Последняя надежда человечества

Передавая все ещё обессиленную Хисторию в руки уже успевшего спешиться и подошедшего к его кобыле Жану, Леви тихо чертыхнулся, заметив, что из дверей замка к ним навстречу вышло несколько человек. Даже тусклого света луны было достаточно, чтобы разглядеть их и выругаться погромче. Опираясь на толстую длинную трость, к ним приближался командор, неуклюже хромая и пошатываясь, но стараясь добраться до них как можно быстрее. За ним бежал Йегер, что-то выкрикивая и попутно пытаясь сбросить со своих плеч руки цеплявшейся за него Микасы. Тоже обратив на них внимание, Ханджи быстро скомандовала Жану отнести Хисторию в замок, а Райнеру и Конни — позаботиться о лошадях. Сама она широким шагом направилась навстречу Эрвину, жестами показывая, что операция прошла успешно. Не получивший никаких распоряжений на свой счёт Леви последовал за ней, не отводя напряжённого взгляда от внезапно остановившегося Эрена. Тот буквально замер, провожая расширившимися глазами высокую крупную фигуру Кирштайна с хрупкой бледной ношей на руках. — Что вы с ней сделали? Что вы сотворили с Хисторией?! — внезапно очнувшись, заорал Йегер на весь двор и, с силой оттолкнув пытавшуюся удержать его Микасу, бросился на командующего. Встретив устремленной вперёд скулой резкий удар маленькой сильной ноги, он упал на спину, почувствовав, как его приподнимают за волосы и несколькими ударами острого колена в солнечное сплетение лишают возможности сделать вдох. — Аккерман, твою мать, найди в себе хоть каплю гордости, — пригвоздив холодным взглядом к земле вскинувшуюся было Микасу, сквозь зубы прошипел Леви, хватая скорчившегося Эрена за шиворот и волоча его за собой по земле, пружинистым шагом направляясь в замок. С ноги распахнув дверь в свою комнату, капрал швырнул на холодный каменный пол сжавшегося в комок и судорожно всхлипывающего Йегера. Со вздохом опустившись на край своей заправленной чистой постели, Леви закатил глаза, услышав, как мальчишка захлебывается рыданиями. Излишняя эмоциональность Эрена всегда выводила капрала из себя. Он не выносил вида чужих слез, и сам не плакал никогда, даже в голодном одиночестве своего сиротского детства в Подземном городе. Но сейчас Леви сделал над собой усилие и, подождав, пока Йегер не затихнет, начал разговор спокойным сдержанным тоном. — Что, Эрен, соскучился по тюремной камере? Нападать со спины на своего командира, нарушая все правила приличия и, в конце концов, устав — не самое правильное поведение, тебе не кажется? — И вы будете говорить мне о том, что правильно, а что нет? — мигом ощетинился Йегер, — Ответьте мне, что вы сделали с Хисторией? — Ты так упрямо повторяешь этот вопрос, будто действительно не знаешь на него ответ, — устало проговорил Леви, — Хистория получила силу титана. — Какого черта? Кем командор себя возомнил, что посмел обречь королеву на верную смерть всего через жалких тринадцать лет? — дрожащим от ярости голосом зашипел Эрен. Он звучал шокировано и взбешенно, но в глубине его заплаканных зелёных глаз таилась тихая обреченность. — Серьёзно, рядовой? Кем себя возомнил командующий? Может, единственным человеком, который знает, что делать, и берет на себя ответственность за всех нас? Давай лучше я спрошу тебя, кем себя считаешь ты. Хотя, к чему впустую тратить время — я отвечу за тебя. Ты же у нас обладатель силы Атакующего титана и титана-прародителя. Мальчик, на глазах которого сожрали его собственную мать. И, в твоём представлении, это даёт тебе право считать себя Мессией, нарушать приказы и игнорировать авторитеты. Это заставляет тебя сходить с ума от свалившейся на тебя неподъемной ноши Спасителя Человечества и лезть на стену от чувства вины, потому что ты все равно не можешь никого уберечь — попросту не знаешь как. Так вот, что я тебе скажу, Эрен. Ты слишком дохуя о себе думаешь. Открой ты уже наконец свои глаза