Прежде чем я умру

      Чего желает человек, будучи в отчаянии? Разве не, временами, просто исчезнуть? Испариться? Может, оказаться в другой реальности, где ты — никому абсолютно незнакомый человек, никто тебя знать не знает и не знал никогда, и именно тут ты наконец-то можешь начать жизнь с чистого листа, избегая всех тех многочисленных оплошностей, что ты уже допустил и которые мучают, донимают тебя по ночам, напоминая, насколько ты был тогда глуп, и ты это прекрасно осознаёшь, что лучше бы этого не делал вовсе, представляя, как ты выглядел со стороны и что о тебе могли подумать окружающие тебя в тот момент люди, перекручиваешь всё снова и снова лишь в плохую для себя сторону, накручиваешь себя и загоняешь в некие рамки, из которых, в последствии, сложно выбраться. И всё для чего? Чтобы снова этого не допустить? Быть почти на грани сумасшествия можно из-за каждого пустяка, даже, пускай, если эту мелочь никто и не замечал кроме тебя, а ты уже с ума сходишь, доводишь себя и пытаешься найти способ выбраться из этой ловушки самостоятельно, будто беспомощная мышь, которую схватили за хвост и держат над пропастью, что грезит попытками отгрызть его и думает, что это — лучшее для неё спасение. Однако и она в итоге разбивается насмерть. Из-за тщетных попыток спасти себя, лишь напротив уничтожает, погибает.       И вот она я, та самая мышь, захваченная врасплох, достигшая пика своего отчаяния. Никогда так плохо мне ещё не было. И кажется, что я будто подросток, которого довели уже все, кому не лень, начиная от незнакомых людей и заканчивая близкими, которые просто не понимают его, не пытаются помочь, а лишь ищут проблему в нём вновь и вновь, снова неосознанно находя для него всё новые причины закрыться в себе и не открываться больше никому и никогда. Я думала, что, став студенткой, такие проблемы не будут меня волновать, ведь я уже взрослая, и всё моё время будет уделено только учёбе, и только ей, а значит и юношеский максимализм, как его называют, покажется мне ничем иным, как очередное весеннее обострение, но как же я ошибалась. Мне же совсем недавно перевалило за восемнадцать… Не так уж и далеко я убежала от тех самых максималистов. В университете же, поступив на первый курс, во мне проснулся синдром отличника — я пыталась быть лучше всех во всём: тратила все свои силы на конспекты, до которых потом просто физически не доходили ни руки, ни ноги, потому что не хватало сил — всегда хотелось спать, а всё потому, что я подолгу ночами не спала, то и дело перечитывая одни и те же параграфы, будучи уже неспособной разобрать хоть слово в бессмысленном потоке разных букв, цифр и длинных номенклатур.       Я попросту перегорела, стараясь изо всех сил. Общение с кем-либо меня уже не интересовало. Я хотела только спать, причём спать везде, где только душе угодно: в автобусе, на паре, в магазине, в туалете; и когда угодно: днём, ночью, утром, вечером, да хоть целыми днями, всё равно все свои ресурсы я давно безвозвратно исчерпала и тот же интерес был неоднократно утерян примерно тогда же. Может, я и правда искала помощи, просила, молила и рвалась к людям, чтобы мне хоть кто-то помог, хотя даже этого не осознавала, а все лишь твердили мол ну переживешь, ничего страшного, с кем не бывает в моём-то возрасте.       Я правда пыталась занять себя чем-либо, да, хотя, кого я уверяю…: книжками, рисованием, разными играми, лишь бы не думать о всей своей нелепости существования и о том, что живу зря, раз не могу ничего с собой поделать и исправиться, раз не могу найти себя хоть в чём-то, лишь бы найтись или быть найденой. Пересмотрела и перечитала всё что угодно, но мне быстро наскучивало, так что и продолжать это делать без желания я не хотела, да и не сильно пылала желанием действительно не скучать. Мне нравилось то одиночество и тишина, которые я получила на время, ведь потом, спустя совсем немного, меня начали донимать расспросами о том, что же всё-таки случилось. А ответить мне было нечего. Я не знала. Я просто сгорела без сущей возможности восстановиться, словно феникс из пепла… Но таковым я не была вовсе. Пепел, что остался бы после меня, сыпался бы из рук сквозь пальцы и никто бы никогда не смог слепить из него что-то стоящее. Больше ничего и никогда. Может, на это перегорание и повлияли какие-то факторы, но задумываться мне совсем не хотелось, это было мне в существенную тягость. Потратив жизненно необходимые силы я бы вновь беспомощно пролеживала дни на кровати. Меня раздражала одна лишь мысль, что я потеряла свою жизнь, потратила её на неинтересные мне вещи и не получила из неё желаемого, ничего не нашла, а лишь напротив много потеряла, что я когда-то была действительно живой, что я когда-то тянулась к людям и у меня были собственные хобби, что я чувствовала радость. Но сейчас я понимаю, что моё единое существование доставляет мне ещё больших сложностей, чем это было когда-либо. Да даже те мечты, что я когда-то маниакально преследовала, как пример подражания или то, из-за чего моя жизнь навсегда бы изменилась в лучшую сторону; теперь казались мне ничем, просто пылью, которую я когда-то небрежно вытерла тряпочкой и беспамятно выкинула её.

