Прежде чем я умру

      Прошло менее недели с тех пор. По правде говоря, пройти через все стадии принятия чьей-то смерти мне удалось. Это было труднее, чем могло показаться сначала. Глупое сознание то и дело пыталось убедить меня в том, что её всё ещё можно было спасти, виня меня во всех бедах этого мира, во всех проблемах, что настигнули Смита с появлением меня тут. Я прекрасно понимала, что всего лишь попросту накручивала себя, но ничего путёвого поделать не могла, лишь вновь плыла по течению череды друг за другом сменяющихся эмоций, что топили меня, не давая глотнуть кислород.       Утро. Утро, пропитанное знобящим холодом и хрустящей скользкой травой под ногами. За нашими спинами постепенно среди густой зелёной листвы деревьев, с которой до сих пор еле-еле падают оставшиеся капли дождя, скрывается каменный замок с виду средних веков, такой большой и мощный, и в то же время такой изящный. Это сооружение явно когда-то выполняло оборонительную роль для его прежних жильцов, а со временем превратилось в убежище для нескольких сотен солдат, которых так добродушно встретило с распростёртыми объятиями. В воздухе до сих пор витала влага, щекочущая нос, роса на ещё мокрой после дождливой ночи траве лишь как-то царапала открытые участки ног, от чего те немного зудели. Земля же под ногами, казалось, превратилась во что-то среднее между болотом и обычной грязью. Размякшая от многочисленных капель дождя, она словно пыталась затянуть в себя любого нежелательного гостя, что осмелился пробраться в чащу леса, заходя всё дальше и дальше и не обращая внимания на преграды, что удосужилась сотворить матушка природа: то ветка по лицу хлыснет, то птица какая-то пролетит слишком низко, то ямка резко под ногами окажется, и ты, чуть ли не упав лицом в грязь, начнёшь проклинать её всеми возможными матерными словами, которые случайно оказались у тебя в словарном запасе, будто ты их и берёг именно для таких случаев.       Спустя почти десять минут долгой и утомляющей ходьбы, во время которой ты чуть ли не каждую секунду был вынужден бороться за ботинок, который болото пыталось затянуть в себя, через парочку деревьев, что будто бы специально срослись в природную грациозную арку, яркие солнечные лучи позволили лицезреть словно сияющую поляну с многочисленными цветами, что так приятно лелеяли взор, так манили и притягивали к себе словно самый настоящий магнит. В воздухе повис слишком уж сладкий и приятный садовый аромат, будто бы я вновь оказалась в одном из тех цветочных магазинах, где всё пропитано таким запахом, что голова кругом идёт.        — Ступай, — приказывает одному из солдат, которого отправили вместе с нами ради безопасности, главнокомандующий, предварительно взяв у него лопату. Сегодня мужчина был в необычайно приподнятом настроении, словно светился и излучал оптимизм, хотя снаружи казался всё таким же холодным и невозмутимым.        — Но, сэр, — чуть замявшись, солдат бросает на меня укоризненный короткий взгляд, а после так же бесстрастно продолжает: — Мне приказали сопровождать вас, чтобы ничего не случилось.       Этот молодой человек был одним из тех двух друзей, что первыми любезно встретили меня ещё за стенами этого государства, а потом вовсе куда-то пропали, словно оказавшись ни при чём. Кажется, этого звали Флавьен. Не сложно было вспомнить по его выдающейся причёске, что прошла все круги ада Данте. Светло-каштановые волосы, покрасневшие от явного недосыпа глаза, лёгкая небритость, худощавое телосложение и подозрительно бледная кожа — этот юноша скорее походил на какого-то уставшего вампира, чем на живого человека.        — Уверяю тебя, Уивер, всё будет отлично, если ты на минутку нас оставишь, — мужчина обнадёживающе улыбается ему, а тот лишь корчит из себя непоколебимого, продолжая настаивать на своём. — Я разве когда-то тебя подводил?        — Нет, сэр! — юноша тут же испуганно отдаёт честь, стоило Смиту сделать шаг к нему на встречу. — Так точно, сэр! Позвольте отлучиться!        — Конечно, иди, — мужчина вновь одаряет солдата улыбкой уголками губ и, как только Флавьен наконец-то удаляется за первой парочкой деревьев в сторону убежища, всё-таки оборачивается ко мне.       