Прежде чем я умру

      Ночь, казалось, выдалась ещё хуже, чем день, пускай и такой насыщенный различными событиями: приятными, и не очень, радостными, и до жути печальными, ужасными, и самыми яркими, что так резко произошли за столь короткий отрезок времени. Несколько повозок, выстроенных в ряд, тихо поскрипывали под тяжестью всех уместившихся в них людей, в плащах из плотной тёмно-изумрудной ткани. Вокруг одни луга да поля, простирающиеся куда-то вдаль на несколько километров, и ничего больше, кроме как парочек одиноких деревьев, спокойно разместившихся то тут, то там. Было темно: на небе можно было разглядеть всего парочку звёзд, небрежно рассыпанных на бесконечное тёмно-синее полотно ночи. Холодный ветер ласково задевал одежды пассажиров, а те лишь недовольно кутались, пытаясь спрятаться от надоедливого проказника, что так нагло пытался нарушить их бесценный покой, что и так, вероятно, достался им впервые за долгий период. Кто-то уже давно посапывал, будучи убаюканным таким спокойным темпом езды, а кто-то всё ещё бодрствовал, активно обсуждая предстоящую поездку в «убежище» некого развед. корпуса. Несколько раз я даже ловила на себе их взгляды, наполненные абсолютным недоверием. Не сложно было и догадаться, какого мне было. Я чувствовала себя будто не в своей тарелке, что и не особо меня удивляло. Сидеть среди профессиональных воинов, убийц тех отвратительных существ, было не особо легко, я всё ещё относилась к ним с некой опаской, будто думала, что и человека убить для них не окажется какой-то особой проблемой. Меня до сих пор знобило, а тело иногда ноюще вздрагивало не пойми от чего, то ли мне было холодно, то ли переизбыток нервов всё-таки дал о себе знать. К слову, истерика быстро сменилась на полное отсутствие каких-либо эмоций, оставив за собой только лишь какую-то отдалённость от этого мира. Лицо, после долгих рёвов будто и совсем онемело, руки тряслись, а тошнота, к счастью, давно прошла, от чего стало намного легче.       Сдавалось мне, чем дальше мы отъезжали от Троста, тем спокойнее и лучше мне становилось, тем сильнее я забывалась, и тем безвозвратней гипнотизировалась какими-то определёнными участками на горизонте, что так упёрто забирали всё моё внимание. Мысли уплывали куда-то вдаль и становилось как никогда спокойно и безмятежно. Воспоминания недавних событий тщетно пытались всплыть в мысленном взоре, но всё оказывалось особо неудачным. Смерть женщины, которую, как оказалось, я ложно воспринимала за мать Эрвина, отошла куда-то на второй план, как и головная боль, все те незнакомые существа тоже перестали вызывать у меня ужас, я скорее снова перестала испытывать что-либо на неопределённый срок, впала в какое-то состояние безмерного притупления, не замечая вокруг никого и ничего, лишь всё глубже погружалась в бесконечную темноту и слабость, что вмиг окружила меня, когда глаза практически смыкались, соблазняя меня возможностью насладится сладкими снами с самыми разными сюжетами, какими я только пожелаю.        — Всё в порядке? — неожиданно где-то рядом раздаётся басистый голос Смита. Тот, всё ещё находясь на лошади, как и несколько других его «сослуживцев», осторожно приблизился к повозке. В жёлтом свете фонаря, который он держал в руке, главнокомандующий выглядел ещё более уютно, чем когда-либо, но его присущая строгость так никуда и не улетучилась, она будто приелась к нему и всё никак не отставала.        — Да, — сухо отвечаю я, всё сильнее зарываясь в мужское пальто. В его присутствии я чувствовала себя той ещё дурой и, вероятно, поддаться в тот самый момент собственным эмоциям было ужасно глупо. Эти люди, возможно, повидали на своём веку немало всякого, а я тут рыдаю над бездыханным телом человека, к которому только недавно начала привыкать, да что там… Я недавно начала это осознавать… — Извините, — снова подаю предательски дрожащий голос.        — Ничего страшного, — будто прочитав в моих мыслях все возможные сожаления, Эрвин одаряет меня тёплой улыбкой и тут же ускакивает куда-то вперёд, оставляя за собой шлейф витающей в воздухе пыли, что быстро поднялась от топота копыт, нечёткую тоску и горечь, что мигом пробралась в сознание, окрасив его тускло-голубыми красками.       По телу вновь проходит некий электрический заряд, а вмиг отяжелевшая голова плавно опускается на колено, в такой момент кажущееся самой подходящей в мире подушкой. Глаза медленно закрываются, а всё вокруг постепенно утихает, гаснет и меркнет. И вот… Практически заснув, в глаза начинает светить что-то очень яркое, постепенно заменяющее густую темноту, что быстро пробуждает от лёгкого дрёма, давая ощутить самую настоящую бодрость, возникшую из ниоткуда. Холод уже не чувствуется, оставив после себя только тепло, ласково касающееся кожи. Чей-то приятный женский голос рядом умиротворённо насвистывает какую-то спокойную мелодию, кажущейся такой знакомой и в какой-то степени уже родной, что постепенно отдалялась всё дальше и дальше, куда-то вниз, под ноги.       Я пытаюсь открыть глаза, но вместо чёткой картины перед собой, я ещё сильнее жмурюсь, словно маленький ребёнок, что недавно проснулся. Вокруг, в том месте, где я находилась, всё будто сияло, светилось и беспощадно слепило. Со временем, конечно, я всё-таки привыкаю к такому освещению, всё будто постепенно тускнеет, позволяя лицезреть окружение. Это был дом главнокомандующего, но он казался не таким, каким был всегда. Это было его какое-то странное отражение, мыльное, светлое и чересчур соблазнительное, будто созданное таким идеальным кем-то, чтобы заманивать в этот мирок таких, как и я, глупых и особо впечатлительных. Я очутилась в собственной комнате, которая вовсе и не была такой, какой она мне запомнилась. Весь дом будто отражал некий бежевый фильтр, наложенный на него, а внутри всё казалось нетронутым, целым и это вовсе не была та разруха, которую я недавно застала. Тут будто ничего и не произошло, словно меня вернули обратно в то время, когда ещё не появилась брешь в стене, когда не настал весь этот ад, когда было ещё спокойно, безмятежно и ничего не предвещало беды как таковой. Из окна не удается увидеть общим счетом ничего, только застилающий абсолютно всё туман, что будто светился, будто манил и излучал аромат ванили, что медленно расползался по небольшому помещению, наполняя его приятным запахом, не чересчур сильным, но и не самым незаметным.       Всё вокруг отдавало немыслимым теплом, а атмосфера, что стояла тут, была поистине прекрасной, способной вскружить голову практически любому. Где-то снизу послышались чьи-то очень знакомые торопливые шаги, что поспешно подымались вверх по лестнице. Мгновение, и уже слышатся стуки в дверь, лёгкие, элегантные и будто какие-то совсем и неживые. Я всё же решилась ничего не делать, всего лишь стоять на месте и с какой-то печалью разглядывать помещение. Сюда, к сожалению, я уже не смогу вернуться и, вероятно, смогу видеть только во сне. В реальности же кроме полной разрухи я больше ничего и не запримечу, лишь место, где могли обосноваться новые жильцы — ужасные существа, человекоподобные гиганты и просто омерзительные чудовища, что так кровожадно пожирали толпы людей для своего собственного удовольствия. У меня даже стали закрадываться сомнения: а не делают ли они этого не ради того, чтобы утолить свой голод, а ради простого удовольствия, подобно самым настоящим садистам? Их рожи в те моменты излучали блаженство, не присущее обычному человеку. Это наслаждение было поистине ужасным, они не довольствовались тем, что их желудки наполнялись человеческим мясом, им вполне хватало их криков и мольб о помощи, которые так ни к чему и не привели, лишь разжигали их и без того безмерный аппетит и желание убивать.        — Ты уже проснулась? — доносится голос из-за двери, а уже через секунду они плавно, со скрипом отворяются. В проёме появляется миловидная женщина, ещё не старушка, но уже в уважаемом возрасте. На лицо, как и всегда, мягко ложилось несколько тёмно-каштановых прядей с примесями седого волоса; а несколько еле заметных морщинок удачно манипулировало её выражением, делая его каким-то добродушным, приятным и улыбчивым; оно казалось таким всегда и создавалось впечатление, что она — самый настоящий лучик солнца в этом мире жестокости, а, может быть, даже и единственный…       Она всё так же стояла там, улыбалась и смотрела на меня так тепло… Так нежно, что мне захотелось просто побежать к ней, очутиться в её объятиях и расплакаться, рассказывая насколько сильно я успела соскучиться. Я бы стала извиняться перед ней сто миллионов раз, если не больше, за тот глупый вопрос, который, видимо, был для неё слишком уж болезненным и ранящим. Если это и сон, пускай уж и такой реалистичный, я не упущу возможности поговорить с ней, пускай и в последний раз, пускай и не так, как бы мне хотелось по настоящему. Мы не пропустим с ней по чашечке кофе или чая за милой беседой, мы не сможем ничего успеть, а я буду лишь мякнуть в её руках, рыдая так, словно это последний раз, а он таковым и будет, но ничего из этого мне не светит. Я продолжаю топтаться на одном месте, пока жгучие слёзы постепенно не заслоняют мне весь взор так, что всё размывается до такой степени, что остаются только нечёткие силуэты, в которых уже сложно узнать былые очертания комнаты и госпожи Смит.        — Чего стоишь? Идёшь завтракать? — эхом проносится не только по моему хрупкому сознанию, а и по будто опустевшей в один момент комнате, откуда будто пропала вся мебель, что осталась лишь гнусная пустота, так дразнящая и без того затуманенный рассудок.       Я прикрываю лицо ледяными ладонями, давая полную волю своим чувствам и эмоциям, вмиг захлестнувшим меня полностью с головой. В этом мире, в этом сне, ещё ничего не произошло, тут всё остаётся таким же невинным и лёгким, каковым оно было до прихода «нежити» в этот мир, в конце концов, тут жива она, из-за чего я бы и дьяволу душу продала, лишь бы остаться тут подольше, насладится всем этим сполна и не видеть тот весь ужас, всех тех людей в крови своих союзников, все те трупы, что так мгновенно засеяли поле битвы, лишь бы снова услышать её голос, лишь бы снова наслаждаться классикой с виниловых пластинок по вечерам, лишь бы снова…        — Крошка, ну ты чего? — спрашивает госпожа Смит, почти сразу же заприметив мои время от времени вздрагивающие от всхлипов плечи. Она быстро оказалась рядом, хотела уже обнять, но я решила поспешить, впечатавшись лицом в её грудь и обвив её талию руками. Женщина опешила на мгновение, но не стала отстраняться, ласково погладила меня по волосам, так же нежно улыбаясь, как она часто это делала задолго до этого. — Что стряслось? Ты до этого меня не обнимала ни разу.        — Я скучаю, — протяжно взвыла я, всё так же пытаясь утонуть в её сероватой рубашке, что так приятно отдавала её ароматом, который уже не только приелся к одежде, а и к моим мыслям о ней. Каждый раз, ненароком думая о этой женщине, я неосознанно вспоминала её собственный запах, такой прелестный, такой сладкий и спокойный, убаюкивающий и лёгкий. Возможно, раньше я сторонилась её, как и всех других. Все вокруг казались мне какими-то чересчур враждебными, или, как госпожа, чересчур любвеобильными, чересчур общительными и дружелюбными, что так часто раздражали меня. Тут всё казалось мне в новинку, поэтому я и не сразу поняла, как она уже умудрилась стать частью чего-то такого, что ещё и не совсем семья, но уже и не простые знакомые. Может, это всё её теплое ко мне отношение, а может… Может её старания хоть немного заменить мне мать, чтобы я не чувствовала себя так уж отстранённо, всё-таки увенчались успехом и я стала принимать её как кого-то родного, пускай и прошёл всего месяц…        — Я тоже скучала, — отзывается её мелодичный голос. Госпожа распускает волосы и собирает мои волосы в не тугой хвост, так трепетно и мило, что я захожусь новой волной слёз, сжимая её словно плюшевого мишку, которого я так упёрто не хочу отпускать… Не хочу терять… Не хочу прощаться, хочу всего-то ещё немного побыть с ним рядом, пообниматься, поговорить и рассказать свои самые сокровенные секреты, так по-ребячески и так безвинно.        — Правда? — я поднимаю на неё заплаканные глаза, из которых всё ещё льются солёные ручейки слёз, охлаждающие пылающие щеки. На меня уже не смотрит та элегантная женщина, пример настоящей леди, её распущенные густые волосы, закрученные на концах от долгой носки жёсткой причёски, отняли у неё с виду с десяток лет, сделав на вид её такой молодой и живой, такой неотразимой и великолепной. На мой вопрос она лишь кратко кивает, сильнее обнимая меня своими хрупкими руками, чьему примеру следую и я, вновь утыкаясь лицом в её одежду.       Улыбка сама непроизвольно появляется на зарёванном лице, а всё вокруг будто начинает вертеться словно юла, плывет и размывается пуще прежнего, словно моё зрение резко упало до минус девяти. Я прижимаюсь ещё сильнее к женщине, что так обмякла в моих руках и казалась уже какой-то неживой, простой куклой, которую я всё так же пыталась сдержать, пыталась слиться в единое целое, чтобы больше никогда не терять. То, что осталось от госпожи, словно ссохлось в тысячи раз, уменьшилось и по итогу пропало, оставив меня ни с чем. Я осталась сам на сам с собой, со своими слезами и просьбами вернуться, чтобы поговорить… Чтобы больше никогда не расставаться.       Сожаление… Вот что она оставила после себя. Я так и не извинилась за тот проступок, за те неосторожно сказанные слова, что могли её ранить… Какая же я глупая… Какая же я невнимательная и неосмотрительная…        — Поспишь тут одну ночку, — беззаботно бубнит себе под нос Эрвин, находясь совсем рядом. Что-то тёплое плавно накрывает меня, от чего я беззащитно жмурюсь и еле заметно вздрагиваю, когда меховидное что-то едва касается моей кожи, легко щекоча её. — Извини, что разбудил.        — Мы уже приехали? — спросонья спрашиваю я, будто и совсем позабыв те объятия, что в последний раз подарила мне госпожа Смит. Все мысли сами собой перекрутились, смешались, а затуманенный от резкого пробуждения рассудок чётко не мог воспринять абсолютно ничего, лишь понять, что сейчас ночь и мы находимся вовсе не на деревянных повозках, везущих нас прочь из «захваченного титанами» города непонятно куда, а в тёплой комнате, где царило полное спокойствие, наполненное неким дурманом, что снова и снова клонило в сон и отнимало любые силы, только зарождавшиеся в моём недавно пробудившемся теле.        — Давно уже, — Смит мягко приземляется на кресло напротив, параллельно как-то по-своему роскошно попивая горячий напиток из небольшой фарфоровой чашки, украшенной аккуратными рисунками светло-голубых лилий, что так прекрасно дополняли и без того великолепный вид главнокомандующего. Эти цветы были под стать его глазам, таким же выразительным и немного странным, отливающим бледно-белым оттенком. — Раз уж ты проснулась, я принесу тебе поесть. Все остальные уже давно поужинали.       Блондин поспешил удалиться, оставив своё то ли кофе, то ли чай, то ли что-то ещё, что всё ещё немного отдавало еле заметным паром, и скрылся за массивной дверью, что вела в какой-то коридор. В небольшой щёлочке, что открылась только на короткое мгновение, я отчетливо разглядела большие окна, открывающие вид на всё такое же тёмное небо, застилающее когда-то синий покров дня.       Такое проявление заботы со стороны Эрвина дало мне возможность получше разглядеть комнату, в которой я находилась. Это было некое помещение среднего размера, что явно служило по своему назначению чьим-то кабинетом. В воздухе витал лёгкий аромат крепкого кофе, а из окна, за большим резным «классическим» столом, что очень сильно напоминал писательский, за которыми подолгу сидели некие поэты и прозаики, пишущие на пожелтевшем пергаменте свои задумы и стихи, дул лёгкий ветерок, такой же лёгкий и пропитанный утренней некой ночной свежестью, согретой дневным солнцем. Неотъемлемой частью любого кабинета, как по мне, всегда были шкафы, набитые самой разной литературой. Эта комната не стала исключением. Такие громадные стеллажи стояли по обеим сторонам возле стен, создавая какую-то уютную атмосферу и чувство заполненности помещения, отсутствия нагнетающей пустоты, что испортила бы любой комфорт. Тут были как и толстые «учебники», так и совсем исхудавшие дамочки, а палитре их обложек, наверное, мог позавидовать любой начинающий художник.        — Тук-тук, могу войти? — доносится ласковый голос со стороны дверей. Я мигом оборачиваюсь, словно инстинктивно, будто ожидая увидеть там никого иного чем госпожу Смит, даже и не обращая внимания, что обладатель такого баса явно не женщина, а уж тем более не она, с её-то мелодичными и по-особенному завораживающими нотками. Накатывает внезапная грусть, прокатывающаяся по всему телу мучительной болью, так пробивающей на слёзы, так жгучие и без того уставшие глаза.       В проёме постепенно возникает тёмный рослый силуэт Смита, что постепенно, по мере своего небыстрого приближения, озаряется тускло-жёлтым светом от небольшой люстры, словно некое святое существо, невинное и чистое, спустившееся с небес ко мне чтобы искупить все мои грехи за то время, пока я бесцельно существовала в этом мире, обременяя его своей действительностью.       На самом деле, со всей этой суматохой, что неожиданно накрыла такой с виду пускай и не совсем сказочный мирок, но такой спокойный и с виду доброжелательный, наивный и невинный, всё вокруг казалось чрезвычайно печальным. Та доброта, которую резко стал проявлять главнокомандующий ко мне, та его ласковость, вдруг возникшая у него… Это всё было таким живым, таким честным и по-настоящему бремящим, истязающим и болезненным, что я сумела почувствовать себя ничтожно жалкой и несчастной, такой, каковой раньше себя совсем и не воспринимала, или просто не могла принять свою ничтожность… Неспособна помочь и лишь умеющая рыдать до хрипоты в голосе от безысходности, пока голова не начнёт болеть настолько, что каждый вздох будет таким режущим и колючим, словно в лёгкие ежесекундно тыкают иголками, что и дышать совсем не хочется… Хочется всего-то утонуть в слезах до без сознания, забыться лишь на мгновение и не чувствовать то горе, так бьющее по сердцу.        — Ты выглядишь слишком сонной, — как-то немного отчуждённо констатирует Смит, легонько закрывая за собой дверь ногой, ведь в руках красуется железный поднос с несколькими скудными блюдами, скорее выглядящими не особо аппетитными, чем те, что бы с радостью оказались в моём желудке.       И, кто бы сомневался, при виде пускай даже такой странной и чуждой именно мне, но всё же еды, у меня пробудился неимоверный аппетит, дремлющий ещё со скудного завтрака, что мне удалось в спешке проглотить, спеша хоть единожды прогуляться со своим теперешним кузеном, явно старшему за меня лет на десять, если не больше.       Возможно, я бы даже возразила, что, мол, я не такая уж и сонная, вам это всего лишь кажется, что я наоборот полна энергии и готова хоть горы свернуть, но нет же… Я действительно устала от той реальности, хоть и пробыла там относительно недолго, в которую меня погрузила жестокая матушка-судьба, решившая распоряжаться мной словно своей собственной игрушкой, дёргая за всевозможные ниточки и каждый раз закидывая меня куда ей вздумается, лишь бы глянуть, что случится. Она всегда создаёт временное ощущение покоя и умиротворённости, такой сладкой и желанной, такой прекрасной и драгоценной, которая в тот же миг разрушает самыми жестокими способами, что только смогла придумать. Тогда же мне лишь остаётся податливо плыть по течению, покорно принимая все события, что со мной происходили. В последнее время моей жизни в настоящем, я только и делала, что не перечила ей, пока не собралась с силами и не решила уйти из жизни, сбежать от проблем и спрятаться в бесконечном небытие, но вместо этого я лишь снова очутилась в не менее жестоком мире, где помимо людей существуют некие гиганты, с садистским пристрастием пожирающие людей. Возможно, поступила как настоящая слабачка… А может, как одна из сильнейших и храбрейших, что смогла решиться на такой поступок. Хотя… Я всё-таки склоняюсь к первому. Я всего лишь не смогла справиться с навалившим комом неприятностей, вмиг свалившихся на меня, словно снег на голову. Не справлялась, вот и решила улизнуть от них… Как глупо… И как паршиво, лишь при одном упоминании об этом.       