***

      Холодно, как и всегда в первые дни весны. На улице пасмурно, а пронзительный до костей ливень, достающий всё и вся, добавляет своего шарма во всю эту тягостную атмосферу. Машины бездумно гоняют туда-сюда, а красный свет на табло светофора, будто назло не меняется уже несколько минут, словно совсем позабыл о пешеходах, которым надо перейти эту чёртову дорогу. В руках греют ручки от одного маленького полиэтиленового пакетика, кажущегося настолько тяжелым, что я вот-вот упаду вместе с ним на мокрый тротуар, весь в грязи и слякоти, оставшейся после снега, а ведь испачкать светлые пижамные штаны — последняя вещь, о которой сегодня хочется переживать. Пальцы, просунутые в пакет, нервно мнут упаковку антидепрессантов, изредка касаясь до ужаса холодной бутылки с алкоголем. А я всё так же не понимаю, почему такие лекарства спокойно продают без рецепта, без веских на то причин, будто сам аптекарь или фармацевт действительно знает, нужны ли покупателю они или нет и решает это по его пятому пальцу слева на правой руке. Инструкцию я, конечно же, читать не стала, не сильно больно интересно то, что может стрястись, а сразу достала несколько таблеток, даже не посчитав их, ведь, зачем мне это, всё равно уже не понадобятся, и, не задумываясь, проглатываю их, из-за чего горло неистово болит — никогда до этого у меня не получалось проглотить ни единой таблетки, не запив их, а тут сразу несколько, даже удивляюсь, как так получилось. Самое дешевое пиво из ближайшего ларька идёт туда же, вслед за ними, обжигая и так раздражённую глотку. Запить или заесть эту дрянь нечем, а воздух заканчивается, и приходится изредка делать глубочайшие вдохи, но такие трудные, лишь бы не отключится от недостатка кислорода. Хотя, опять же, думаю, это сейчас меня вовсе не должно волновать, ведь если я уж и решила побаловаться проверкой фактов о несовместимости антидепрессантов с алкоголем, то о всём остальном я должна забыть хотя бы на пару дней. За этот день это уже была не первая попытка распрощаться с жизнью таким не очень действенным способом. Первый раз не особо закрепился, по этому я как дура мазохистка побежала за второй порцией.       Попустило, а я опять делаю несколько глотков чрезвычайной гадости, хотя так не хочется, но я почему-то продолжаю, продолжаю упиваться этим и не замечаю, как совсем маленькие струечки алкоголя преспокойно текут по краям моих губ, спускаясь к подбородку, и так же плавно плывут к шее, очерчивая на ней мокрые прозрачно-зелёные дорожки. Юноша же, стоящий неподалёку заметил сиё действо и с крайним любопытством поинтересовался, не соизволю ли я поделиться с ним напитком. Что ж, моё неумение сказать «нет» снова даёт о себе знать. Деваться некуда, а допивать эту хрень я не сильно горю желанием. Я лишь с недовольным лицом протягиваю ему уже нагретую мною же бутылку.        — Благодарю, красавица, — еле заметно ухмыляется тот и бесцеремонно шлёпает меня, а мы ведь среди толпы, и никто этого точно не заметил, так что если он меня облапает, и если я закричу, то не думаю, что кто-то ринется меня спасать или хотя бы отстаивать мои права. Никому это попросту не нужно. Все спешат по домам, а не помогать человеку.       Хочется расплакаться, когда этот же засранец резко притягивает меня за талию к себе, прижимая к себе, ко всему такому дерзкому и эгоистичному, такому мерзкому и противному, что хочется оплевать его всего с ног до головы. Его рука снова опускается ниже и больно сжимает, пока её хозяин, будто ни в чём не бывало, без проблем допивает остатки дешёвого алкоголя. Теперь уж точно я в красках ощутила на себе всё то, что чувствуют те, кого так лапали, хотя это, наверное, ещё малая часть того, что могло бы произойти, будь это глубокая ночь, а не поздний вечер, когда все люди только начинают идти домой. Чувствую себя грязной, и до того становится тошно от того, что я не отталкиваю его, что рвота подходит к горлу, а слёзы застилают весь взор.       Я, сама того не понимая, ухожу вперёд, ступая на дорогу. Всё плывет и ноги будто вот-вот подкосятся. Машина где-то рядом гудит и резко останавливается. Голова начинает раскалываться. Я опираюсь рукой на капот авто, пытаясь ещё хоть как-то удержаться на двух, хотя и это получается хреново, а второй придерживаю лоб, чтобы тот не упал в случае чего. Меня вот-вот стошнит, а тут ещё и водитель выскакивает, кричит, верещит и материт меня всеми существующими матами, а голова от того отдаёт жуткой болью. Хочется просто лечь и заснуть, да хоть тут, на дороге, лишь бы никто не кричал, лишь бы никто ко мне не лез, и лишь бы всё это прекратилось. И только тогда, когда мерзкая рвота заполняет мой рот, я начинаю жалеть о том, что решилась всё-таки на это, на этот хорошо необдуманный поступок.       