А меня снова очаровала безупречно чистая синева небесной глади, расстелившаяся над облаками после нескольких часов непрерывного дождя. От былой серости не осталось ни следа, лишь несколько тёмно-серых туч, что походили скорее на просто грязную сладкую вату, которую уронил неуклюжий ребёнок, чем на сгусток мельчайших капель воды. Солнце приятно светит в глаза, всё же заставляя протянуть к нему руку, закрыть его ладонью и наблюдать за рассеивающимися ослепляюще золотыми лучами, что плавно пропускаются меж пальцев. По сравнению со вчерашним поздним вечером, это утро — действительно одно из лучших, пускай и такое мокрое и холодное.       В руке я всё ещё сжимаю грязную и заляпанную чужой кровью кофту, с каковой мы сегодня должны провести некий ритуал, который мне предложил Смит, дабы успокоить не только мою, а его совести, дабы похоронить, отпустить и подарить вечный покой, за каким, как ни странно, я когда-то погналась…        — Прекрасная погода, — комментирует главнокомандующий, с силой загнав лопату в рыхлую землю. А ведь действительно, погода сегодня отличная, если сравнивать со вчерашней ночью и её ливнем.        — Поддерживаю, — скупо подтверждаю я, всё же отведя взгляд от гипнотизируещего неба. Я лишь медленно прикрываю глаза, подставляя лицо тёплым лучам солнца, блаженно вдыхая приятный свежий воздух и будто на несколько минут теряясь в своих собственных мыслях, таких к удивлению чистых и не перемешанных, таких ясных и чётких, каких я будто уже давно не видела, я вновь ощущаю себя невероятно легко, словно способной на всё.

Давненько я не чувствовала отсутствие тревоги…

       — Ну и? — доносится голос Смита прямо рядом с ухом, на что я толком и отреагировать нормально не смогла, всего-то испуганно вздрогнула, поспешив как можно быстрее отпрянуть и отпрыгнуть, словно напугавшийся кролик. — Неуж-то тебя так небо заворожило?       Мужчина становится рядом, запихнув руки в карманы, и всматривается туда же, куда и я, пытаясь хоть немного понять, что же способно так завораживать, — голубую высь над деревьями, мягкими облаками и над умиротворённой стаей птиц, что так удачно пролетела в нашем поле зрения сейчас. Ветер, плавно спускаясь с самых верхушек деревьев, мягко завывает где-то меж их стволов и, незаметно для всех, будто разбившись о нас со Смитом, с силой задевает мои волосы, ерошит те и лохматит, пока я лишь вновь полной грудью вдыхают приятный весенний и прохладный воздух.       Мы вдвоём стоим на месте, практически не двигаясь, лишь наслаждаясь пленящей идиллией в одном из самых прекрасных её проявлениях, словно понимая друг друга и проникаясь эмоциями через невидимые пути, даже не разговаривая, не касаясь и, даже сами того не замечая, начинаем улыбаться.        — Ну, продолжим? — спрашивает Эрвин, вытаскивая меня из рабства бесконечного потока мыслей, совершенно не связанных между собой. О чём я думала всё это время? Наверное, о том, чем занимается этот Развед. корпус, а может, о птицах, что так вольно летали по небу, совсем не переживая ни о чём… У них нет проблем, они свободны от бремени; может, [я думала] об этом лесе, что хранит в себе бесконечное множество загадок, которые я не в силах и за всю жизнь разгадать, может, тут даже смогла поселится какая-то ведьма, которой чужда цивилизация, которой чуждо общество, каковой, возможно, я бы с радостью стала, будь у меня хоть какой-то выбор.       Я вновь смотрю на Смита, но вместо серьёзного мужчины с суровым, но таким добрым и ласковым взглядом, я лишь вижу перед собой взлохмаченного непонятно кого, такого забавного, что меня впервые за долгое время пробирает на смех. Предо мной совсем не тот, кого я когда-либо видела, не тот зачёсанный и безупречный во всём блондин, чьи волосы, наверное, укладывались веками, если не часами, у этого Эрвина они были разлохмаченными, а несколько прядей стояли дыбом, удачно сотворив ему самые настоящие что ни на есть рожки.        — Вы… — я пытаюсь сказать хоть что-то, но вместо этого лишь хохочу ещё сильнее, тыча в мужчину пальцем, словно маленький ребёнок. Как глупо, но зато весело, хотя и совсем немного…        — Что? Что такое? — главнокомандующий, вместо раздражения или агрессии, которая часто присуща взрослым в подобных ситуациях, лишь как-то искренне то ли удивляется, то ли пугается, не понимая, что меня сейчас в нём может веселить. Мужчина быстро осматривает себя с ног до головы и, всё же добравшись до причёски, нащупывает два стоящих рога из волос. — Ах, ты из-за этого?        — Да, простите, — я вытираю рукой подступившие из-за смеха слёзы, и, немного успокоившись, выравниваюсь, чтобы виновато смотреть на разъярённого мужчину, какового планировала встретить мигом позже перед собой, но вместо этого Эрвин лишь тепло улыбается и аккуратно ерошит мои волосы. Хотя какое аккуратно, он, явно решив отыграться на мне, чуть ли не сооружает на моей голове птичье гнездо.        — Я, кстати, закончил уже.        — О, правда? Когда вы успели? — я, попытавшись использовать собственные пальцы как расческу для образовавшегося неудобства — распатланных волос, заглядываю за спину Смита, где виднеется небольшая кучка свежевыкопанной земли, а рядом и небольшое углубление, которое, с такого расстояния, опять же разглядеть достаточно проблематично.        — Пока ты на небо глазела, — что ж, и то он верно подметил, с понятием времени у меня сущие проблемы.       Мы быстро оказались у небольшой ямки, выкопанной Смитом, куда, по нашему небольшому и очень секретному плану, мы хотели закопать кофту, таким образом понять, простить и отпустить, частично забыть о мисс икс, ведь, как он сам и сказал, нам предстоит ещё много чего пережить, раз титаны стали хоть и малой, но частью и моей жизни, ведь его они давно поглотили целиком и полностью, не оставив ни единого шанса на выбор… Ни единого…       Грустно? Возможно. Больно? Однозначно. Единственная вещь что осталась от таинственной мисс — кофта и даже от той мы сейчас практически избавимся, а после ничего, что будет напоминать о ней не останется. Страшно? Конечно. Страшно забыть ту добрую женщину, прекрасную и ласковую, что всегда с теплом относилась ко мне. Будь я на её месте, я бы не хотела, чтобы обо мне вот так вот просто забыли. Да, это произойдёт ещё не скоро, но всё же… Когда-то и о нас забудут, но я буду стараться не забыть о ней, не потерять те воспоминания, что она успела мне подарить, и, каковых, к сожалению, ничтожно мало.       Слёзы больше не льются, лишь в висках снова гудит, пока грязный и местами порванный кусок ткани безмятежно падает в импровизированную могилу, а потом и вовсе присыпается сверху уже считай кладбищенской землёй, постепенно пропадая, будто стираясь из этого поверхностного мира.        — Я буду скучать по госпоже, — шепчу я, хотя на душе становится намного спокойнее и менее тревожнее, будто камень с плеч скинула, но всё так же гадко. Может, я действительно желала, чтобы и она была похоронена как и все люди, а не вот так вот оставлена и забыта под под рухнувшим домом.        — Называй её Вейрина, — мужчина резко вставляет самодельный крест из двух перевязанных тугим узлом палок в землю, словно разломав какую-то невидимую стену.       Я лишь бессильно оседаю на землю, прикрываю глаза и вновь делаю глубокий вдох. Внутри всё будто заныло, а где-то в груди что-то противно заскребло и заскулило, не давая толком-то и получить такой нужный кислород. Эрвин присаживается рядом, предварительно попытавшись максимально прижать рукой траву к земле, чтобы было хоть немного удобней, и смотрит туда же, куда и я — на две толстые палки, связанные между собой каким-то старым и местами подранным жгутом.        — Так значит, вот каков этот мир… — тихо шмыгнув носом, подытожила я, поджимая колени к груди. И снова я позволила себе сотворить нечто, что раньше не могла сделать из-за своих неких соображений воспитанности — медленно ложу голову на плечо Смита, а тот, вовсе не противясь такому, лишь гладит по плечу. Сейчас — это именно то время, когда я способна почувствовать себя по-настоящему хорошо, по-настоящему прекрасно, а всё, что было до этого — жалкая пародия на прекрасное…        — Конечно.