и пойми, что произошедшее с тобой не исключительно. Я не отрицаю, что тебе пришлось многое пережить и наш мир был к тебе очень жесток. Но обернись вокруг и скажи, к кому он был милосерден. Ты считаешь обретение Хисторией силы титана бесчеловечным и неправомерным решением командующего, но, черт возьми, Йегер, кому как ни тебе знать, что это было необходимостью. Если мы не обретём контроль над Дрожью земли, Парадиз ничто не спасёт. — Командор Смит хочет, чтобы я использовал Дрожь земли? — пересохшими губами спросил Эрен, вжимаясь в стену и с лихорадочным блеском в глазах глядя на Леви. — Да ты блять за кого его принимаешь, за наглухо отбитого фанатика, готового ради выживания сотни тысяч эльдийцев уничтожить весь огромный, неизвестный нам мир? Ты как это себе представляешь — безжалостная поступь коллосов обратит в прах миллионы невинных людей — мужчин, женщин, стариков и детей, а жители Парадиза будут наслаждаться абсолютной свободой на этом пепелище? — предположение Йегера на минуту вывело капрала из себя, но он вновь взял себя в руки, — Разумеется, нет, Господи. Все, что нам нужно — это лишь иметь под рукой это смертоносное оружие, неприменение которого станет гарантом нашего выживания. Да, для этого жизнь Хистории пришлось сократить до тринадцати лет, но такие ли они жалкие, как ты сказал? Вспомни, в руинах Сигансины ты проклинал меня за то, что инъекция не спасла Арлерта. То есть, продлить его жизнь на столь короткий и незначительный срок не казалось тебе тогда такой уж бессмыслицей? — Это другое, — сжав кулаки, откликнулся Эрен, — Армин умирал. А с силой титана мог бы жить. Жизни Хистории же ничего не угрожало. К тому же, — вспыхнув до кончиков ушей, промямлил он, — обращать её в титана сейчас было опасно. А что, если она была… — Она не была, — резко прервал его Леви, с досадой чувствуя, как на его щеках выступили алые пятна, — Ханджи убедилась в этом заранее. И ты ошибаешься, если считаешь, что жизнь королевы не была в опасности. Каждый житель Парадиза нынче может быть уничтожен в любой момент, как только враги решат напасть на нас. И поверь мне, это произошло бы гораздо раньше, чем через ебаных тринадцать лет. — И что мы будем делать дальше? — беспомощно спросил Эрен, доверчиво вглядываясь во вновь ставшее непроницаемым лицо капрала. — Все, что прикажет командующий. Главное — помни, кто ты и почему на самом деле ты здесь. Обретение тобой силы титана было, по сути, случайностью — отец не спрашивал тебя, прежде чем обратить. Будь у тебя выбор, ты мог бы принять другое решение и был бы обязан отвечать за него сам. Но единственным твоим личным, свободным выбором было вступление в Разведкорпус. Посвятить свое сердце и полностью отдать свою жизнь и судьбу в руки нашего командующего тебя никто не заставлял, ведь верно? Это именно то, чего ты хотел с самого детства. Так будь так добр, рядовой Йегер, исполняй свой долг и не выебывайся. Не тебе искать выход из нашей нынешней ситуации и не твоя вина, если всех нас в итоге накроет пиздой. — Спасибо, капрал Леви, — тихо проговорил Эрен, выпрямляясь и прикладывая кулак к своей груди. — Тц! — закатил глаза капрал, и добавил, кивком указывая на дверь, — Не будь долбоебом. И отпусти уже Микасу, раз все равно… — он не договорил, но по его тону Йегер понял, что ему пора, и поспешно шмыгнул за дверь. На следующий день Атакующий титан и Женская особь, держась за руки, стояли под чистым голубым небом прямо на стене Мария. Внизу, по ту сторону стены, сотня девиантов, прежде бесцельно ошивающихся у закрытых ворот, выстроилась в одну длинную ровную шеренгу и стояла не шелохнувшись, запрокинув голову в ожидании следующего приказа. Над высокой стеной на километры вперёд разносились восторженные вопли Ханджи, а Леви не сводил восхищенных глаз с усталого бледного лица Эрвина, на котором впервые за долгие годы сияла широкая открытая улыбка.

