Песни русалов Атлантиды

Лето 1607 года, Атлантическое побережье Франции Капитан Марлон Дюваль оказался настоящим чудовищем! Если бы юный Огюст Пьер Мишель Робийяр, герцог де Бержентье-Лашэр, знал, что его путешествие в Новый Свет не станет таким приятным, как он думал, юноша так быстро не поддался бы на уговоры дяди. И уж точно обошёл стороной «Золотую Русалку»! Став наследником обширных земель в Нормандии и обладателем титула после трагической и весьма загадочной смерти отца, светловолосый юноша начал блистать на балах в Париже. Едва вырвавшись из монастыря, где он воспитывался и обучался монахами-францисканцами, он с головой нырнул в светскую жизнь. Да так, что его дяде пришлось лично вытаскивать юного развратника из показной роскоши двора Генриха IV, а потом, проведя воспитательную беседу, впопыхах отправлять в Сан-Пьер и Микелон. — Ох и тоска же за океаном… — надул губы Огюст, подумав о заморских колониях Короны. — Зато не будет столько соблазнов, — пробурчал в ответ дядя. — Тем более, что жить будешь в монастыре. — Снова с этими занудами, — вздохнул юноша. — Опять вставать на рассвете… — Не губи свою душу, Огюст, — сказал дядя. — Если отдавать только жар своего тела и не делиться огнём души — можно пасть так низко, что так и не познаешь настоящую любовь. — Ну какая любовь? — взмахнул рукой юный герцог. — Что за вздор, дядя! — Неважно, между кем и кем, — лукаво взглянул тот на племянника. — Всем известно, что вы, Ваша светлость, на девиц совсем не смотрите, — намекнул он на предпочтения юноши. Огюст чуть улыбнулся, светлые глаза загорелись. О да! Он предпочитал мужчин: больших, сильных, немного грубоватых, которые брали его быстро, жадно, дерзко. Таким сначала показался и владелец «Золотой Русалки», с которым Огюст договорился о том, что капитан Дюваль доставит герцога в заморскую колонию. — С одним условием, мой юный друг, — зловеще расхохотался здоровенный морской волк. — Я буду навещать вас иногда ночами. — Разумеется! — воскликнул юноша, сам заглядываясь на капитана и радуясь, что хоть путешествие пройдёт нескучно. Ах, если бы он знал, что капитан окажется непрошибаемым, как ворота в Бержентье, а сила его порочного влечения к юному аристократу обернётся для юноши не очень приятными ощущениями. И даже заставит задуматься над словами дяди. В начале пути, пока не достигли Мадейры, Марлон Дюваль дважды навещал Огюста в его каюте. Но ограничивался лишь тем, что навалившись сверху, возил огромным членом по промежности и надрачивал юноше. Затем, чуть прихватив зубами нежную кожу на шее, спускал и, погладив по маленькой заднице, быстро уходил. Тогда же Огюст впервые заметил на поверхности воды в последних лучах севшего в океан солнца четыре тени, будто молодые юноши, которые пели дивными голосами. И пели они Огюсту, протягивали руки, словно звали с собой, обещая гармонию между грешными желаниями тела и чистым светом любви, сулили равновесие во всем, рассказывали о красотах на дне океана. Юношу тогда весьма задело, что один из рыжеволосых красавцев, подплыв совсем близко к галеону, дерзко заглянул в глаза герцога: — Зачем ты, юный глупец, растрачиваешь себя телом, так и не познав огня чувств? — Ах, глупая полурыба! — отмахнулся от него Огюст. — Уж не ты ли признаёшься мне в любви? Русал лишь обиженно фыркнул, нырнул в воду и вернулся в объятия крепких рук братьев. — Если бы ты знал, как далеко в темноту ты можешь зайти, идя лишь за телесными удовольствиями, — ответил один из рыжеволосых юношей, обнимая крепкими руками того дерзкого, что посмел показаться герцогу и высказал ему всё. — Только с огнём чувств можно быть настоящим! — добавил другой, утешая отвергнутого Огюстом русала. — Но мы будем ждать тебя, — пообещал третий. Юноша только повёл тонким плечом в дорогом камзоле и поспешил к ужину. В тот вечер капитан словно с цепи сорвался. Даже искушённый в плотских утехах Огюст был поражён играми, которые Дюваль приготовил для юноши. Герцог впервые задумался, когда владелец «Золотой Русалки» спросил: — Не желаете поиграть с болью, Ваша светлость? — Как боль может доставлять удовольствие? — непонимающе захлопал светлыми глазами Огюст. — Боль