Покойся с миром…

***

      И вот мы вновь оказались перед всё тем же замком, всё таким же величественным и грандиозным. Сейчас, в отличии от утра, когда кроме нескольких дежурящих солдат и одного бродячего пса, что всячески жался к ногам какого-то парня, что лишь ласково гладил его за ухом, приказывая разные комплименты адресованы то его мягкой шерсти, то чёрным как бусинкам глазам, то миниатюрному ободранному хвостику, что по словам юноши символизировал его удивительную храбрость и силу; уже толпились люди, ожидая чего-то явно недоброго, кто-то закрывал солнце рукой, жалуясь на невесть что своему товарищу, который только и делал, что поддакивал ему.        — Что тут происходит? — я осмеливаюсь спросить Смита, легонько дёрнув того за рукав, словно маленький ребёнок, который боится, что его не заметят, потеряют из виду и не услышат.        — Ничего особенного, солдаты после тренировок вернулись, — достаточно лаконично и исчерпывающе отвечает мне полуоборотом мужчина, тут же ведя меня к толпе, где его уже ждёт некая небинарная личность в больших очках, закреплённых на её голове полосами тёмно-бежевой ткани, с толстыми стёклами и высоким неаккуратным конским хвостом.       Этого человека с первого раза нельзя было отнести ни к мужскому, ни к женскому, ни к ещё какому-то другому полу: довольно стройное телосложение, ничего особо выраженного: ни талии, ни груди, лишь широкие плечи и узкие бёдра, не указывающие абсолютно ни на что. Я вообще здесь его впервые видела. Хотя да, где я могла его увидеть, если почти всё время проводила то в кабинете главнокомандующего, то опять там же, пытаясь с помощью Эрвина выучить эти непонятные иэроглифы, натыканные почти на всех страницах той энциклопедии, которую мужчина приобрёл ещё в Тросте, и лишь изредка выбиралась наружу, и то только по особой нужде.        — Добрый день, — резко доносится громкий и очень странный голос незнакомца, такой высокий и одновременно какой-то низкий, и тот, как и Флавьен, приставляет ладонь ко лбу, ярко улыбаясь. — Разрешите доложить!        — Разрешаю, — между ними царит некая идиллия, один обращается слишком формально, другой, как-то сухо и коротко, хотя всё-таки удаётся уловить ту нотку, указывающую на их дружеские отношения, явно доверительные и достаточно крепкие.        — Отосланная часть корпуса для разведывательной работы в Тросте под командованием на подъезде.        — Благодарю, Ханджи, — и снова эта его присущая ему краткость с серьёзным и сосредоточенным взглядом, который он уже устремил на широкую тропинку перед толпой солдат, ведущую куда-то в глубь леса.       Я опять краем глаза взглянула на Эрвина, но не смогла отвести глаз. Что-то явно было не так… Его насупленные брови и еле прикушенная губа — главнокомандующий явно занервничал. Мужчина с силой сжимал лопату, которую минутами ранее очень упорно пытался забрать сопровождающий нас солдат, обусловливая это тем, что так будет проще. И ведь явно зря он с силой не отобрал ту у Смита, ведь сейчас она в намного большей опасности чем когда-либо. Под таким напором не только деревянная рукоятка сломается… Всё что угодно не устоит и повредится, если вообще не сокрушится. Такое напряжение, к счастью, продлилось не долго, пока в толпе не прошёлся тихий шёпот «Они уже тут», «Разведка прибыла» и т.д. И действительно, где-то в дали послышался множественный топот копыт, но какой-то огорчённый, и не предвещающий ничего особо хорошего, совсем ничего хорошего.       