* * *

За эти пять лет, что между Леви и Эрвином длилась сексуальная связь, бывало всякое. Их близость могла быть окрашена в самые противоречивые оттенки, ощущалась каждый раз по-иному и служила разным целям. Зачастую это был способ отвлечься, забыться и утешиться. Временами секс был кратчайшим путем к разрядке и снятию напряжения, а иногда, напротив, больше походил на яростный спор и непримиримую борьбу. Случалось и такое, что близость давала им ощущение тепла, нежности и поддержки, хотя Леви и откровенно бесили любые проявления ласки. Но такого, как в эту ночь, уж точно не было ни разу. Эрвин никогда прежде не был столь несдержан, открыт и многословен. Его речи смущали, прикосновения обжигали, поцелуи обезоруживали. Если бы Леви знал, что эта ночь будет такой, ни за что в жизни не согласился бы на звучавшее обыденным приглашение командора остаться. Он словно оказался в ловушке этого пылающего жаром сильного тела, этих влажных жадных губ, этих непередаваемых ощущений. По бесконечно долгой, страстной, тягуче-медленной прелюдии он уже мог бы догадаться, что ситуация выходит из-под контроля, но слишком сильно было возбуждение и желание ощутить Эрвина внутри себя. Поэтому, оказавшись наконец сидящим верхом на смуглых бёдрах командора, обхватив его торс ногами, вцепившись короткими ногтями в его шею и плечи, Леви полностью утратил бдительность. Растворяясь в сладкой волнующей боли от медленно проникающего в него возбужденного члена Эрвина, он сосредоточился на всепоглощающем ощущении наполненности и пульсирующего нарастающего жара. Но, начав двигаться в такт командору, он вдруг поймал на себе пристальный ненасытный взгляд, а затем услышал хриплый низкий шёпот, от которого разум капрала на время помутился. За всю свою жизнь он слышал о себе многое. В основном, характеристику ему давали не лестную, хотя на эпитеты определённо не скупились. Но от тех бесстыдных слов, что нашептывал сейчас ему на ухо Эрвин, по всему телу Леви пробегала крупная дрожь, а от смущения становилось уже физически больно. Под мощные резкие толчки бёдер командора с его губ срывались удивительно нежные, похотливые и откровенные безумства, он в мельчайших подробностях расписывал, как прекрасен каждый сантиметр тела опешившего и растерявшегося от такого напора Леви, какие глубокие животные желания капрал пробуждал в душе командующего, как жгуче и нестерпимо Эрвин жаждал им обладать. — Эрвин, блять, заткнись! — сдавленно простонал Леви, наконец найдя в себе силы словами выразить кипящее в нем возмущение, но командор не разжимал своих удушающих объятий, не замедлял усиливающихся глубоких толчков и, что самое страшное, не останавливал поток опьяняюще ласковых искренних слов. Решив, в конце концов, что лишь заняв этот горячий рот поцелуем, можно заставить его умолкнуть, Леви изо всех сил впился в приоткрытые губы Эрвина. Тот ответил жадно и властно, проникая языком в рот капралу, хрипя и постанывая так, что звуки гулким эхом разносились в голове Леви. Чувствуя, что охватившее все его тело удовольствие бешено нарастает и становится нестерпимым, капрал спешно скользнул рукой к своему дрожащему от нетерпения члену и, с силой обхватив его горячей ладонью, задвигался на командоре быстрее и резче, жмурясь и мотая головой из стороны в сторону, пока обжигающее семя не выплеснулось на напряжённый живот Эрвина, а сам Леви не потерял связь с реальностью, обессиленно упав на плечо командора с протяжным глубоким стоном. Спустя неопределённое количество времени Леви привело в себя судорожное объятие, грозившее ему переломом рёбер, и звон в ушах от того, как оглушительно громко выкрикнул командующий его имя. Почувствовав, как из него начинает вытекать горячая сперма, Леви грубо оттолкнул Эрвина, больно ударив в бурно вздымающуюся грудь своим острым кулаком. Резким движением он поднялся со все ещё твёрдого чувствительного члена командора и собирался вскочить с кровати и уйти, но сильные пальцы Эрвина крепко ухватили его за