за тощие лодыжки.       — Нет, прошу, нет, — Мин прикрывает пах ладонью, слезы предсказуемо брызгают из его глаз. Взглядом он уставился в потолок.       Юнги, пересиливая себя, заглядывает в лицо напротив: скулы Чонгука сильно напряжены, губы сжаты в тонкую полоску, глаза заволокла поволока похоти, возбуждения и необузданного желания. До Чонгука сейчас нельзя будет достучаться, он просто сейчас не здесь, он где-то далеко в себе.       — Совершенство. Только для меня, — парень вновь крепко жмурит глаза. У него просто не хватит сил смотреть в обезумевшее лицо, в черные зрачки, что обнажают душу. Юнги не может больше сдерживаться, горло надрывается от громких рыданий, исходящих глубоко из груди.       Кажется, это кричит сердце.       Сильные руки оглаживают худые бедра, поднимаются выше, обхватывают талию, а следом тело Мина отрывается от простыней. Спину неприятно обдает холодом. Чонгук усаживает Юнги сверху на свои каменные бедра. Тряпичное тело прижимают ближе. Мужчина укладывает его себе на грудь, принимаясь нервными движениями поглаживать его по голове и трясущейся спине.       — Никогда тебе больше не сделаю больно, никогда, — словно в бреду шепчет мужчина, не понимая, что уже успешно не сдержал своё обещание, а доказательствами является обессиленное тело Мина. Тот, прижатый к чужой быстро вздымающейся груди, низко опускает голову, больше не кричит, молча глотает слёзы и всхлипы. Его вновь настигло опустошение. Из-за борьбы силы иссякли. В таком состоянии Чонгук мог бы сделать с ним всё, что только в голову придёт. Но тот не спешит продолжать то, что начал. Кажется, здравый рассудок вернулся к нему.       Совершенно неожиданно Мин замирает. Даже перестаёт делать вдохи. Только сейчас до него дошло полное осознание происходящего. С монстром под боком ему придётся прожить всю жизнь. Не желает, а поэтому всё же глубоко вдыхает и наполняет лёгкие воздухом, чтобы следом разразиться новой порцией слез.       Чонгук наклоняет голову и начинает нежно целовать несопротивляющееся тело. Его губы прислоняются сначала к виску, потом лбу, по которому катятся солёные капельки пота. Не брезгует. Поднимает руку и осторожно убирает выбившуюся прядь осветленных волос за покрасневшее ухо.       Спустя время всë, на что хватает Юнги — это устало и сонно моргать; его пушистые ресницы слиплись, холодят кожу на впалых щеках дорожки горьких слёз.       Сейчас Чонгук в себе. Он смог противостоять тьме, которая время от времени поглощает его сознание. Он всё осознаёт, понимает, что до тех пор, пока Юнги примет его, пройдет много времени.       Дни.       Месяца.       Года.       Но отпускать его никто не намерен. Нет. Только не снова.       То, что однажды Мин сможет вновь уйти он него, заставляет сильное тело вздрогнуть. Мужчина ласково касается затылка Мина, вплетает пальцы ему в волосы и круговыми движениями поглаживает кожу головы. Постепенно дыхание Мина выравнивается, следом тихое сопение доносится до ушей Чона.       Никогда не признается парню в том, что нагло пользуется своими способностями мага и умело вводит Мина в сон.       Даже после того, как Юнги уснул, Чонгук не спешит уходить: он долгое время вместе с ним сидит на кровати, не переставая поглаживать чужую хрупкую спину и голову. Изредка склоняется и оставляет поцелуи на тонкой шее, бледной щеке, выпирающих ключицах и плечах. Его пустой взгляд направлен в белую стену за спиной Мина.       Теперь он рядом.       Всегда будет.