Я поступила необдуманно, не подумав о родных… Как они отреагировали? Поняли ли меня? Что сделала мама, узнав об этом? Заплакала, а может и вовсе не выдала ни единой эмоции? Почувствовала ли она горе? Было ли ей больно? Было ли ей плохо? А отчим? Он явно не был сильно огорчён, лишь почувствовал незначительное облегчение с уменьшением количества ртов, которые нужно прокормить. В любом случае, я была законченной эгоисткой, что только и думала про свои проблемы, что в конце-концов выпилилась, не выдержав бремя простого существования.       Прошло и не так много времени, когда, учуяв резкий запах чего-то растительного, мой живот протяжно заурчал, закидывая меня в очередную неловкую ситуацию, что я вновь как-то по-глупому засмущалась.       На мгновение между мной и Смитом повисло молчание, пока он, без явного презрения или чего-то ещё, что моё тревожное состояние могло придумать, смотрел на меня сверху вниз. Я лишь растерянно мяла край мехового пледа, коим была совсем недавно ласково укрыта.        — Да чего ты, это обычное дело, — главнокомандующий прерывает молчание первым, вновь одарив меня ласковой улыбкой. — Сейчас перекусишь и не будешь такой голодной.       Мужчина аккуратно ставит поднос с едой на деревянный столик рядом с диваном, берёт оттуда две небольших тарелки и протягивает одну из них мне. В небольшой глиняной миске было совсем немного того, чем можно было даже и не насытится: небольшой кусок чего-то копчённого, скорее всего это было мясо, хотя и цвет его был непривычно тёмный, и овсяная каша, что тоже выглядела не особо презентабельно.        — Ты уж извини, может, ожидала чего-то более… Роскошного? — Смит явно заприметил моё еле заметное отвращение к местной еде, которое я пыталась спрятать за наигранной сонливостью, но, видимо, вновь выставила себя глупой. — Здесь, в военных сухпайках, еда не очень по качеству, но вкусная и сытная.        — Да что вы, не переживайте, — я специально напоказ начинаю заталкивать в свой рот еду, корча из себя самого довольного в мире человека, ловя себя на мысли, что снова веду себя как клоун, дура и просто глупый ребёнок, что не может до конца осознать реальное бытие всего происходящего и пытается отвести своё внимание с чего-то поистине ужасного на разные мелочи, даже не пытаясь повзрослеть, стать умнее и трезво оценивать ситуации без бурлящих эмоций, которые не в силах пока ещё сдерживать, ведь он попросту ещё не научился. В этом ребёнке вся моя суть, глупой девушки, что не умеет смотреть серьёзно на вполне реальные вещи, что ищет то, что будет ей интересней, и лишь способна строить из себя дурочку, лишь бы вновь не открываться людям и не давать им понять, насколько тебе сейчас паршиво, отвратительно и больно, что продолжает играть картину «Всё в порядке», какову совсем недавно разорвала в клочья. — Очень вкусно.        — Ну ладно, — с облегчением в голосе бормочет главнокомандующий, не спеша присоединяясь к поздней трапезе, такой размеренной и спокойной, словно это обычный день, словно всё в мире прекрасно и не существует того зла, ворвавшегося в жизни тысячи мирных жителей, будто всё как никогда прекрасно и дружелюбно…       Под неким гнётом нарастающего молчания, что вновь резко заменил тот короткий и немного неловкий диалог произошедший мгновением ранее, я опять смогла почувствовать себя необычайно спокойно, уютно и, главное, в безопасности, хотя некоторые эмоции всё так же не могли вернуться ко мне и вернуть меня в обычное состояние. Я время от времени вздрагивала, даже пускай ветра или сквозняка