плечо, вынуждая остаться в постели. Леви не стал вырываться и остался сидеть на мокрой смятой простыне, дрожа от ярости при мысли о том, как его наебал чёртов Эрвин, сделав вид, что хочет просто потрахаться, а сам против воли Леви занялся с ним любовью. Когда последние слова прозвучали в его голове, капрал резко обернулся и злобно впился испуганными глазами в лицо Эрвина. — Какого хуя, Смит? Что ты творишь? — ядовито прошипел он, запоздало понимая, что совершил ошибку, взглянув сейчас в это лицо. Перед ним предстал такой Эрвин, каким он не видел его никогда. Таким беззащитным, бесхитростным, обнаженным и честным Леви его и вообразить не мог. Командор тихо лежал на влажной подушке, его волосы растрепались, чёлка трогательно и неловко спадала на глаза. На лбу и в уголках глаз были отчётливо видны морщины, о существовании которых капрал прежде и не догадывался. Они выдавали не только возраст командующего, уже давно распрощавшегося со своей юностью, но и были очевидными следами всей той боли, что выпала на его долю. Покрасневшие и опухшие от поцелуев губы Эрвина слегка дрожали, но он даже не пытался скрыть это, закусив губу или плотно сомкнув рот. Самым же красноречивым и ужасающе уязвимым был его взгляд — командор смотрел прямо в лицо Леви, взгляд был полон нежности, выражал страдание и мольбу, а в ясных голубых глазах стояли слезы. Капрал невольно отпрянул при виде настолько глубокой откровенности, ему стало так страшно, как не было даже на пороге смерти, где он оказывался не раз. — Леви, — очень тихим голосом произнёс Эрвин, отчего капралу отчаянно захотелось зажмуриться и закрыть уши ладонями, — Я люблю тебя. — Боже, какого… — вырвалось из сжавшейся груди Леви, у которого от этих слов перехватило дыхание, как от сильнейшего удара, — Зачем, Эрвин, Господи? — Потому что это может быть мой последний шанс сказать тебе эти слова, — просто и честно ответил тот, — Завтра ты уйдёшь за стены, и, возможно, оставишь меня навсегда. Хотя бы сейчас я не хочу больше притворяться и прятаться. Мне нужно, чтобы эти слова остались с тобой, когда меня не будет рядом. И единственное моё желание теперь — чтобы и у меня остались на память о тебе такие слова. — Я не могу так, Эрвин, — задыхаясь, выдавил из себя Леви, не находящий себе места под этим до предела откровенным взглядом, — Я не могу понять, зачем, зачем слова? Я говорю тебе это изо дня в день последние пять лет — своими глазами, своими руками, своим телом, своими поступками, в конце концов. Разве самозабвенного исполнения каждого твоего приказа мало? Разве недостаточно готовности умереть за тебя? Почему ты заставляешь меня произнести эти три чёртовых слова? — Прости, ты можешь не говорить, я не хотел так терзать тебя, — едва слышно прошептал Эрвин, разжимая пальцы бессильно упавшей на кровать руки и отворачивая искаженное болью лицо. Но Леви тут же осторожно коснулся кончиками пальцев его подбородка в мягкой просьбе посмотреть на него снова. Эрвин послушно поднял взгляд, сквозивший отчаянной надеждой. — Я люблю тебя, Эрвин, — на удивление легко и спокойно произнёс Леви и, сам не зная отчего, тихонько улыбнулся, — Я люблю тебя, и я оставляю тебе эти слова лишь на очень короткое время. Потому что я обязательно вернусь, слышишь? Вернусь и вышибу из тебя все это сентиментальное дерьмо, сукин ты сын. — Ты только правда вернись, Леви, ладно? Это приказ, — с благодарной улыбкой выдохнул Эрвин, хотя беспокойство в его глазах никуда не исчезло. — Да куда я денусь, ты ж без меня и жопу подтереть не сможешь, — в попытке успокоить командора, хохотнул капрал, — Ладно, засыпай давай, я в душевую. Обкончал меня всего, блять, опять. Сколько раз просил… — с недовольным ворчанием Леви поднялся с постели. Когда он вернулся в спальню командора, Эрвин уже тихо спал. Капрал осторожно присел на краешек кровати и пригладил растрепавшуюся светлую чёлку. Леви улыбался и молча смотрел на лицо Эрвина, а в голове его звучало бесконечное: «Люблю. Люблю. Люблю».