Вскоре и на видимый участок тропы, будто прямо из тьмы, ступили лошади, а за ними и повозки с солдатами, но тех было ничтожно мало… Подозрительно мало. Опять же, что-то было реально не так, и это чувствовалось только на каком-то интуитивном уровне, пока те не подошли ещё ближе, так медленно и раздирающе, позволяя разглядеть себя получше, но вместо этого лишь возникло желание закрыть глаза и не смотреть на этих солдат, видимо, единственных из выживших где-то там.       Все выглядели плачевно. Кто-то с головой, перевязанной бинтами, на которых виднелись достаточно большие бордовые пятна крови, что успела просочится из, возможно, открытой раны, кто-то с повязкой почти через всё лицо, у кого-то были перемотаны жгутами руки и ноги, у других они вообще отсутствовали, третьи не подавали признаков жизнеспособности, лишь опирались на что-то (товарища, чудом уцелевшую руку, самодельные ходули или где-то добытую палку) с совсем потерянным взглядом, будто больше не находясь в этом мире. В нескольких повозках теснилось небольшое количество обычных граждан, таких же, как и я теперь. Все в грязи, крови, ещё непонятно в чём и такие испуганные, словно загнанные в тупик мыши, такие же, как и я…       Впереди же всех на коне ехал он — возглавляющий всю это бедную армию — капитан Леви, абсолютно ничем не отличающийся от них, с таким же полностью пустым взглядом и такого же печального и жалкого вида, словно тонущий в пучине бесконечного ужаса, без возможности выбраться, без возможности глотнуть свежий воздух и развеяться.       Они все, вся эта горстка еле дышащих военных, вызывают лишь сплошное сочувствие, разочарование в чём-то нечётком, но никто из всей толпы зрителей, наблюдающими за маршем практически мёртвых, не закричал, не воскликнул и не возмутился, мол, на что идёт, например, государственное финансирование, на неудачи? На бессмысленные и ненужные смерти солдат нашей армии? Вместо этого они лишь решили сохранить нейтралитет, промолчать и не выказывать своего явно неуместного тут возмущения. Может, кто-то бы и хотел поднять словесный бунт, но не решился, не сумел противостоять такой подавляющей атмосфере.       Я оборачиваюсь к Смиту, ожидая увидеть там всё то же, что немного ранее колко врезалось в мою память — он был нервным и явно переживал за тех, кого отправили, считай, на смерть, просто для того, чтобы проверить обстановку в оккупированном городе, но вместо этого не вижу ни единого следа его былого присутствия. Он будто испарился, оставив меня практически один на один со своими эмоциями и ощущения полной потерянности в чужом обществе.       Я кручусь вокруг собственной оси, пытаясь заметить хоть что-то, что бы означало, что он ушёл ещё недалеко, хотя бы шлейф пыли, но и ту среди множества чьих-то ног заметить было трудно, поэтому оставалось лишь вглядываться в блондинистые макушки каждого солдата, пытаясь определить главнокомандующий это или нет. И поиски, к счастью, продлились не долго и заприметить золотистую мужскую голову, явно возвышающеюся над другими, как оказалось, было достаточно легко.       Он быстро удалялся, явно куда-то спеша. Сильно спеша. Чересчур сильно спеша. Всучив первому попавшемуся воину лопату, мужчина спешно направился к только что спешившему капитану, что в подавленном состоянии поправлял искривившееся седло на лошади. Повозки, в отличии от предводителя этого каравана, двинулись дальше, скрываясь за углом каменного сооружения, послужившего Развед. корпусу отличной защитой и уютным ночлегом на неведомо сколько ночей.        — Леви, твою мать, — таким разъярённым я видела Эрвина впервые. Он, практически одним шагом преодолев заметное расстояние между ним и капитаном, вцепился тому в воротник, резко подымая его, от чего тот лишь с перепугу беспомощно цеплялся носками за землю, так быстро отдалившейся от него. — Какого чёрта?        — Ты что творишь? — капитан, мигом придя в себя от того, что его застали врасплох, с лёгкостью ослабляет хватку Смита. Смотрит на него, не тая в себе большого непонимания, и, отряхнув свои плечи да поправив помявшеюся горловину, продолжает: — С тобой вообще всё в порядке?        — Какого чёрта ты без моего ведома отправился с солдатами в Трост?! — мужчина переходит практически на крик, а выступившие от видного напряжения венки на лбу свидетельствовали о его крайне нервном состоянии. Это было как бушующее море, и неизвестно что можно было ожидать от него. Такого злого я его ещё никогда не видела. — Ты потерял фигову кучу армейцев! И всё для чего?! Чтобы разведать обстановку?!        — Эрвин, ты явно не в себе, — Леви уже начинал злиться таким резким выходкам Смита, что явно был не в настроении выяснять что-либо. Он будто грезил какой-то чёткостью и слаженностью действий Развед. корпуса, о которой он должен был обязательно знать, но капитан не дал ему иметь такую возможность, оставив в полном неведении об операции.        — Да. Да, я не в себе, Леви. Ты позволил себе без моего ведома отправить в Трост солдат, чтобы просто проверить обстановку! Ты подставил не только себя, а и меня! Да всех вообще! Ты хоть понимаешь?!        — Я прекрасно это понимаю, Эрвин! Я прямо сейчас собираюсь объясняться перед Закклаем, до него же новости доходят быстрее, чем эти чёртовы лошади галоп делают! И если ты будешь продолжать в том же духе орать на меня, поедешь сам! — капитан, не выдержав явно для него нелепой ситуации, в которую его затянул разъярённый главнокомандующий, преодолел несколько преград в виде громадных солдат, что тихо стояли рядом, делая вид, что что-то разгружают, но так ясно показывая, что они здесь чтобы подслушать эмоциональный диалог между капитаном и Смитом — высокопоставленными «главарями» частей развед. корпуса.       Леви одарил меня крайне недовольным взглядом, когда мы случайно столкнулись почти прямо перед входом в «убежище». Тот был крайне раздражён, хотя старался сохранять нейтралитет ко всему вокруг происходящему. Он явно похрамывал на правую ногу, местами чуть ли не таща её за собой, но я, даже не пытаясь влезть во всю эту ситуацию и понять, что всё-таки произошло, хотя это было достаточно ясно — капитан Леви просто не дал знать Эрвину о намечающейся операции, поспешила к Смиту. Мужчина всё так же стоял на месте, уныло разглядывая оставшиеся покрасневшие следы от жесткой рубашки капитана.        — Дьявольский поступок, — бормочет он, заправляя золотистую прядь, выбившуюся из общего строя за ухо. Сейчас он расстроен и менее, хотя, скорее, совсем не зол. — Можно было решить всё спокойно, обсудить, а я наорал…       Мне не остаётся ничего, кроме как поддерживающе кивать.        — Я перегнул палку, — возможно. — Я поступил неправильно, — тоже да. — Я слишком распереживался за него и за тех солдат, что он умудрился прихватить с собой, — вполне вероятно. — Я сглупил, — я только киваю. — Мне надо извиниться.       Не успеваю я добавить, что, мол, возможно да, вы переборщили и это так, вам действительно стоит помириться, хотя опять же, явной обиды в капитане я не учуяла, он скорее был зол, чем чувствовал себя каким-то образом задетым, как главнокомандующий умудряется с неимоверной скоростью унестись прочь, оставив меня одну со своими мыслями на счёт этой всей ситуации, что так глупо сложилась.       