бывает разной, мальчик, — Дюваль приблизил лицо с трёхдневной щетиной вплотную к шелковистой щеке юноши. — Боль физическая остаётся шрамами на теле. Но мне было интересно, остаются ли шрамы на душе. — Возможно, — сглотнул Огюст, понимая, что сегодня его ждёт такая игра. Он не ошибся. После ужина капитан со свечой в руке явился в каюту своего пассажира. — Итак, Ваша светлость, — плотоядно облизал губы Дюваль, — готовы к новому? — Конечно, капитан, — смиренно наклонил светловолосую голову юноша, гадая, что же такое ему приготовил этот грубоватый здоровяк. — Вам уже страшно, мой юный воспитуемый? — совсем близко к герцогу подошёл капитан. — Ах, скорее, любопытно, — кокетливо ответил тот. Капитан вжался в стройное тело юноши, на того пахнуло табаком и вином, которое Дюваль пил за ужином, несмотря на пост. — Сегодня, Ваша светлость, вы в моей власти, — он провёл рукой по гибкой спине Огюста. — И будете делать всё, что пожелаю я. — Что вы себе позволяете, капитан! — попытался возмутиться юноша, но ни за что не признался бы, что ему было приятно это грубое прикосновение. Он прикрыл глаза и почувствовал, как наливается силой его член, как зудит в заду. В голове путались мысли. Только кровь стучала желанием нового прикосновения. А если шершавая ладонь нырнёт под рубашку, то… Огюст закусил губу до крови. — По тому, как громко вы задышали, мой мальчик, вам это понравилось, — усмехнулся капитан, запустив под рубашку герцога руку и сжимая его нежный сосок. — Проси́те ещё! — Но это неправильно! — завозмущался герцог. — Это!.. — его крик заглушила грубая кожа на ладони Дюваля, накрывшей нежные губы, а над ухом раздалось: — Неправильно настолько, что вы даже не хотите сопротивляться? Или просить? Юноша охнул и лизнул солёную ладонь. И тут же густо покраснел. «Неправильно! Нехорошо! Грех!» — вдруг пронеслось в голове и сокрушилось густым баритоном Дюваля: — Но так понравилось нашему маленькому развратному герцогу, что он не знает, как быть: продолжать и узнать, что будет дальше, или убежать и всю жизнь гадать, каково это. Капитан довольно грубо схватил опешившего юношу за плечо и толкнул лицом к стене. Тот вскрикнул, оперся руками и инстинктивно оттопырил зад. — А мальчик-то послушный! — довольно хмыкнул Дюваль и отвесил шлепок по маленькой заднице. — Как монахи надрессировали! — ещё шлепок и тихий стон Огюста вызвали вздох удовлетворения. — И часто вас пороли, Ваша светлость? — Только если я не был усерден в учении, — задыхаясь, ответил юноша и ужаснулся тому, что прогибается, подставляет свой зад под ещё один удар. — Хороший мальчик, — сказал капитан, задирая рубашку Огюста к самой шее. Провёл рукой по спине, кивая в ответ на участившееся дыхание герцога. — Капитан, прошу вас… — О, да ты уже умоляешь! — обрадовался Дюваль, резко спустил брюки с юноши, оголив восхитительно белые ягодицы. — Да такие только целовать! — Капитан! — Огюст уже не мог сопротивляться. — Маленькие, белые, нежные, — Дюваль обеими ладонями целиком накрыл ягодицы подрагивающего Огюста. — А внутри горячо и узко, — он покружил пальцем вокруг ещё сжатой дырки. Юноша уже краснел, как девица, обливался холодным по́том, но лишь томно постанывал под этими грешными ласками. — Ох, капитан… Зачем вы так со мной? — Сами согласились, Ваша светлость! Неужели не интересно, что будет дальше? — он от души отвесил звонкий шлепок. На белом заду стали расцветать розы, герцог вздрогнул, прогнулся. В паху заломило. Ноги стали подкашиваться. От желания мысли спутались, хотелось только грубых нежностей капитана. Одновременно Огюст пытался твердить себе, что всё это неправильно. — Жаль, розг нету, — хмыкнул Дюваль. — Но есть кое-что другое. — Он чуть наклонил свечу над раскрасневшейся задницей и с удовольствием смотрел, как воск обжигает нежную кожу. Огюст застонал, выгнулся, сам не знал, что чувствует: удовольствие от обжигающего унижения или муки души. А в паху уже горело, небольшой член стоял, как каменный, яички поджались, в заду всё сводило от неизвестности. Капитан ухватил юношу за шею, повернул к себе красивое лицо аристократа. — Да ты сам себе боль и наказание, мальчик, — он мазнул языком