* * *

Командующий вернулся в свой холодный тёмный кабинет и с тихим вздохом опустился в кресло. Опираясь локтем на непривычно пустой рабочий стол, он устало закрыл глаза и перед его внутренним взором вновь предстали спины трех удаляющихся титанов. Решение уже было принято, и Эрвину не оставалось ничего другого, кроме как сидеть и ждать результатов. Настолько рискованных экспедиций, ещё и возглавляемых не лично им, прежде Смиту планировать не приходилось. Он невольно скривился при мысли о том, что проклятое «прежде» вспоминать не следовало — весь имевшийся у него опыт и формировавшееся годами мировоззрение в один миг потонули в шелесте страниц дневников доктора Йегера. Последние полгода Эрвин чувствовал себя годовалым младенцем, делающим в этом огромном неизведанном мире свои первые неловкие шаги. С той только разницей, что каждый неверный шаг и последовавшее бы за ним падение грозило не разбитой коленкой, а гибелью человечества, то есть, Парадиза. Эрвин опять одернул себя, досадуя, что так до сих пор и не привык, что защищает не человечество, а эльдийцев, и что мир не ограничивается их островом, а за его пределами живут миллионы других людей. Привычным движением он в тысячный раз открыл папку с планом начавшейся сегодня операции, пробегая глазами строки и карты, которые знал наизусть. Последние три месяца эта чёртова папка была его Библией, на которую он молился днями и ночами напролёт. Когда пальцы коснулись слегка помятых и местами заляпанных страниц, в голове автоматически начал прокручиваться вымученный Эрвином план, полностью державшийся на доверии к Райнеру и Эрену — очень хрупкой и неустойчивой основе. Доверять Брауну было сложно, но делать это неизбежно приходилось — именно из его информации о том, что раз в месяц к берегам Парадиза пристаёт корабль из Марли, доставляя провинившихся эльдийцев в рай, родилась идея текущей операции. Захватив корабль марлийцев, Эльдия решала сразу две свои основные задачи — получала крупную партию инъекций, необходимых для сохранения имевшихся у неё титанов, и способ связи с внешним миром в виде готового судна и умевшей управлять им команды. Поэтому Эрвин незамедлительно приступил к подготовке. План состоял в том, что Эрен, Хистория и Райнер отправятся к краю острова, сдерживая девиантов силой Прародителя и служа средством транспортировки небольшого отряда разведчиков. В принципе, захватить корабль и притащить его за стены титаны могли и без помощи людей, но об этом по понятной причине не могло быть и речи. Командование экспедицией было возложено на Ханджи, поскольку Эрвин все ещё не оправился от полученных в Сигансине ран — ноги плохо слушались, передвигаться он мог лишь с тростью и объективно был слишком медлительным. Вместе с Зоэ за стену отправились Леви, Конни, Саша и двадцать новобранцев — треть всего Разведкорпуса. Люди были необходимы для того, чтобы обезоружить и взять в плен прибывших марлийцев, а также служили подстраховкой на случай, если что-то пойдёт не так. Очень слабой и практически бесполезной подстраховкой, честно признался самому себе командор. Провизией, оружием и необходимыми материалами для создания временной базы разведчики были обеспечены. Благо, главнокомандующий в очередной раз не стал оспаривать рискованный план Эрвина и оказал им всестороннюю поддержку. Смит понимал, что Закклай попросту не знал, что ещё делать в сложившейся ситуации и возлагал всю ответственность на него. Особенно сейчас, когда все было поставлено на кон и риски были невероятно высоки. Если