Их взаимоотношения… Такие странные. Сначала один переживает, а другой, напротив, совсем нет, а потом наоборот, и так не предсказуемо… И с виду эта их дружба не такая, как у других, не такая, каковой я её представляла и не такая, какой её показывали в разных фильмах. Там она позитивная и весёлая, что кажется, будто эмоции полностью переполняют друзей в особые моменты, а тут… Тут она, вероятней, строилась не на долгой тропе проб и ошибок, а совсем на другом… На доверии и уважении. Они явно оба боятся потерять друг друга, но чётко не выражают этого, они переживают за друг друга и ясно дают понять, что определённо не любят, когда кто-то из них подвергает опасности себя, и не только себя, а и ещё кого-то, например, тех же солдат. Пускай и повздорят моментами, но уважение и доверие к друг другу не пропадёт, не потускнеет и не погаснет.        — Поругались что ли? — доносится чей-то голос рядом. Это был или была Ханджи, который недавно доложил или доложила новость, что разозлила Смита. Внешне это был самый обычный человек, но повадками явно выделялся среди серой массы сослуживцев. Он ярко улыбался и не скрывал своего какого-то артистичного удивления, был забавным и хоть немного, но поднимал настроение.       Я лишь молча киваю, продолжая смотреть в ту сторону, куда только что ушёл главнокомандующий. Так странно себя чувствую, словно начинаю что-то замечать и у меня так резко резко, как и мгновенно загоревшаяся лампочка, возникает диковатая идея. Эти солдаты выглядели так, словно им вовремя не была предоставлена первая помощь. Хотя, я даже не сомневаюсь, военных врачей полным-полно здесь, но всё же… А если всё-таки…        — Простите, Ханджи, — собравшись со всеми силами чуть ли не выкрикиваю я, на что лишь получаю крайне удивлённое «А?». — Я хочу вступить в Развед. корпус!        — Ой, ну ты загнула конечно, — Зое только хохочет, а потом, успокоившись, ещё раз спрашивает, уверена ли я, на что всего лишь киваю. Не зря ведь заканчивала колледж, а потом и на медицинский поступила. Удачно сложилось, что именно тут, в этом мире, полном всякой жестокой всячины, я решила испытать свои способности. — Ну, слушай, ты родственница главнокомандующего… Да ещё и спец. подготовку за неделю не пройдёшь, её ведь годами проходят, а тут так мало времени. Да Эрвин меня просто сожрёт!        — Нет, вы не так поняли, — я пытаюсь унять его или её. Этот человек стал слишком громким, ещё невесть откуда Эрвин пронюхает, тогда мне совсем крышка… — Я хочу быть военным врачом и помогать солдатам!        — Действительно? Это похвально, но на такие должности, которыми мы распоряжаемся. У нас уже трое за небольшой период погибло таких.        — А сколько всего их было?        — Трое и было. Просто, знаешь, мало кто хочет идти работать так, чтобы ты знала. Половина боится титанов, что и не странно, а остаток… Их больше увлекает истребление гигантов и слава, нежели постоянная морока с ранеными.        — Ханджи, ну пожалуйста, позвольте.        — Да кто ж откажет. Просто, знаешь, приятней умереть от рук какого-то симпатичного титана, чем от рук главнокомандующего, если он вообще узнает, — Ханджи на мгновение задумывается, а после, как-то более задумано, продолжает: — А он узнает же.        — Серьёзно?        — Да, серьёзно. Таких добровольцев с руками оторвут. А мне как раз и помощь нужна была в медпункте. Как ты вовремя со своим безмерным желанием людям помогать! — Зое довольно взглянула на меня, но, видимо поняв по моему лицу, что последнее изречение было уж слишком преувеличено, добавила: — Ладно, не драматизирую.