в помещении не было. Это было похоже на нервный тик, а что про эмоции… Что-то их блокировало, не хотело выпускать наружу, будто удерживало в клетке ужаса и страха, таившегося где-то в середине меня, когда я, словно уже и полностью смирившись с участью сего мира, находящегося под бесконечным притеснением огромных человекоподобных… Я до сих пор где-то в глубине искренне надеялась, что это всё не взаправду, хотя самим мозгом, разумом и сознанием, уже знала, что это — жесточайшая реальность, где люди безвиновно умирают от рук гигантов… Монстров и просто сущих демонов воплоти, что каждую секунду несут опасность всему человеческому виду…        — Это… И есть титаны? — произношу я тихо мысли вслух, вновь сосредоточившись на одной точке где-то на противоположной стене. Только сейчас начала работать логика, ведь до этого само слово титаны воспринималось мною совсем по-другому. Будучи достаточно начитанной о мифах, я была более чем уверенной, что так называемые титаны — некто иные чем божества, появившиеся на свет от неба и земли. Я не думала, что титаны — ужасные людоеды разных размеров.        — Что? — чуть не подавился Смит от одного упоминания тех самых тварей. Он явно был не в восторге о нововсплывшей теме для разговора, которую уж точно не мечтал поддерживать. Ранее главнокомандующий пытался как-то опустить её, лишний раз не обговаривать, да и вообще о ней не вспоминать, будто бы он боялся впустить нас с госпожой в этот мир, который всё равно радостно открыл мне свои объятия, в свою очередь поглотив с головой миссис Смит, будто Эрвин морозился, даже не пытаясь посвятить меня в этот мир, в котором, как он, возможно, уже понял, я была совсем лишней. До этого меня не существовало, я просто возникла из ниоткуда и заняла почти сразу отведённое себе место в обществе, на которое вовсе и не старалась претендовать. Я искала бесконечный покой, а наткнулась на жизнь под вечным страхом.        — То существо, что стояло тогда перед нами и чуть не накинулось на нас… Такое огромное и мерзкое… Очень похожее на людей… Это и есть титаны? — может быть, я бы и пришла к этому выводу намного раньше и быстрее, но почему-то именно за едой у меня промелькнула мысль об этом, заставив напрочь забыть о желании поесть, сменив его на отвращение.       Я лишь вновь вспоминаю то мгновение, когда в пару метрах от нас с главнокомандующим раздались гулкие шаги кого-то большого, что земля рядом аж содрогалась, поднимая всю возможную пыль вокруг, что так едко попадала в глаза и колола, а я только и пыталась что вытереть влажные глаза и без того грязным рукавом кофты, что подарила мне госпожа. Оно стояло рядом, практически неподвижно, лишь время от времени пошатывалось, с любопытством разглядывая нас. Гигант будто позволял нам ещё пару минут порезвится, прежде чем быть сожранными, словно мы — живое мясо, за которым ему только в развлечение наблюдать, и так же в удовольствие смотреть, как мы, будучи растерзанными практически до смерти, просим пощады, а эти существа, не понимая людской речи, пропускают вопли мимо ушей, продолжая свою недлительную трапезу.        — Домна, — мужчина, будто предчувствуя что-то неладное, притягивает меня к себе, аккуратно обнимая за плечи, так легко и нежно, словно боясь сломать один из самых драгоценных камней мира, будто бережа его от любого, пускай даже самого лёгкого, ветерка, да и тот будет способен разрушить нечто хрупкое и уязвимое.       Меня вновь пробивает на слёзы, но я лишь пытаюсь смахнуть их рукой и вернуться к изначальной мысли, что хотела донести, вновь возобновить речь, которая в моей голове казалась просто гениальной, а на деле я даже и слова вымолвить не могу, лишь заикаюсь и теряюсь среди букв, что вместо слов сплетаются в непонятные звуки.        — Это ведь они, да? Те, о которых вы говорили… О титанах, это ведь они? Те твари, что пробрались в город сквозь брешь в стене? Что безжалостно жрали людей? Из-за которых обломки от стены летели в разные стороны и в конце концов попали в ваш дом? Убили эту невинную женщину, вашу мать, — я вновь запинаюсь, шмыгаю носом, и продолжаю совсем не пламенную одностороннюю дискуссию. — Да я даже уже не догадываюсь, кем она вам приходилась… Всё в этом мире так запутанно, так странно и так чудовищно.        — Домна, — вновь повторил Смит моё имя, забрал у меня миску с оставшейся едой и поставил так же осторожно на деревянную поверхность небольшого стола. Мужчина ласково гладит мои плечи большими пальцами и с таким же трепетом пытается скорчить нежную улыбку, которая получается немного кривоватой. — Всё хорошо, Домна?        — Это же ведь они и есть, правда? — я, впервые позволив себе такую дерзость, нервно скидываю с себя руки Смита, но тот, как бы того не хотелось, не стал пытаться вернуть их в прежнее положение, лишь понимающе опустил голову, готовясь выслушивать тонну слов, которые в истерике я даже не смогу сложить в целостную мысль. — Те, кто пришли в город, разрушив стену, — они и есть титаны?        — Ты не знала? — вместо ответа на простой вопрос он лишь задаёт новый, а в его ровном размеренном голосе читается искреннее недоумение, будто это — аксиома, и не знать такое — позор; мой же, к несчастью, предательски дрожит, вовсе и не скрывая моё волнение, мой ужас и одновременную горечь.        — Как я могла знать?! — я взрываюсь возмущением, совсем позабыв о том, что кроме меня, в этом мире никто не знает о том, как я сюда попала, что я тут делаю и вообще что из себя представляю. — Я даже понятия не имела, что такое вообще существует, я не знала, что есть кто-то ещё, кто стоит на ступень выше человека в пищевой цепочке! Как по вашему я должна узнать об этом?!       Смит, немного оторопев, лишь томно вздыхает, не выдавая практически никаких эмоций. Складывается впечатление, будто я разговариваю со стенкой, что ещё больше раздражает и разжигает пламя гнева, в которое переросла недавняя горечь.        — Я… Я не жила в этом мире… чтобы знать о нём такое, — я вновь случайно даю волю эмоциям, закрываю лицо мокрыми ладонями и снова плачу, но слёз в этот раз ничтожно мало, будто я уже исчерпала все свои запасы и выжала из себя все соки. В висках лишь протяжно заныло, а по телу прокатился громом неприятный ток, что противно колол в кончиках пальцев.        — Извини, — лишь невнятно говорит Смит, всё так же сохраняя свою невозмутимость и сдержанность, что, мне кажется, всегда присутствовала с ним. Я снова посмотрела на него, такого спокойного, такого подозрительного и, в то же время, совсем невиновного во всех тех проблемах, пред какими теперь я должна выстоять и не пасть.       Он ведь всегда остаётся таким, даже если увидел смерть, даже если погиб один из его вероятно близких людей, именно из-за него я продолжала чувствовать себя в безопасности, даже когда один из титанов оказался в опасной близости, его спокойствие всегда показывало, что у него всё под контролем, даже пускай это было совсем не так — именно это уверяло, что всё в порядке, что всё будет хорошо, и ситуация явно на его стороне.       Сейчас же его поведение вызывало раздражение и возмущение, мол, реагируй хоть как-то, покричи или убеди меня в том, что я вновь ошиблась, вновь повела себя как дурочка или просто не смогла понять менталитет незнакомой мне страны.        — Вы… — я не успеваю договорить, как Смит ласково прижимает меня к себе, а я лишь вновь распускаю нюни, будучи расстроганной от такой заботы и вновь попав под тлетворное влияние нахлынувших излишних эмоций, которые из-за сонного состояния не была в состоянии в полной мере их контролировать. От Эрвина, как и всегда, источается аромат чего-то кофейного, такого дурманящего и успокаивающего, словно это ничто иное чем самая настоящая валерьянка, такая утешающая и усыпляющая, что лишь возникает потаённое желание вновь раствориться в этих тёплых объятиях, рассказать абсолютно обо всём, что меня так мучает, но я совсем не знаю что меня бремит… Что душу грызет, что так истязает и удручает…