Райнер решит их предать и сбежать назад, в Марли, если Эрен потеряет контроль над титанами или решит воплотить в жизнь какой-нибудь свой личный план — все будет кончено и эльдийцы будут обречены на истребление. Прокручивая в голове в очередной раз все те же тяжёлые мысли, Эрвин медленно встал из-за стола и приковылял к окну. Во дворе новоиспеченные командиры отрядов Кирштайн и Аккерман раздавали указания своим новобранцам. Командор вновь вспомнил события недельной давности, когда, получив новые должности вместе со Спрингером и Блаус, Жан и Микаса услышали, что останутся в штабе вместе с командором. Никогда прежде Аккерман настолько не теряла контроль, Смиту в серьёз подумалось, что девушка немедленно подаст в отставку, и разведка потеряет лучшего бойца. После Леви, конечно, — с нежностью поправил себя Эрвин. Однако, уже на следующее утро после назначения Микаса с тихим стуком вошла в его кабинет и извинилась за свое поведение, выражая готовность выполнить приказ. Вид у неё, правда, был ужасно измученный. Наверняка, той ночью у неё был тяжёлый разговор с Эреном, о подробностях которого Смит мог только догадываться. Сейчас Аккерман держалась хорошо, в том, что она справится с новыми обязанностями, командор не сомневался. Он внимательно посмотрел на то, как стоявший в нескольких шагах от неё Кирштайн вдруг обратился к девушке и потянулся рукой к её плечу, но она отстранилась, бессознательно коснувшись рукой повязанного на её шее шарфа. Командующий смущённо отвернулся, почувствовав себя так, будто стал невольным свидетелем интимного момента, будто буквально копался в белье подчиненных. Отойдя от окна и прислонившись спиной к стене, Эрвин отчётливо осознал, насколько ему некуда себя девать. И это при том, что ожидание едва успело начаться, а конца ему и вовсе не было видно — сроки операции были крайне нечеткими — от двух недель до двух месяцев. Поэтому командор сделал над собой усилие и вернулся за рабочий стол, в попытке избавиться от тоскливых мыслей, заняв себя бумажной работой. Время тянулось мучительно, медленно, невыносимо. Ничто не могло отвлечь томящегося командора от засевших в его мозгу мыслей об исходе операции и о возвращении разведчиков. Когда минуло два месяца, его тревога перешла все мыслимые и немыслимые границы, подобно бурной реке, вышла из берегов и затопила все его сознание. Получая письма главнокомандующего с требованиями отчитаться о ходе операции, встречая в глазах новобранцев немой вопрос каждое утро на построении, слыша время от времени, проходя мимо офицерских спален, рыдания Микасы и сбивчивый утешающий шёпот Жана, он каждый раз сдерживался из последних сил, чтобы не совершить какую-нибудь глупость. Каждую ночь ему снилось, как он вскакивает на своего белого жеребца и мчится за стены, ведя за собой остатки Разведкорпуса. Каждую ночь до тех пор, пока он не перестал спать. Бессонница казалась временами даже спасительной — от неё мутнело в голове, и порой казалось, что он смотрит на построении не на новобранцев, а на Майка, Ханджи, Леви с его отрядом, весь 104й отряд, в котором Райнер и Бертольд не были диверсантами, а Армин после построения, в столовой, смеялся, обнимая за плечи Эрена и Микасу. Иногда, находясь в своём кабинете он отчётливо видел, что на его диване спит, поленившись одеться после их близости, накрытый пледом обнажённый Леви. Тогда Эрвин пытался встать и подойти к капралу, мягко коснувшись ладонью его впалой бледной щеки, но стоило двинуться с места, и видение исчезало. Наконец, одним