Сдохнуть тут? На дороге? Да уж, не самое лучшее место я подобрала, да и кто ж знал, что всё так быстро произошло… Я бы заплакала, разревелась тут и начала бы молиться всем богам, что только существуют, лишь бы больше не делать подобного, лишь бы даже не задумываться о таком.        — Ты совсем оглохла?! Совсем мозги отшибло, девка, хочешь чтобы тебя сбило?! Совсем ебанутая! — кричит всё тот же мужик, а я уже совсем не слушаю, лишь выблёвываю всё содержимое желудка, но лучше от этого не становится, только наоборот, чувствую такую усталость, от которой ломит всё тело и я, прикрыв уставшие глаза, падаю на землю. Водитель в ужасе подбегает ко мне, а я всего лишь нервно улыбаясь, сама того не понимая. Но мне уже хорошо, мне радостно, мне отлично, что хочется расплакаться от счастья, испытанного в эту минуту, но вместо этого, я и звука издать не могу, лишь снова рыгаю, уже на ботинки этому чуваку.       И на душе становится прекрасно, и птички вдруг запели, и не уж-то дождь прошёл, ведь больше вроде холод и не донимает, а лишь тепло, да яркий свет, внезапно ослепивший меня. Неужели я умерла? Это и правда конец? Хотя, может, это и к лучшему, я хотя бы не буду чувствовать себя настолько ужасно после всего этого, не буду сожалеть. Или… Может это та реинкарнация, о которой я читала и верила в неё, когда была подростком, ведь совсем не хотела в то время принимать то, что после смерти я просто исчезну? Тогда для меня это казалось безумным и необъяснимым, хотя сейчас я до сих пор до конца не понимаю, а как… Как это ничего не чувствовать, ничего не осознавать, а тем более пропасть? А ведь так хотелось…       Но вместо операционной, открыв глаза, я вижу лишь какой-то луг, а над собой — густую листву какого-то дерева. Неужели именно так выглядит ад? А где те котлы? Где демон, рассиживающий на своём троне из костей мучеников? Где весёлые черти, мучающие грешников? Именно так он выглядит что ли? Или, быть может, это всё-таки рай? Кто знает… Но здесь так красиво, что идти куда-то уж точно не хочется, так что я просто остаюсь сидеть на месте, греясь под солнышком, да удивляясь неимоверностью этого чуда, произошедшего со мной. Знай, что так случится, сделала бы это раньше, не мучая себя так долго.       На секунду прикрываю глаза, но на этот раз я, от неимоверной усталости, молниеносно засыпаю, а перед глазами пробегают последние, не очень хорошие, события. Жалею ли я? Возможно, но сейчас действительно стало лучше. Ничего не тревожит, а значит и выдохнуть с облегчением вполне себе можно. Нет никаких проблем, нет ничего, что бы доставило мне дискомфорт или проблем. Нет никого, а уж в мире без людей точно хорошо, волшебно и просто идеально…       Со страхом открываю глаза, боясь, что очнусь снова там, где и заснула, а уж возвращаться туда опять мне точно не хочется, ведь придётся слушать всех, кто захочет поучить меня тому, как правильно жить, захочет поиздеваться или начнет насмехаться над тем, что я сделала, называя меня глупой, эгоистичной и безмозглой. Да, может быть, я и такая, да, может быть этого можно было бы этого избежать, но нет, извините, что сделано, то сделано, а жалеть об упущенном я уж точно не собираюсь. По крайней мере не сейчас, даже не «потом», а «никогда». Я будто снова зажила, будто снова весь мир наполнился красками, будто всё снова стало разноцветным, а не тошно чёрно-белым, как было до этого. И ощущаю живой себя снова. И та трава, что мнется под моими пальцами, и ветер, что мягко веет мне в лицо, и листва, чья тень нежно ложится на лицо — всё это, такое живое, такое реальное, такое настоящее…       Передо мной всё тот же луг и всё то же дерево, под которым я беззаботно просиживаю своё, наконец-то спокойное, время, и всё те же пару силуэтов вдали, приближающихся ко мне — всё осталось так же, как я это и оставила. Так успокаивающе…       Я, спокойно выдохнув, опираюсь на грубый ствол непонятного деревца и снова прикрываю глаза, будто опьянев от всей этой роскоши простого бытия, до этого бывшего мне недоступным для постижения.       Даже не верится, что всё так прекрасно, всё так спокойно… Не жизнь просто, а чёртова мечта…

СТОП

СИЛУЭТЫ?!