по шее с едва уловимым ароматом парфюма. — Только такой испорченный юноша мог прятать себя настоящего от самого себя! — И довольно грубо прижал Огюста к стене. Юноша выдал тихий стон. Как полуграмотный моряк галеона смог раскусить его? Даже сам Огюст не признавал такого за собой, а капитан Дюваль, выждав момент, застиг врасплох и показал, сколь юноша лжив по отношению к себе! Капитан ещё раз шлёпнул его по заду, насладился пошлым стоном, капнув на задницу ещё несколько капель воска, затем резко развернул к себе лицом, отметив в светлых глазах герцога одновременно похоть и страдание из-за этого, и вжал в плечи. — О, Ваша светлость! Да вам нравится быть маленькой потаскушкой? — Дюваль искренне удивился, как привычно и как умело Огюст расправился с завязками на штанах и как ухватился за вздыбленный член капитана. — Неужели этому тоже учат монахи? — И зловеще расхохотался. По благородному лицу Огюста потекли скупые слёзы, когда он поднял глаза вверх и, получив одобрительный кивок, захватил губами пахнущую солёным морем головку. Так усердно не работала ртом ни одна портовая шлюха. Капитан даже чуть разомлел и, поставив свечу на стол, запустил заскорузлые пальцы в светлые шелковистые волосы. А юноша, стоя на коленях и заведя руки за спину, вылизывал крупное достоинство капитана, нанизывался до самого горла, придерживаемый за волосы рукой Дюваля, и похабно пристанывал. — Достаточно! — капитан оттащил юношу от себя, вздёрнул на ноги и уложил животом на стол. Развёл в стороны пунцовые половинки и довольно хмыкнул: — Розовый шёлк, — провёл пальцами по промежности, заулыбался, почувствовав ответный толчок и услышав тихий стон. Затем извлёк откуда-то флакон с маслом и стал капать так же, как раньше свечой. — Капитан, зачем? — захныкал герцог, прогибаясь, словно приглашал Дюваля. — Затем, что мы познаём новое, мальчик, — и почти ласково потрепал по щеке. Вставил в дырку палец. — О, да вам понравились эти игры! — И добавил ещё один. Подвигал, заставляя Огюста извиваться. И стал трахать сразу пятернёй. Как же немыслимо выгибался стройный юноша! Скулил, задыхался, царапал столешницу. Огюст хотел одного: чтобы капитан взял его. Прямо сейчас, на этом столе, как портовую шлюху. Он чувствовал бёдрами твёрдый край столешницы, двигался навстречу пальцам Дюваля и стонал. Мужчина сзади сунул руку между ног герцога, приласкал твёрдый член, с которого начала капать густая смазка, и закивал от предвкушения наказания для юноши. Огюст чуть вскрикнул и задрожал, принимая головку внутрь. Слегка расставил ноги, прогнулся в пояснице и хватанул воздуха, как выброшенная на сушу рыба. — И зачем ты отрицаешь себя? — снова удивился капитан, осторожно вплывая в горячий узкий вход герцога. — Тебе это нравится! — Но я… — хрипло попытался возразить юноша, но Дюваль накрыл его рот ладонью, другой вжал в поясницу и начал двигаться: сначала осторожно и медленно, а потом разбушевался, как буря в открытом море. Вбивал парня в стол, схватив за горло, глушил его стоны и крики, трахал размашисто, с удовольствием, наслаждался, как горячие нежные стеночки обтягивают его достоинство. — А ты не вздумай кончить, — заявил он, чуть пригладив напряжённый член Огюста, услышал требовательное скуление и звонко шлёпнул по заднице. — Пока я не разрешу, — стал вдалбливался в податливую дырочку со всей силой. Огюст испытывал ни с чем не сравнимое удовольствие! Пусть ему потом будет стыдно, но сейчас так хорошо под огромным грубым морским волком, что юноша извивался и сладко стонал, подмахивая мужчине сзади. Капитан завёл изящные руки Огюста ему за спину, прижал к пояснице и стал втрахивать юношу особенно жёстко, перед самым финишем выскользнул из тугого колечка и, схватив юношу за волосы, насадил на свой член и тут же с громкими ругательствами спустил в самую глотку. — А теперь можете кончить, Ваша светлость, — сказал Дюваль, потрепав бьющегося в постыдном оргазме Огюста по щеке. — Скоро снова так поиграем, — и оставил его наедине со своим недоумением. К концу путешествия Огюст чувствовал себя таким грязным развратником, что начал просить прощения у ставших привычными теней, которые поднимались