пасмурным серым днем, когда командор сидел в своём кресле и пытался вникнуть в суть письма, пришедшего из штаба главнокомандующего, в его дверь без стука ворвался перепуганный рекрут и объявил, что к воротам приближается Бронированный титан. Вскочив с места и рванувшись к выходу так быстро, как только мог, Эрвин чувствовал, как бешено колотится сердце, уже не в груди, а где-то ближе к горлу. Когда он оказался во дворе замка, в воротах показалась массивная фигура Бронированного, представлявшая из себя жалкое зрелище — большая часть его тела уже не была покрыта бронёй, куски которой явно вырывали с мясом. Его ноги были испещрены многочисленными укусами и покрыты кровоточащими ранами. Сомнений быть не могло — на него напали девианты. Ни Женской особи, ни Атакующего титана поблизости видно не было. Как и корабля, как и кого-либо из разведчиков. При виде Эрвина, титан рухнул на землю, выставив вперёд сжатую в кулак ладонь. Когда он разжал пальцы, внутри оказалась Ханджи, смотрящая перед собой невидящим взглядом и прижимающая к груди маленькое хрупкое тело, завернутое в плащ разведчика. — Когда корабль пришёл, Эрен и Хистория сбежали, девианты набросились на нас, все разведчики погибли. Райнер едва донёс нас назад… — бесцветным голосом сбивчиво проговорила она и, разжимая руки, протянула Эрвину окровавленное бледное тело, — Это был взрыв грозового копья. Он ещё был жив и почти дотянул до стены. Все звал тебя и просил прощения, что не выполнил приказ. А ещё… ещё повторял, что любит, — Ханджи зажмурилась и разрыдалась, а на оглушенного командора уставился немигающий пустой взгляд лежащего на её руках Леви. Не говоря ни слова, Эрвин твердым шагом подошел к горячей ладони титана и, одним уверенным движением взяв на руки удивительно легкое тело капрала, развернулся и пошёл к замку. Он больше ничего не видел и не слышал — ни мечущихся в панике новобранцев, ни горестных криков Микасы, ни проклятий Жана, ни сожалений и извинений Райнера, ни слов Ханджи о том, что все кончено. Пройдя бесконечный туманный путь от ворот замка до своего кабинета, Эрвин обессиленно рухнул на пол, едва за его спиной захлопнулась тяжёлая дверь. С трудом разжав затекшие руки, все это время напряженно прижимавшие тело капрала к его груди, он осторожно положил свою ношу на твердый каменный пол, оказавшись стоящим рядом с ним на коленях. Он не мог отвести остекленевшего взгляда от белого, как простыня, лица, правая сторона которого была покрыта глубокими рваными ранами, уже не сочившимися кровью. Единственный уцелевший глаз Леви был все ещё открыт, и Эрвину казалось, что он пристально смотрит на него. Дрожащей рукой проведя по холодному застывшему лицу, командор скользнул к шее, распахнув укрывавший грудь и руки капрала плащ. Он взял его правую руку в свою и с ужасом заметил, что на ней больше нет указательного и среднего пальцев. Прижав к пересохшим губам искалеченную кисть, командор начал едва ощутимо целовать острые костяшки, как делал иногда, ласково будя его на рассвете, когда Леви оставался в его постели, а время подъёма близилось. — Леви, проснись, — прошептал он чуть слышно, как делал это в те далекие моменты. Отчаянно зажмурившись и припав щекой к впалой недвижимой груди, Эрвин весь обратился в слух, силясь расслышать хоть очень слабый, хоть едва различимый стук сердца капрала. Тишина. Не в состоянии её вынести, командор издал сжатым судорогой горлом низкий протяжный звук, прозвучавший похожим на жалостливый скулеж побитой бездомной