      Я внимательно приглядываюсь в далёкие две точки, что медленно, но верно, приближаются ко мне. Со зрением, к счастью, у меня всё настолько прекрасно, что разглядеть кто это я так и не смогла, так что пришлось просто ждать пока они подойдут. И как-то странно, что меня вообще не волнует кто они или хотя бы что они из себя такое представляют, а тем более как они тут оказались, а как главное оказалась тут я, в принципе, я прекрасно понимаю, хоть и совсем не хочется — тяготит всё это.       Проходит неопределённое количество времени, пока я наконец-то отчётливо не слышу их шаги, звук которых такой ровный, что складывается впечатление, будто это солдаты, которых только и дрессировали для идеального марша. Вот они совсем рядом, в паре метров от меня, а я, будто познавший все прелести жизни отшельник, даже встать не пытаюсь, ведь попросту не вижу причин, чтобы сделать это. Я только сейчас могу сполна насладиться своей свободной секундой, так что не собираюсь особо напрягаться в этом непонятном мирке, по крайней мере, сейчас.       Даже как-то жутко становится, когда буквально в метре от меня они — два массивных парня в зелёных плащах и белых штанах, располосованных тёмными кожаными ремнями по всему периметру, неизвестно для чего предназначенных, молча смотрят на меня, словно на, ранее никогда невиданную, зверушку в зоопарке. Даже просто стоя так, они выглядят враждебно по отношению ко мне, хотя мне самой стоило бы напрячься, потому как совсем неизвестно, что именно они хотят от меня, но сразу что-то предъявить они совсем и не пытались, только выясняли, насколько много опасности я могу нести для них, так что мне оставалось надеяться, что я не помру второй раз при моей памяти.       — Мисс, как вы оказались за стеной? — наконец разорвав напряженное молчание, грозно спрашивает один, устрашая всем своим видом, но я не отвечаю, лишь продолжаю поддерживать с ними зрительный контакт, будто остерегаясь, что в противном случае они на меня нападут, а там уже пеняй на себя. К тому же, какая ещё стена? — Мисс, вы меня слышите?       — Что? — будто спросонья, еле слышно, процеживаю я, наверное, со стороны выгляжу безмерно глупо. Всё это время я то и время выпадала из реальности, задумываясь о какой-то бессмыслице. Ну не удаётся мне нормально сконцентрироваться на чём-то определенном, что поделать? Зато спокойно могу компенсировать это своим восхищением красочности и удивительностью здешней природы и людей, населяющих эти края. Тем более, эти двое довольно симпатичные, чтобы спихнуть всё на потерянность среди их смазливости. — Какая стена?       — В смысле какая? — видно здравые парни занервничали от моих знаний, а вернее, от полного их отсутствия. — Да за все стены вообще! Вы хоть в курсе, где вы находитесь? За пределами безопасной территории, на территории титанов! Как вы тут вообще оказались?!       Титанов?       — Тц, Исао, — чувствуя себя неловко, затыкает его второй, чьи волосы будто побывали в самом настоящем аду — растрёпанные, местами вообще неровно пострижены, что и не странно — выглядит он очень неопрятно. Я явно не вызываю у него ни капельки доверия. Да и тем более с тем взглядом, с которым он оглядывает меня, не особо сложно догадаться, что для таких как я, оружие у него всегда наготове. Парень резко притягивает Исао за воротник к себе, пониже, из-за чего тот чуть не ударяется лбом о его макушку и пытается как можно тише сообщить ему что-то на ушко. Шептаться этот тип, по видимому, совсем не умеет, так что всё то, что он ему говорит, не остается для меня особым секретом. — Чувак, она точно не из наших.       — Даже не из гражданских? — парень с каштановыми волосами вообще не видит смысла скрывать их обсуждение от меня, так что со всем его удивлением и паникой в глазах, до крови прикусывает губу, смотря куда-то сквозь меня.       — Возможно даже не из гражданских.       Премного благодарна, что в этом мире всё же, похоже, существуют хоть какие-то поселения с обычными людьми, а не просто бескрайние луга да леса, в которых лишь временами можешь встретить хоть кого-то, но и то это окажутся занудные солдаты, толком не способные тебе объяснить где ты и что это за вещи, про которые они говорят и что спрашивают у меня, хотя я даже ни малейшего понятия об этом не имею. Просто не обладаю такой информацией, разве сложно догадаться?       — Мисс, вам немедленно придётся пойти с нами, — сообщил Исао.       Я особо перечить не стала, да и отстаивать что-то тут мне было лень, так что пришлось молча последовать за этими двумя. Ну, а что? Делать ведь нечего, а жить возле одного одинёшенького дерева не сильно то и хотелось, перспектива оказаться в цивилизованном мире вновь склоняла меня на свой бок всё же больше.

***

      Те самые стены, которые упомянул Исао, оказались куда ближе и больше, чем я ожидала. Их можно было сразу заприметить ещё с того луга, но, вероятней всего, в сторону каменного сооружения я даже не смотрела. Их высота, скорее всего, в несколько раз спокойно могла превысить парочку жирафов, уставленных друг на друга, а о росте обычного человека и речи идти не могло. А уж площадь всего этого… Ну уж точно не меньше пару сотен тысяч километров.       Перед воротами, такими же массивными как и ограда, предварительно извинившись и объяснив всё это мерами предосторожности, каштановолосый, под идиотское хихиканье своего непричесанного дружка, заломил меня и, вдобавок ко всему этому, нацепил мне на голову свой плащ, чтобы я совсем ничего не видела и, похоже, задохнулась там же, ведь дышать под такой плотной тканью было невероятно сложно, воздуха просто физически не хватало, а жара, что стояла под ним, просто обжигала все ноздри и лёгкие. Не имею ни единого сомнения, что меня приняли за некого врага народа, так что это могло быть вполне ожидаемо.       От такой не сильно приятной позы руки начали неистово болеть уже в первые минуты, но жаловаться на это, в подобной-то ситуации, я посчитала глупым и бессмысленным, так что просто терпела и ждала, пока меня наконец-то не приведут туда, где, по их словам, кто-то потом уже решит что со мной делать.