вечерами на поверхность воды и пели чудесными голосами. — Как же это невыносимо, — чуть не плакал юный герцог, понимая, что Марлон Дюваль с его грубыми играми останется в прошлом. Но воспоминания, как грубый моряк унижал его, аристократа, останется с ним навсегда. В монастыре, где предстояло жить Огюсту, обитало четверо монахов, угрюмых, как сырой осенний вечер без камина, и молчаливых, словно потухшая свеча. Герцогу даже показалось, что эти мрачные братья в чёрных одеяниях будто высасывают из него остатки жизненного огня, растоптанного ещё капитаном Дювалем. В один из вечеров, таких же холодных и бесцветных, как они сами, к Огюсту в келью ввалились братья. Содрали с юноши всю одежду. Оставили лишь парик, шёлковые чулки и бархатный галстук-бабочку. Его чудесные панталоны один из братьев обрезал ножом так, что теперь взору всех присутствующих предстали маленькие белые ягодицы со следами ожогов, что оставил жестокий Дюваль. — Похоть этого маленького развратника привлекла морскую нечисть к нам, — заявил один из монахов, швырнув юношу на стул. — До твоего появления их тут не было, — отозвался другой. — Кого? — посмотрел Огюст на братьев непонимающим взглядом. — Тех рыжеволосых тварей, что крутятся около острова ночами с тех пор, как ты тут появился, — ответил настоятель, сняв капюшон и наклонившись к юноше. Герцога обдало запахами ладана, лука и пота. Вдруг захотелось в прохладную свежесть океана, куда его звали чудесными голосами прекрасные золотокудрые юноши. Захотелось поделиться с ними своим огнём жизни. Огонь жизни! А не есть ли огонь жизни то самое, что одновременно разносится по телу жаром вожделения и зажигается тёплым светом в сердце? Почему он понял это сейчас, когда вновь подумал о русалах? Но яркие образы померкли, едва Огюст понял, что один из братьев нагнулся к юноше и запустил руку в ошмётки панталон. Герцог чуть вскрикнул и вцепился руками в сидение стула. — О, что вам от меня надо? — всхлипнул юноша, скользя своей стопой в шёлковом чулке по другой ноге. Выдал пошлый вздох, когда рука брата прошла по члену, а сильный палец стал шершавить нежную кожу на головке, размазывая первую каплю предэякулята. — Зачем ты навлекаешь на нас беду? — прошипел монах, сжимая до боли естество юноши и двигаясь рукой дальше по промежности. — К-какую беду? — не понял Огюст. Мысли снова путались в голове. Он задыхался, чувствовал острейшее желание укротить тот огонь, который распалял в нём брат. Вскрикнул на особо жёстком движении, затолкался стройными бёдрами навстречу грубой руке. — Морских гадов ты привёл, — прошелестел другой брат. — Смотри, сколько в тебе похоти, на которую падки эти твари, — уточнил третий, бесстыже оглаживая напрягшиеся соски герцога и выбивая из него требовательное поскуливание. Четвёртый издал хриплый смешок: — Отдадим мальчишку этим чудищам! Братья согласно закивали. — Только как следует подготовим. Чтобы они сразу его уволокли на дно морское. Огюст уже извивался от острого возбуждения, которое нестерпимо горело в паху. Оно отдавалось в бултыхающемся сердце, царапая по незажившим ранам от унижений Дюваля. Юноша чувствовал, как монахи пробуждают ещё больше желания, выкручивая соски, разминая ягодицы. Кто-то проник пальцем в анус и осторожно дразнил там. Герцог зашёлся в требовательном стоне, умоляюще взглянул на своих мучителей. Глаза застилали слёзы. Горящее тело требовало разрядки. Наружу рвалось пламя, доселе неизвестное Огюсту. Он даже не понял, как оказался один на каменистом пляже в объятиях первых лучей солнца. И вдруг заметил сидящего на камне русала с удивительными зелёными глазами и волнистыми рыжими волосами, одного из тех четверых, что следовали за «Золотой Русалкой» от самого Нанта. — Ты всё-таки пришёл, — ласково сказал дитя моря, протягивая юноше руку. — Иди к нам. Мы с братьями не сердимся на тебя. — Как же я был безрассуден, — как не своим голосом сказал Огюст, сглатывая по горящему горлу. — Меня зовут Эльдур, — сказал русал, поворачиваясь к герцогу и показывая свой великолепно сложенный торс, влажный и блестящий в лучах утреннего солнца. — А мои братья Игнис, Бранд и Фуэго почти не дождались тебя… — он