дворняги. — Леви, пожалуйста… Пожалуйста, пожалуйста, проснись, — беспомощно скулил Эрвин, ползая на полу рядом с телом капрала, беспорядочно касаясь его лица, шеи, плеч, груди и рук то трясущимися пальцами, то искривленными мольбой губами. Внутренне он мигом разжаловался с командующего Разведкой сперва до рядового, а после и вовсе до гражданского, начав стремительно расчеловечиваться и терять всякое самообладание и чувство собственного достоинства, потонувшее в сбивчивом хриплом шёпоте, — Я прошу, умоляю тебя, не бросай меня, не оставляй меня здесь одного, я не смогу, не смогу, не выдержу без тебя. Пожалуйста, родной мой, хороший, любимый, я не могу так, я не понимаю, зачем так… Зачем я есть, если тебя нет. Тебя ведь не может не быть, правда? Так ведь не бывает, Леви! Ты же обещал мне, помнишь, ты обещал, ты же не мог обмануть меня. Ты клялся всегда быть рядом, клялся не отпускать меня, клялся вернуться. Леви, вернись, я прошу, умоляю, заклинаю, требую- вернись! Пожалуйста, мой любимый, пожалуйста, — не понимая и сам, что говорит, Эрвин чувствовал, что не выдерживает, что его разум разрывает осознание настолько страшной потери, что его вот-вот накроет волна яростного, животного, тотального безумия. Упав на грудь Леви и сжимая в кулаках его мокрую от крови рубашку, он напрягся всем телом и запрокинул голову, ожидая, что издаст оглушительный звериный вопль, разразится бурным потоком проклятий или даже зарычит, как раненый хищник. Но вместо этого с ним случилось то, чего не бывало никогда, разве что в глубоком детстве — по его щекам одна за другой покатались крупные, горячие, солёные слезы. Он зарыдал безутешно, горько и отчаянно, совсем как маленький ребёнок. Ничего больше не имело значения, ничего больше не существовало — ни окончательно потерянного Разведкорпуса, ни закончившегося полным провалом плана, ни погибших и брошенных подчиненных, ни целого народа, обреченного на уничтожение. Не было больше никакого командора Смита, был только одинокий, маленький, беспомощный мальчик Эрвин, у которого в этой жизни ни осталось никого и ничего. И сейчас он лежал на полу в начавшемся кружиться вокруг него кабинете, полностью утратив единственную в своей жизни точку опоры, ощущая, как стены начинают дрожать, видя, как со стола и из книжного шкафа с грохотом падают папки, бумаги, книги, слыша в ушах странный и страшный гул и замечая, как темнеет в комнате. Испуганно глянув в окно, он увидел, как прежде пустое светлое небо заслоняют гигантские тела колоссальных титанов и понял, что Эрен пробудил Дрожь земли. Чувствуя приближение неумолимых безжалостных шагов, Эрвин изо всех сил вцепился в тело Леви, силясь закрыть его собой и уже ощущая, как ему на плечи падают булыжники с начавшего разрушаться потолка. Почему-то спрятать за своей спиной миниатюрное хрупкое тело не получалось, плечи Эрвина стали по-детски узкими, руки маленькими и слабыми. Не понимая, что происходит, он отчаянно взглянул в мёртвое лицо Леви, и его синие губы, разжавшись, проговорили «Командор! Командор! Командор!» — Командор, проснитесь! Ради бога, вставайте, экспедиция возвращается, — повторял взволнованный рекрут, тряся задремавшего в кресле Эрвина за плечо. Бросив взгляд на лицо Смита, мальчишка страшно смутился, и услышав, что его поняли и чтоб тот сообщил новость командирам отрядов, с облегчённым вздохом выбежал из кабинета. Встряхнув потяжелевшей головой, Эрвин с трудом поднялся на ноги и подошёл к висевшему на стене зеркалу. Он ахнул, увидев в нем свое испуганное бледное лицо, мокрое от слез.