***

      Первые часы, проведённые в не особо просторной камере местного полицейского участка, тянулись неимоверно долго, да и к тому же очень скучно. Тот плащ, которым закрыли мой взор на город, забрали, а значит и спастись от омерзительной прохлады было нечем и некуда, будучи запертой, считай, в четырёх стенах, да и вдобавок без стоящего собеседника. Скорее всего, эти карцеры разместили в подвале, тогда и становится ясно, почему тут так сыро и, до противного, холодно, как и тогда, на той дороге…       Я невольно улыбаюсь, облокачиваясь спиной о холодную стену, вспоминая, как решила выблеваться на ботинки того мужика. Тогда я даже не подозревала, что буду сидеть в тюрьме по обвинению в шпионаже… Весело сложилось, однако.        Но и тут ведь надо искать плюсы, как нас когда-то учили в детских сказках? И я, в честь этого, могу с гордостью заявить — ко мне, как к особо опасному преступнику, приставили пару тройку военных полицейских, которые всё это время почти неподвижно простояли за прутьями, не издав ни единого шороха, словно королевская гвардия Букингемского дворца. Единственное, что могло хоть как-то скрасить эту скуку — это наблюдение за ними. Лица двоих мне не было видно, но блондин, явно самый младший из них, был развернут ко мне, так что когда он ловил мой пристальный взгляд на себе, то и дело смущённо пытался смотреть куда-то в потолок, пол, стену, дверь, но лишь бы только не на меня, не в мою сторону. Я его явно пугала, так что спрашивать о том, что это за земли внутри огромных стен и от кого они спасают, я уж точно не стала, да и моя интровертность всё же брала верх, так что начинать разговор для меня попросту было страшно. Но такие игры, если их так можно назвать, развлекали меня хоть как-то.       — Что тут случилось? — спустя ещё примерно час, доносится из соседнего зала. Кто-то, в, на удивление, особой умиротворённости, пытался выяснить, что стряслось, и зачем его вообще потревожили, явно в не самый подходящий для этого момент.       — Вам тоже добрый день, капитан Леви. Ох, тут такое дело… За пределами стен обнаружили девушку. Исао и Флавьен посчитали, что это какой-то шпион, так что решили привести её сюда.       — Она не из наших? — я безгранично поражаюсь его спокойности и невозмутимости.       — В том-то и дело, капитан. Она, скорее всего, не из наших краев, — мужчина громко откашливается, а капитан настораживается, всматриваясь в металлическую дверь, ведущую в камеры. — Мы должны ещё подождать главнокомандующего Эрвина, чтобы допросить подозреваемую.       — Ну, ждите, — капитан спокойно отворяет тяжёлую преграду и входит в коридор между камерами, облицованный потрескавшимися каменными кирпичами, что остались ещё невесть с каких времён. Свет тут во многом уступает тому, что в зале — видимо, тут не сильно и торопятся освещать помещения в местах не столь отдалённых, так что приходиться довольствоваться парой факелов, держащимися на стенах за счёт хилых металлическими креплений.       — Но, капитан, вы куда? Нам требуется подождать главнокомандующего, чтобы вынести наказание в полной мере! — упитанный хранитель общественного порядка в возрасте срывается с места к броне двери, но, к его большому сожалению, одышка ломает все планы и тот, нервно вздымая грудью то вниз, то вверх, пытается стабилизировать дыхание, опёршись одной рукой о железную панель, а другой держась за сердце.       — Если что — подойдёт позже, а пока разберёмся и без него, — спокойно уверяет, и тяжелая дверь с грохотом закрывается прямо перед носом полицейского, но тот не сдаётся и продолжает барабанить кулаками, твердя, что надо ещё подождать главнокомандующего, а без него ничего нельзя сделать, пока очередной астматический припадок не настигает его врасплох.       В нос бьёт едкий запах здешней плесени, тихонько себе покоящейся в темных углах помещения. Было ясно, что именно эти подвальные помещения использовали не настолько часто, чтобы ставить уборку тут в приоритет местного персонала. Здесь, в первые минуты пребывания, до безумия темно, словно в каком-то старом погребе времен Первой мировой войны, и только вялый свет парочки факелов кое как могли осветить хоть пару квадратных метров этой небольшой тюремки. Подпотолочные окна в камерах же абсолютно никакого эффекта не имели, лишь давали возможность проникнуть внутрь комнат небольшому количеству тусклых лучиков — на улице уже смеркалось.       Мужчина медленным шагом, эхо которого быстро разносится по всему коридору, знаменуя его ожидаемое приближение, проходит прямо к моей камере, тут же останавливаясь ровно напротив меня, кое-как разместившейся на не особо комфортной коечке, держащейся на стене как на соплях. Я пытаюсь усесться ровнее, заметив, как этот тип наблюдает за мной сквозь железные прутья, но эта конструкция, не внушающая должного к ней доверия, протяжно скрипит, что усиливает тот дискомфорт ощущения, будто я нахожусь в клетке и за мной, как за каким-то подопытным кроликом, наблюдает человек с десять, но это совсем не так. Присаживается, не прерывая зрительного контакта со мной, отчего становится не по себе. Лица того самого капитана почти не разглядеть из-за тени, так нагло падающей на все его черты. Это мешает мне сосредоточиться хотя бы на чём-то. Всегда мешало.       