притянул юношу к себе, снял с него парик, галстук, чулки и усадил к себе на крепкие колени. Прохлада чуть остудила горячку Огюста, но ненадолго. Эльдур кивнул в прибой: — Правда, они прекрасны? И только тут юноша заметил, что там, где волны ласкают мелкую гальку, резвятся трое: крепкие, красивые, рыжеволосые и страстные. Один качался на волнах, другой, подхватив его под стройные бёдра, сладко вбивался внутрь, словно прибой, третий трепетно погружал свой о́рган в широко раскрытый рот. Все трое наслаждались друг другом, тихо постанывали и… были так прекрасны! Огюст жарко застонал, почувствовав горящей задницей набухшую раздвоенную плоть Эльдура. Откинул голову на крепкое плечо, стал поводить задом. Прохладные руки с перепончатыми пальцами легли на стройные бёдра юноши, стали ласково поглаживать их, словно усмиряя жар внутри. Эльдур провёл раздвоенным языком по горячей шее герцога, начал растирать твёрдые соски, скользнул рукой к паху, понежил подрагивающий член, словно успокаивал. — Он пришёл! — вдруг пробулькал русал, и троица, предававшаяся удовольствию, тотчас разлепилась. Прекрасные в своём ещё неудовлетворённом вожделении и возвышенные в своей любви друг к другу, они ласково смотрели на Огюста, нежа своими зелёными взглядами. — Пришёл, — согласился один из братьев, на четвереньках подполз к юноше, коснулся губами его губ. — Ты нас услышал! — отозвался второй и провёл нежной белокожей щекой по такой же — Огюста. — Мы так ждали тебя, — добавил третий, откровенно целуя шею юноши. — Ч-что со мной б-будет? — робко спросил Огюст, едва сдерживая пожар своей похоти. — Мы будем любить тебя… — Ох! — юноша уже в открытую любовался прекрасно вылепленными телами русалов: сильными, но гибкими, влажными, с чуть скользкими, едва заметными чешуйками. Он провёл рукой по одному из тел: нежная прохлада, а кожа такая шелковистая. И рвано выдохнул: — Но я так обидел вас! — Прощение — величайший из даров любви! Всё потонуло в жарких ласках. Русалы зацеловали юношу всего: от кончиков пальцев ног до маленьких изящных ушей. Четыре пары рук обласкали плечи, живот, бёдра. Четыре шершавых языка вылизали шею, понежили соски и спустились ниже, распаляя и без того горячее желание. Юноша задвигал бёдрами навстречу влажной прохладе сиренового рта с проворным раздвоенным языком, стал насаживаться дырочкой на другой двойной язык, выгибался, подставляя соски ласкам ещё двух чудесных языков. Наконец язык в заду сменился твёрдым членом и осторожно начал проникать внутрь, заставляя юношу сладко застонать. Огюст и не думал, что то, что он считал грязной похотью, может быть столь прекрасно и доставлять столько удовольствия. В лучах солнца Эльдур вбивался в горячий вход хрипящего герцога, в то время, как Игнис чуть покусывал напрягшиеся соски, Бранд целовал искусанные губы юноши, а Фуэго мучительно сладко отсасывал член Огюста. Юноша немыслимо изгибался от той греховной сладости, что дарили ему морские братья. Затем почувствовал, как один из достоинств Эльдура выплеснулся, сменился другим, и заскулил, моля о большем. Прогнулся, отдаваясь нежности Бранда на губах, дразнящей сладости Игниса на сосках и горячим ласкам Фуэго в паху. Принял в себя ещё прохладную струю Эльдура и, застонав, согнулся пополам, протяжно заскулил и испытал ни с чем несравнимое удовольствие. После этого Огюста, ещё дрожащего и чуть не плачущего, братья вылизали, усадили на камень и расположились рядом. — Ты — настоящий огонь! — проговорил Эльдур. — Пламя твоей души и жар твоего тела пришёлся по душе нам всем. Пойдёшь с нами? Братья согласно закивали. — Но что вы будете делать со мной? — спросил Огюст, чувствуя, что впервые в его душе разливается такое тепло, что хотелось обнять братьев, поделиться с ними своей душой и своим телом. — Мы будем любить тебя и заботиться, чтобы ты не погас, — пообещал Игнис, сияя зелёными звёздами в глазах. — Мы будем делиться с тобой своими душами и телами, — погладил его по спине Бранд. — Без тебя наш огонь недостаточно силён, — уверил его Фуэго, целуя в губы. — Не возражаешь, если мы будем называть тебя Флейми? — спросил Эльдур, увлекая его и братьев в новую игру в прибое.