Я ни разу не сомневалась, что там, под ней, может скрываться лицо какого-нибудь самовлюбленного юноши, что стал капитаном только из-за своих хорошеньких связей. Тут нечему даже удивляться. Что тут, что там [наш, реальный мир] всё могли с легкостью решить знакомые или родственники, занимающие высокие посты в государстве, так что и мысли не возникает, что именно это общество — честное и справедливое.        — Ну, рассказывай, — наконец хоть что-то произносит он, подставив два больших пальца под свой подбородок. Его голос, среди тихого потрескивания огня и такими же почти не слышными вздохами дежурящих возле меня полицейских, кажется не менее устрашающим, чем сам его вид, такого серьёзного и беспощадного воина, способного без сомнений убить кого угодно. Он выжидающе наблюдает, словно зверь, притаившийся в густой траве, внимательно следит за своей беззащитной и ни о чём не догадывающейся жертвой, не отводя от неё своих пустых глаз. Даже так, не видя отчетливо его лицо, он меня всё так же пугает своей молчаливостью, сдержанностью и… Всем. Абсолютно всем. — Молчишь? Ладно. Задам вопрос по другому.       Он резким движением оказывается возле прутьев, рядом с моим лицом, практически в паре сантиметров. Своей кожей я ощущаю его теплое ровное размеренное дыхание. Такое спокойное, что я ужасаюсь пуще прежнего, содрогаясь от каждого малейшего шороха с его стороны, да и вообще кого-либо тут. Теперь уж я могу сполна рассмотреть его. Его прищуренные серо-голубые глаза, полные абсолютно ничего… Его чёрные синяки под глазами и хмурое лицо… Вкупе всё это выглядит подавляюще напрягающим, так что я просто пытаюсь скорее дистанцироваться. Как можно дальше от такой неприлично пьянящей близости. Не сложно было и заметить его тёмно-изумрудный плащ, как и на тех двоих… Кажется, Флавьене и Исао, припоминаю, что именно так их упомянул, видимо, заправляющий всем этим полицейским участком, местный шериф.       — Рассказывай про свою вылазку за стену. Где в стене есть лазейка? — капитан всё так же неподвижно стоит возле прутьев, прожигая своим взглядом во мне дыру. Он явно был сильно озабочен идеей о том, что где-то в строении есть выход наружу, выход в опасность, выход на территорию титанов…       Капитан точно заметил, с каким испугом я на него смотрю, словно загнанная в угол мышь, что уже пытается на стены лезть, лишь бы не попасться в когтистые лапы, по этому замолчал, выровнялся и стал ждать пока я хоть что-то скажу. А мне ведь действительно стало до ужаса страшно, будто если я просто промолчу, то меня замучают до смерти, будут выпытывать информацию, а если та правда, которую я сообщу будет им неугодной, то исход даже в таком случае не будет отличатся. Я тут чужая, меня никто здесь никогда не видел, никогда не знал, так что и сделать со мной что угодно будет не сильно проблематично. Я пыталась собраться со всеми силами, чтобы выжать из себя хоть что-то, хоть какое-то слово или фразу, это не имело особого смысла. Буду молчать — действительно подумают, что я какой-то шпион, и уведут настолько далеко, что даже если буду кричать, срывать горло и рыдать, умоляя о пощаде, — никто и не услышит, и даже не задумается над мой нелегкой судьбой, ведь даже моё существование может навсегда остаться тайной.       Я снова взглянула на безэмоционального капитана, собираясь спросить о всём этом: о стенах, о титанах, о этом чудном месте, где мы прямо сейчас находимся, но ничего снова и сказать не могу. Молчу, а пальцы лишь нервно сжимают грязное покрывало на жёстком матрасе. Ненавижу такие моменты. Сейчас мне больше всего хочется спрятаться куда-то, разрыдаться и больше никогда не высовываться. Все эти люди… Они меня пугают, как незнакомцы бедное дитя.       — Главнокомандующий Эрвин, добрый день, — устало здоровается с кем-то в соседнем зале тот же полицейский хриплым голосом, до сих пор не отошедшим от той спорт-минутки, что довелось ему пережить немного ранее. Чьи-то грузные шаги громким эхом отбивались от стен соседнего зала. Их обладатель был явно далеко не метр пятьдесят ростом. Тот ли это главнокомандующим, которого не раз уже упоминали? Если от него зависит моя дальнейшая судьба, то… Мне точно конец.       — Вечер, — мужчина, явно находясь не в настроении для разговоров, врывается в тот же коридорчик между камерами, громко хлопнув и без того тяжелой металлической дверью. Капитан Леви, совсем не изменившись в лице, молча поприветствовал высокого мускулистого мужчину кратким кивком головы. И даже на нём совершенно идентичный плащ, что и у капитана Леви, и у Исао, и у Флавьена. — Зачем меня позвали?       — Главнокомандующий, — сразу за ним в коридор кое-как проходит запыхавшийся хранитель порядка. — Двое из вашего Разведкорпуса, сейчас, подождите…       Мужчина достаёт небольшой бордовый блокнотик из кармана своей светло-коричневой курточки, явно на пару размеров меньше, чем его собственные размеры, облизывает два пальца и пытается трясущимися руками найти нужные страницы.       — О, вот! — полицейский кашляет в руку, и зачитывает: — Двумя солдатами из Разведкорпуса под командованием Эрвина Смита при обходе внешней территории вокруг стены Роза была обнаружена девушка. Никакой полезной информации выведать не удалось, так что девушку решили немедленно доставить в ближайший полицейский участок.       — И что прикажете делать? — спрашивает главнокомандующий, не сильно-то и беспокоясь о сложившейся ситуации.       — Властям ещё не доложили о случившейся ситуации, но я требую немедленно допросить подозреваемую и вынести соответствующий выговор. Конечно, предъявить документацию каждого её слова.       — И без этого вполне обойдемся, — в разговор влезает капитан Леви, наконец перестав сверлить меня своим суровым взглядом. — Что скажешь, Эрвин?       — Да. Этого не потребуется. Мы просто поговорим, и выясним что произошло. Уверен, это просто какое-то недоразумение.       — Что ж, ладно. Не буду вам мешать, — упитанный мужчина спешит покинуть помещение, а как только и совсем пропадает из виду, то слишком уж удивлённые взгляды мигом устремляются на меня.       Главнокомандующий, с короткими светлыми волосами, явно будучи не в восторге от инцидента, пытается вести себя как можно спокойнее, как можно сдержаннее, но это не особо получается. Ясно, что он зол. Он в гневе. Он в ярости и вот-вот вспыхнет ярким спектром всех негативных эмоций, известных человечеству.       — Объяснись немедленно, — этот властный и низкий голос… Если мне дадут пистолет, то я тут же пристрелюсь на месте, не задумываясь. Я застыла в немом вопросе. Что я ему должна была объяснять? Как решила покончить с собой, ибо устала от всего? Как меня в толпе на переходе облапал какой-то мутный тип? Как я блевала на чьи-то ботинки и потом чудным образом очутилась тут? — Как ты умудрилась оказаться за стеной?       — Я не помню, — подозрительно спокойно выдавливаю я, поджимая колени к груди и хватаясь руками за уши. Казалось, что они вот-вот раздавят меня, снова сломают и я опять приду к тому же исходу. Печальному и болезненному.       — Ладно, — главнокомандующий облегчённо выдохнул, устало закрыв глаза. На этот раз в его голосе читалось скорее безразличие, чем что-либо ещё. На лице капитана скорее же красовалось искреннее недоумение от такой короткой реплики старшего по званию коллеги. Он будто телепатически возмущался, мол, «Ладно? И это всё что ты можешь сказать? Серьёзно?».       — Эрвин, это всё?       — Да, — мужчина медленно кивает. — Что ещё я мог сказать? Это моя кузина и я не думаю, что будет красиво допрашивать родственницу главнокомандующего. Верно?       — Чего? — капитан впал в ещё большее ошеломление. Я полностью его понимаю, сама вообще без понятия что этот блондин сказал. Мне не послышалось? То есть он хочет сказать, что я — его родственница? Я, конечно, не исключаю возможность того, что у меня даже тут есть родственники, но это… Действительно звучит как полнейший в своем роде бред.       — Да, Леви, да, — в глазах главнокомандующего заиграли заиграли маленькие огоньки. Тут-то я заволновалась. Этот шкаф явно что-то замыслил, и мне это совсем не нравится. Ни капельки. — Можешь выходить, — в этот раз он обратился ко мне. Звучало скорее не как просьба или предложение, точно не в таком тоне, а как приказ. Причём я должна была его немедленно выполнить.       Я замешкалась, спустила ноги с койки и задумалась. О чём? Думала, что может, главнокомандующий решил пошутить и как только я решусь выйти за прутья, меня затолкают обратно. Нет, это было бы глупо… Очень глупо с моей стороны думать о таком. Эти люди порядочные, такого им бы даже в голову не пришло.       В замочной скважине несколько раз провернулся ключ. Это был тот самый блондин, за которым я наблюдала до этого. Мне явно тогда мозги совсем отбило. Он был спокоен, старался не обращать на меня внимания, а то и вовсе не замечал меня. Ну и хорошо.       Я снова посмотрела на капитана и главнокомандующего. Они серьёзно? Так просто меня отпустят? Как неразумно…       — Чего уставилась? Пошевеливайся, — велел капитан Леви, явно не доверяя ни единой моей молекуле. Он чуть ли не скалился, а скулы, кажется, уже сводило от злости. Ему не удалось у меня выведать то, как я смогла проникнуть за стены, и из-за этого он был не то что раздражён, это чувство скорее было каким-то гибридом ярости и грусти. Это его саднило. Он опекался безопасностью граждан от чего-то, что находилось за пределами ограждённого государства и которое меня лишь чудом не настигло.

***

      По всему телу приятно чувствовалась какая-то лёгкость, по сей день мне ещё не виданная, какая-то непонятная эйфория зацарила везде. Наручники на моих руках больше не впивались криво прикрученными шурупами в запястья, а копчик неприятно покалывал от долгого сидения на одном месте, да и ещё на твёрдой поверхности. Впервые я могу хоть немного разглядеть что это за место, вне тесной тюремки или без старого тряпичного пыльного мешка на голове. Этот город, как, в прочем-то, и не удивительно, кишит небольшими кирпичными домами, выстраивающимися в длинные, казалось, нескончаемые улочки, уходящие куда-то в глубь, к темноте, куда свет здешних уличных чуть ли не старинных, видимо, керосиновых фонарей не доставал. Всё будто специально выстраивалось в запутанный городской лабиринт, где с дуру можно запросто потеряться. Район, словно до каждой мелочи списанный со старых картин неизвестных французских провинциальных городишек, как-то по особому дивно привлекал мой до жути избалованный современными незамысловатыми зданиями разного рода: вычурными, простыми и, на взгляд некоторых ценителей настоящего искусства, просто безобразными, портящими общую картину прекрасного, живописного города, что уже благополучно превратился в самый обычный промышленный центр.       Походка главнокомандующего была всё такой же тяжелой, но теперь ещё более вымотанной и измученной. Голова уныло опущена вниз, норовясь вот-вот совсем свалиться с плеч, руки беззаботно прятались в карманах белых штанов. Я всё шла позади, не смелясь к этому человеку обратиться, а только про себя считая количество шагов, уже пройденных в неизвестном направлении. Так время, почему-то мне казалось, скоротать можно было быстрее. Четыреста пятьдесят семь… Четыреста пятьдесят восемь… Четыреста пятьдесят девять… Но меня настораживало то, что самопровозглашённый кузен за всю дорогу так и не сказал ничего, ни слова не промолвил, не издал ни единого звука, будто совсем и неживой был. Надо мною же преобладало совсем странное, неодолимое желание узнать всё и обо всём поговорить. Я надеялась хоть на какой-то разговор, думала, что этот кто-то, наименованный неким Эрвином, мне всё объяснит, посвятит меня в реальность бытия этого мира, однако тот лишь молчал, а я от той чуши, что вертелась у меня в голове, чуть ли не с ума сходила. Всё было таким странным, неумолимо пугающим и отталкивающим. Меня глушило непонятное чувство, сковывающее, будто я находилась в слишком реальном сне. Не могла не то чтобы рот открыть, что-то давило на горло, било по языку током. Я должна была каким-то немыслимым образом набраться смелости, чтобы сказать хоть слово этому мужчине, спросить хоть что-то. Однако его явное превосходство меня в том же росте, весе и, соответственно, силе, больно упрекало за любую попытку прознать хотя бы что-то о том, куда мы идём и зачем в принципе. Сейчас даже самые глупые конспирологические рассуждения о всемирном заговоре почему-то стали вдруг отрицаться мною. Для всяких расправ и пыток моё скудоумие бы сыграло значимую роль: я ничего знать не знала, да ещё и всё что так быстро успело произойти путало мысли.        — Может, ты бы хотела узнать что-нибудь о титанах? А то тут все о них и твердят, а ты, видимо, и понятия не имеешь что это такое, — он внезапно остановилась в такой манере, как это делают лишь типичные убийцы американских фильмов — неожиданно и пугающе. Его голос среди закутанного в ночь городе и мёртвой тишины это не то, что могло бы приятно удивить. Это страшит. Вдобавок ко всему этому, свет уличных фонарей придавал этому Эрвину Смиту некой особой напускной атмосферности. А чего бы стоил лишь один его рост… Словно передо мной гора стояла, с таким каменным выражением лица, что и в коробку упрятаться можно было. И хоть каким бы он не выглядел мягким и милостивым, всё-таки мысль о том, что он с кем-то там может замышлять что-то такое, от чего бы волосы встали дыбом или кровь в жилах застыла. А всё-таки в смеркающей ночи главнокомандующий казался слишком уж суровым, слишком уж грозным и мрачным.       Но тот вопрос, что он так неожиданно решил задать, был, казалось, насмешливо-риторическим. Конечно же я хотела отчетливо иметь понятие о том, чем это является и почему вокруг о них только и говорили, но точно не в такой обстановке, хотя и шило в одном месте вертится о всём порасспрашивать и этим же всем нервы потрепать.        — Если я расскажу что это такое, ты поведаешь то, каким образом тебе удалость попасть за стену? — в ответ лишь моё молчание. Я не колебалась. Хотела чётко чуть ли не прокричать «Да, конечно! Объясните наконец-то что это всё за чушь такая!», но не смогла и слова произнести. Что со мной? Почему даже в таком сне я не могу ничего произнести, ничего хотя бы пискнуть, а опять только умолкаю. — Я не расскажу капитану Леви об этом разговоре. Такая «сделка» тебя устроит?       — Лучше объясните зачем вы это сделали. Мы знакомы? — в моём дрожащем голосе явно прозвучал нервный смешок. Я не верила тому, что только что случилось. Я была уверенна в том, что здесь, в этом мире, я никому не знакома, тут я никто и звать меня никак, а значит и родственников у меня нет и подавно.       — Не думаю, что мы родственники, хотя бы далёкие. Я сделал это только потому, что попросту не хотел допрашивать тебя, да и вообще долго торчать в полиции.       — Я не показалась вам какой-то… Странной? Подозрительной или опасной, быть может?       — Ты мне никакой не показалась. Ты не выглядишь так, словно ты что-то тщательно скрываешь от нас. Ты… ты действительно не уверенна в том, как попала сюда.       — Зачем же вы тогда сказали, что я ваша кузина? — наконец главнокомандующий повернулся ко мне. На его лице красовалась какая-то маниакальная ухмылка. Здесь явно что-то не так… Но я не понимаю, что именно…       — Дело в том… Моя мать всегда хотела себе дочку, так что я решил… Что это её порадует…       — Как глупо…       — Но не глупее, чем торчать в тюрьме из-за того что ты каким-то чудным образом попала за пракически пятьтидесяти метровую стену.       — Нет, в сравнении с этим, ваш поступок однозначно самый бестолковый, который я когда-либо видела. Мало ли я действительно окажусь каким-то врагом?       — Слушай, просто не заставляй меня жалеть о том, что я сделал. Для тебя тут будут только плюсы: бесплатное жилье, еда, да ещё и семья. Разве не здорово? — в этот раз он звучал как-то зло. Мои расспросы явно его раздражали, по этому я решила больше особо с ним не разговаривать.       — Но я всё равно не понимаю, зачем вам это всё, — ответной реакции я так и не дождалась. Эрвин помолчал, видимо, обумывая мою чрезмерную глупость и неспособность вразумиться в один единый раз, тяжело вздохнул и пошёл дальше.